Ночь

Два жёлто-зелёных глаза внимательно наблюдали за суетящимися мужчинами, таскающими коробки из технического туннеля близ Выжигателя. Их обладатель неторопливо и почти изящно затягивался сигаретой, осыпая пепел прямо себе под ноги. Сталкеры, — хотя, правильнее было назвать их диггерами, — потрошили оставленный много лет назад склад фанатиков. Докурив, мужчина лениво оттолкнулся лопатками от стены, щелчком пальцев выбросил фильтр за перила и встал у выхода, сложив руки на груди. — И ты, Гром, думаешь, он нам заплатит? — с нескрываемой хитрецой спросил он у Андрея Громовца, который в этот момент пнул пустую коробку подальше в угол. — Не думаю, Илюш, — Гром глянул на собеседника пренебрежительно. — Я уверен. Не начинай. Лучше спусти коробку Серому. «Илюша» пожал плечами, игнорируя просьбу Андрея, и вытащил из початой пачки новую сигарету. — Всё разом спустим, вы самое дельное-то достаньте для начала, — оскалился он. — А я думаю, что не заплатит. Они на своём острове совершенно нищие, живут от передачки до передачки этого благородного Ирбиса. Откуда у него возьмутся деньги? — У него связей в Зоне больше, чем сигарет, что ты за всю жизнь выкурил, — Гром шумно бросил очередную коробку прямо к ногам Ильи. — Докури и займись уже делом. Серёга, грузи! Скоро закончим. Внизу у старенькой, но крепкой зелёной «Нивы» стоял, засыпая на ходу, коренастый мужичок. Услышав собственное имя, он подскочил и метнулся к лестнице на склад, под которой ждали своей участи четыре ящика с непонятным ему содержимым — какими-то приборами, похожими на маленькие платы, устройствами покрупнее, ретрансляторами, инструментами. Илья подошёл к краю платформы, глянул вниз, стукнул пальцем по сигарете — пепел полетел прямо на Серого. — Ценный груз, аккуратнее, — невозмутимо прокомментировал он, наблюдая, как бесцветные снежинки приземляются на коротко стриженную голову. Сергей что-то неразборчиво буркнул, плюнул, подхватил ящик и понёс к машине, поместил в багажник. Перед Ильёй возникла вторая коробка. С ней Громовец обошёлся в тысячу раз аккуратнее. — Вот на это не дыши, — пригрозил он пальцем. — Хрупкая херня. Спустим на платформе. За эту штуку он точно отвалит дохренища бабла. — Да с чего ты решил-то? — недоверчиво покосился Илья. — Это ж просто какая-то дурацкая лампочка. — Это излучатель, — Гром чуть не закатил глаза. — Ты же с такой хренью работал, Илюш, ну. Не позорься. — Работали головастики, я рядом стоял, — Илья потушил сигарету о дверной косяк и бросил на улицу. — Я ко всем этим штукам в жизни не прикасался. И сейчас желания особого тоже нет. Глаза Громовец всё-таки закатил. Андрей и Илья откровенно не выносили присутствия друг друга, но обстоятельства предполагали совместную работу. Правда, сегодня работал только Гром, Илюша предпочитал бездельничать, стоя неподалёку, и чрезмерно много сомневаться в решениях лидера группы. — Только не запевай эту песню, умоляю тебя, Илюш, — Гром прикрыл лицо рукой. — Я устал уже. Напоминаю в десятый, или какой там, сто первый раз? Мы делаем работу для Фауста — Фауст платит нам деньги. Никаких других условий наши сделки не предполагают. Просто угомонись, Шустрый. Шустрый разочарованно скривил губы, метнул на Андрея грозный взгляд и со всей возможной осторожностью подхватил коробку с излучателем, чтобы разместить её на платформе для спуска груза. Она представляла собой кусок ржавой решётки с тросами на карабинах. Конструкция сомнительной надёжности, но альтернативы у ребят не было. Илья умостил на неё ящик с прибором, закрепил ремнём, окликнул Серого, чтобы проконтролировал процесс снизу: — Серёга, принимай. Осторожнее только, это очень важная хреновина. Когда платформа достигла земли, Илья слез следом и направился к машине. Он нескромно считал, что Гром и остальные справятся с коробками лучше самостоятельно, чем при его участии. Прикасаться к этому барахлу не хотелось. Было беспокойно, даже тревожно. Какая-то часть рассудка, не пропитая ещё и не высмоленная, вопила об исходящей от груза опасности. Шустрый предпочитал прислушиваться к внутренним ощущениям. Он был в корне не согласен со взглядами Грома, и был совершенно точно уверен, что технологии «Монолита» должны быть похоронены. Андрей же воспринимал все эти находки совсем не как напоминание о великом злодействе. Он видел их набитыми деньгами, а не железяками, разрушившими тысячу жизней. — Ну и куда ты свалил? — строгий голос Громовца выдернул Илью из размышлений. — Слушай, Илюш, я всё понимаю... — Ни хрена ты не понимаешь, Андрюш, — огрызнулся Шустрый. Глаза его зловеще блеснули в сгущающихся на Радаре сумерках. — Ты лезешь в вольер к беззубым бешеным псам и готовишься запихнуть им в пасти титановые протезы. Учти, что первой шеей, на которой они сожмут клыки, станет именно твоя. Андрей усмехнулся. — Поэт, — он покачал головой почти разочарованно. — Вот только ты зря так думаешь. Фауст держит всё под контролем. — Что этот чёрт слепой может держать под контролем? Стены, по которым наощупь передвигается? — Илья глубоко разозлился. Он шипел сквозь зубы как змей, готовый вот-вот налететь на Грома. — Всё и всех, — упрямо продолжил Андрей. Он стоял перед Шустрым с максимально невозмутимым видом, глядя ему прямо в глаза. Илья противостоять такому отпору не мог или не хотел, и закипал только сильнее. — Ты же умный человек, Илюш, полжизни в Зоне проработал с этими, как ты их называешь, «головастиками». Знавал некоторые секреты. Мы тут заговорили о псах, вспомнилось — я когда-то давно, ещё на Большой, услышал от приятеля одну фразу: «Дипломатия состоит в том, чтобы гладить собаку до тех пор, пока намордник не будет готов». Так вот, переложу её суть на текущую ситуацию — Фауст как раз плетёт намордник. Конечно, было бы куда проще собраться и штурмануть Дикий остров, всех разом перестрелять, но мы же милосердные, делаем ставку на то, что Бродягины пособники тоже люди и жить хотят. Пусть уж так, под присмотром, чем, не дай Зона, раз — и вновь «монолитнутся». — А ты в обратную сторону хоть разок подумал? — Шустрый пропустил горячие речи Грома мимо ушей. — Может, Фауст твой наоборот их «монолитнуть» хочет? И барахло собирает как раз для этого? — Мы с ним не три дня знакомы, Илюш, — отмахнулся Андрей. — Он знает, что делает. И хочет обнадёжить сталкеров тем, что «Монолит» точно никогда не вернётся. Для этого нужны средства покрепче, чем затворничество солдат Бродяги в неприступной крепости. Для этого мы здесь. Илья со всей силы ударил по капоту «Нивы». Осталась заметная вмятина, зато голова прояснела. Ему не хотелось больше спорить с Громом. Не хотелось ничего доказывать, пытаться заставить его подумать о чём-то, кроме круглых денежных сумм. Только вот последнее слово Шустрый предпочёл оставить за собой: — Если ты совершишь преступление, Зона тебе этого не простит, — напоследок бросил Илья, усаживаясь на пассажирское кресло. Гром остался стоять на месте с угрюмым видом, спешно выкурил сигарету и сел за руль. Серый и двое сообщников умостились на заднем сидении. Андрей включил хитрый детектор, прикреплённый к стеклу — на экране замигали красные точки, указывающие на аномалии. Завёл двигатель, тронулся. Ехали по ущелью медленно, долго и молча. На подъезде к территории завода «Росток» тишину нарушил один из мужчин сзади: — Вы опять разосрались из-за херни? — он обращался к Грому и Шустрому, поглядывая в зеркало заднего вида на хмурое лицо водителя. — Едем как на поминки. Что на этот раз вас завело? Шустрый махнул рукой. — Ничего нового, только упрямство Андрюши, — развязно ответил он, рассматривая пейзаж за бортом. Громовец резко дал по тормозам. «Ниву» дёрнуло, пассажиров тряхнуло, кто-то из сидящих сзади выматерился. В багажнике зазвенели металл и стекло. — Сейчас допиздишься, — пальцы Андрея крепко сжимали руль. Шустрому было бы очень нехорошо, окажись они на его шее. — И пойдёшь пешком. Как раз будет время проветриться, подумать, что иногда стоит заткнуться первым. Илья тяжело выдохнул и крайне медленно повернул голову к Андрею. На его лице лежала тень угрозы. — Так заткнись и едь дальше, — равнодушно то ли предложил, то ли потребовал сталкер, и отвернулся обратно. Гром ничего не ответил, сжал зубы до скрипа и поехал, огибая искрящуюся по левую руку «электру». Через несколько часов «тихой» езды группа добралась до Дикого острова. Подъехали как можно ближе со стороны Свалки, оставили машину на берегу, разгрузили. К счастью Грома, излучатель доехал целым. Ящик с ним он взял себе. Уровень воды заметно упал, земля подсохла, и пройти до ворот Убежища сталкерам удалось без лишнего напряжения. Внутри за решёткой их уже ждал Фауст, но открывать замок не спешил. — Ну здравствуй, брат, — кивнул Гром, мягко опуская ящик на землю перед порогом. — Не рад гостям? — Что в коробках? — с сомнением уточнил полденец, совершенно не церемонясь с прибывшими. Он стоял недвижимо и смотрел на группу с самым неприкрытым равнодушием. — Какие-то устройства. Пара непонятных датчиков. Хороший набор инструментов для ваших техников. Ретрансляторы. Излучатель, — спокойно перечислял Гром, наблюдая за эмоциями Фауста. На последнем слове тот на мгновение оживился, приподнял голову. — Деньги будут на твоём счёте к обеду, — по-прежнему безучастно сказал он, отпирая замок. — За мной, заносите. Он открыл решётку, впустил в туннель сталкеров и закрыл за ними проход. Мужчины прошли мимо сидящих у стены полденцев — Луч опустил голову Молоту на плечо, оба дремали. Фауст окинул их беглым взглядом, выражающим непонятно что. Группу встретили Дубный, Серп и Фома. — С возвращением, — улыбнулся Семён и принялся осматривать содержимое коробок, поставленных рядом с ним. — Спасибо, всему найдётся применение. А инструментам особенно будет рад Хорс. Дубный недоверчиво покосился на ящик с излучателем, поставленный поодаль от остальных, но не смог распознать устройство. Фауст, заметив его растерянность, подхватил разговор: — Дикий остров не забудет вас, — он едва различимо улыбнулся и сделал несколько шагов к выходу, оборачиваясь — давая понять, что гостям пора убираться вон. — Я провожу. Отнесите всё в Убежище. Фома с Серпом молча подхватили ближайшие ящики и понесли на базу, Дубный переступил с ноги на ногу, посмотрел вслед уходящей группе и присоединился к братьям. Ящик с излучателем он трогать почему-то не стал. Мысль проверить его возникла и тут же ускользнула, словно её и не было никогда. У самого выхода Фауст похлопал Грома по плечу. — Спасибо за помощь, брат, — сказал он, водя слепым взглядом по лицам сталкеров. Задержался на хмуром Илье. — И всем вам. Гром кивнул. Остальные, за исключением Шустрого, последовали его примеру. Шустрый не слушал, о чём говорят Гром и Фауст, он сосредоточился на единственной бьющейся в голове мысли: «Нужно предупредить Бродягу. Подать знак. Но какой?..» Он нутром ощущал угрозу, исходящую от Фауста. Тот точно не был тем, за кого себя выдаёт. Точно не был... нет, он предан Бродяге. Предан «Полудню» и его миссии. Какие могут быть сомнения? Он ведь, Илья, ничего о нём не знает. Видит второй раз в жизни. Рано делать какие-то выводы. Хотя в Зоне зачастую две короткие встречи — самое то для выводов. Но всё-таки нет, рано. Колкая мысль мягко растворилась в пустоте, которой наполнилась Илюшина голова. Ему стало очень легко и свободно, совсем не тревожно, не страшно. Наоборот, появилось какое-то внутреннее удовлетворение, стоило внимательно посмотреть в честные белые глаза. — Что-то ещё нужно? — вдруг спросил Шустрый с очень вовлечённым видом. Гром неверяще покосился на него, хмыкнул, но перебивать не стал. Фауст улыбнулся широко, почти искренне. Только никто не догадывался, что на самом деле означала эта его улыбка. — Я дам знать. На этом всё, вам пора, — полденец дождался, пока последний из группы покинет туннель, и закрыл решётку. — Может, ещё увидимся. Не уверен. Последних его слов сталкеры Грома уже не слышали. Они поспешно, словно гонимые, возвращались к «Ниве». А Фауст, коротко посмотрев им вслед, направился к Убежищу. Поравнявшись с Молотом и Лучом, он снова взглянул на них, только теперь в его взгляде читалось что-то подобающее презрению. Молот пробудился от ощущения чужого присутствия, осмотрелся, но увидел только спину удаляющегося Фауста. В сознании почему-то не было ни мысли, лишь лёгкое головокружение. Он почувствовал тяжесть на плече, мягко повёл им и разбудил Луча. Тот непонимающе похлопал глазами, нахмурился, посмотрел на Молота с немым вопросом. — Я не заметил, как уснул, прости, — попробовал оправдаться Молот, поднимаясь с места. Луч зевнул, встал следом, закинул ремень автомата на плечо. Они продолжили нести службу. Шустрый забрался на капот «Нивы» и с задумчивым видом закурил. Гром присоединился. — Что думаешь? — спросил Андрей, выдыхая горький дым. Илья почувствовал, как в затылке что-то кольнуло. Туман рассеялся. К нему постепенно возвращалась способность самостоятельно думать. — Странно, — выдавил Шустрый, затягиваясь. Разговаривать не хотелось, но мыслями поделиться было нужно. — В какой-то момент всё напряжение как рукой сняло. Словно кто-то дёрнул за рычаг в голове и эмоции обнулились. А сейчас лёгкость какая-то удивительная... Не понимаю. Гром хмыкнул. — Накрутил ты себя, вот что, — он открыл водительскую дверь и боком уселся на кресло, вытягивая ноги. — Фауст ни разу меня не обманывал. Я ему доверяю... — И жизнь бы свою доверил? — оттянув уголочек губ в улыбке, покосился на него Илья. — Я вот сомневаюсь. Подозрительный он, — Шустрый запрокинул голову, неспеша выпустил из лёгких дым и выбросил окурок. — Не скажу, что именно меня напрягает, но что-то точно есть. Этого мы уже никогда не узнаем, видимо. Гром докурил и завёл двигатель. «Нива» заурчала. Он смерил продолжительным взглядом крышу Убежища, антенну, возвышающуюся над ней, и пушистые верхушки деревьев, окружающих здание. Убежище, надёжное, неприступное, недосягаемое для большинства сталкеров, продолжало хранить множество тайн. И Громовец даже не догадывался, что собственными руками помог ему обрести ещё одну. — Мы уже не вернёмся сюда, — сказал он в ответ на реплику Ильи. — Так что да, не узнаем. Не стоит лезть туда, куда не положено. В голове Ильи вспыхнула и почти сразу же угасла знакомая мысль о том, что нужно поделиться с Бродягой своими подозрениями. Он занял своё место в машине, откинул голову и прикрыл глаза. «Нива» подпрыгивала на кочках, отъезжая всё дальше от Дикого острова. И хотя Гром дал понять, что продолжать сотрудничество они не собираются, Шустрый почему-то был уверен, что сегодня состоялась не последняя его встреча с Фаустом. Через пару часов все в машине услышали уведомление на КПК Андрея. Шустрый краем глаза заглянул в него: — Не обманул. Андрей только коротко кивнул. Он ни на миг не сомневался в честности заказчика. Приятная шестизначная сумма на счету грела душу. Теперь его людям не обязательно было возвращаться на Дикий остров к потенциальным врагам. Пусть этим занимается размазня Ирбис со своим бессменно раздражённым подручным Маузером и остальными убогими. Гром испытующе посмотрел на прижатую солнцезащитным козырьком нашивку. Резной синий орёл на ней был отрезвляющим напоминанием о выверенности каждого его шага. И о том, что никто не был ему помехой. Кроме, пожалуй, Шустрого, который позволял себе денно и нощно испытывать его терпение. Но он всё-таки был его напарником, и не первый гонорар им предстояло делить, потому из раза в раз заслуживал прощения. Сам он не был наёмником, но был бесконечно предан Грому в расчёт за спасение шкуры. Андрей мог запросто выставить ему хороший счёт за свои услуги или застрелить, как обычно поступал с попадавшимися по пути неудачниками, но принял решение, неожиданное даже для самого себя — приказал ему всегда оставаться рядом. Своенравный и гордый Шустрый, помотанный жизнью, переживший взлёт и падение целой группировки, почему-то не смог отказаться. И причина была не в том, что он цеплялся за жизнь — он уже много лет был готов принять смерть и моментами, особенно когда погружался в запои, надеялся на шальную пулю или случайный всполох «электры» под ногами, только никак ему не везло. Гром подарил ему, скитальцу Зоны, новый смысл — снова быть для кого-то полезным. Нет, даже необходимым — Шустрый знал, что он именно необходим Грому. И ехал на его машине, вальяжно раскинувшись на соседнем кресле, подперев щёку рукой и тускло глядя через лобовое стекло на разрушенные дома старых деревень, на сизый лес, сгущающиеся над Зоной преддождевые облака, на самого себя через боковое зеркало. Так иногда случалось в Зоне, что совершенно разные люди становились друг для друга чем-то важным. Шустрый открыл окно, вынул из нагрудного кармана пачку сигарет. Закурил. Поймал на себе цепкий взгляд Андрея. Тот забрал его сигарету и с удовольствием затянулся, остановив машину на обочине. — А, может, нахер это всё? Уедем из Зоны? — выдохнул Гром, глядя Шустрому в глаза. Тот усмехнулся как-то сокрушённо, сжал ладонь в кулак, отвернулся. — Я останусь, — негромко ответил он. — Мне некуда податься на Большой. — Так я пристрою, — Андрей обернулся и зачем-то недолго посмотрел на сидящего в центре мужчину. — Я же рассказывал про Шершня. Ты ничем не хуже, Илюш. Забываешь про мои связи. — Не. Я не поеду, — настойчиво повторил Шустрый. — Здесь мой дом. И дело моё здесь. И ошибки мои. И, будь оно неладно, будущее. Гром махнул рукой — Шустрый снова ломался и упрямился. С момента их знакомства он отверг все возможности начать жизнь с чистого листа за пределами Зоны. Андрей не проверял его верность, нет, наоборот — каждое его предложение было по-настоящему искренним, и от каждого Илья отказывался. Не хотел. Не ценил того, что Гром готов был отпустить его. Громовец выкинул истлевшую сигарету за окно и посмотрел в боковое зеркало. Далеко позади оставался таинственный Дикий остров с его опасными обитателями и не менее опасными тайнами. На душе отчего-то было поганенько, но уверенность в собственной правоте перекрывала все сомнения. Не только она — ещё бесконечно дерзкое, даже в пылу горестного уныния, лицо по правую руку. Такое же лицо, только принадлежащее другому человеку, сейчас воображал и Бродяга. Он недвижимо сидел на своём излюбленном месте на крыше, и разглядывал туман, мягко расстилающийся над рекой. Её воды, тёмные и густые, медленно уносили в далёкое и неизвестное тяжёлые мысли главы «Полудня». Разведчики принесли тревожную новость, что на территорию Цементного завода стягиваются наёмники. Не самый ближний свет, но ожидать от них можно было чего угодно. С головорезами Бродяга никаких дел иметь не хотел — опасней «орлов» для полденцев в Зоне никого не было. Обозлённые сталкеры, ловкие химеры и твердолобые псевдогиганты не стояли для них в одном ряду с угрозой, в отличие от наёмников. — Бродяга... — знакомый голос заставил вздрогнуть. — По чём твоя тоска? Бродяга обернулся. Фауст с расслабленным видом стоял позади и смотрел в далёкую точку над горизонтом. Бродяга опёрся на колено, встал и подошёл к нему ближе. — По спокойствию, — смятённо ответил он. — Арне узнал, что наёмники собираются у Цементного завода. Думаю, как защитить Убежище. — Ты полагаешь, что они нападут? — вкрадчиво уточнил Фауст, поворачивая голову ухом к лицу Бродяги. Тот тяжело вздохнул. — Не знаю. — Твои бойцы сильны, — твёрдо сказал Фауст, — они способны дать отпор чужакам. Бродяга с сомнением хмыкнул: — Пусть нас почти полсотни, но их может быть куда больше. Я очень не хочу, чтобы кто-то из братьев пострадал. «Полдень» никому не причиняет зла, мы никого не считаем врагами... — Врагами считают нас, — перебил Фауст. Он подошёл к краю крыши и широко развёл руки, разворачиваясь к Бродяге. — Если они придут на Дикий остров, братья будут защищать его. До самого конца. Мы будем его защищать. Бродяга почувствовал вдруг, что его распирает от злости. От осознания, что спокойствие на Диком острове всегда было хрупким и ненадёжным. Точно таким же, как и стержень у него внутри. Достоин ли он быть их лидером? Вести за собой? Доказывать каждому изо дня в день, что жизнь после «Монолита» существует? Поддерживать иллюзию безопасности? Бродяга ощущал, что ему не хватает места в собственном теле — гнев струился по жилам, готовился вот-вот перелиться через край. Всё прошло, стоило Фаусту поймать его ладонь своей и переплести пальцы. — Фауст... — выдохнул Бродяга. Фауст невесомо приложил указательный палец к его губам, мягко огладил щёку, подаваясь на шаг ближе. Бродяга смотрел на него с горячим интересом. Чужое дыхание опалило губы и Бродяга закрыл глаза, отдаваясь власти их первого поцелуя. Фауст целовал глубоко и пылко, выбивая весь воздух из лёгких, и Бродяге приходилось дышать урывками, чтобы не задохнуться. Сердце заходилось. Полденец не понял, когда пальцы свободной руки вплелись в мягкие волосы Фауста и стали прижимать его за затылок ещё теснее к его губам. — Фауст, — твёрже повторил Бродяга, когда Фауст наконец отстранился от него. — Кто ты на самом деле? — Знал бы я, Бродяга, — он сдавленно улыбнулся. — Порой кажется, что я — ошибка. Но не это главный вопрос, а то, кто на самом деле ты. Бродяга прикоснулся пальцами к своим губам, всё ещё чувствуя ими тепло чужих. Он решил быть честным: — Я чувствую себя обнажённым перед тобой до самых костей. — Люди называют это доверием. — Я не уверен... — он запнулся и смутился. — Я путаюсь в своих чувствах и иногда не могу связать одно с другим. В последнее время отчётливо распознаю только ярость с отчаянием и, говоря честно, с ними трудно жить. А самое паршивое — я не понимаю, какие чувства испытываю по отношению к тебе. Ты сказал, что с ними нужно совладать... Но как, если совершенно не понимаешь, что это такое? — Ты уже начал, — коротко ответил Фауст. И этого оказалось достаточно, чтобы Бродяга запутался ещё сильнее. — Я привязался к тебе, — заключил Бродяга. И ничто внутри не противилось этим словам. Получается, они были правдой. Фауст пожал плечами. — Не знаю, станет ли это ошибкой. Ты мне бесконечно дорог, — его признание звучало слишком искренне. Со стороны он напоминал впервые влюблённого подростка, готового открыть всему миру своё сердце. — Но я не могу назвать это любовью. Потому что любовь — это именно то, что я разучился или никогда и не умел испытывать. Фауст внимательно выслушал его, после — немного помолчал. Отошёл к перекладине, обозначающей границу крыши, посмотрел в туманное далёко над верхушками деревьев, улыбнулся широко и ярко: — Этого достаточно, Бродяга. Ты хочешь знать, кто я? Я скажу. И ты не сможешь не согласиться. — Говори, — попросил Бродяга в надежде на раскрытие новых карт. Но Фауст не был бы самим собой, если бы сдался ему так просто. — Я — то, без чего ты не сможешь жить дальше. Бродяга приподнял брови и почти разочарованно оттянул в стороны уголки губ. В целом он ожидал от Фауста подобного витиеватого ответа. Но в правоте его не сомневался — он действительно был тем, без кого Бродяга не смог бы существовать дальше. К его шее крепко прилегал невидимый ошейник, за который держался Фауст. Бродяга это понимал. Но сопротивляться не планировал. На горизонте маячила устрашающая перспектива — война с наёмниками. Отстоять свою территорию и спасти братьев — вот дело первостепенной важности, которому было посвящено большинство его мыслей. Фауст вспыхивал среди них ярким огоньком, а после короткого, но чувственного эпизода, стал гореть всепожирающим пламенем. Бродяга не мог выбросить его из головы дольше, чем на несколько часов, но теперь, когда границы между ними окончательно размылись, вряд ли сможет избавиться от его образа хоть ненадолго. Его совсем не удивляло, что они породнились за такой короткий срок, ведь прошло не больше двух месяцев, и знакомство не задалось, и поведение слепца поначалу оставляло желать лучшего, но их судьбы спутала воля Зоны — всё было так, как нужно. Он смотрел на него со всей возможной нежностью, которую удавалось показать слегка отрешённым и растерянным взглядом, и понимал, что это он слеп, а человек перед ним совершенно зрячий. Ведь Фауст видел то, что было скрыто в самом Бродяге. Все его сомнения, опасения, и даже больше того — давно позабытые, невыговоренные чувства, сидящие в самом далёком, самом мрачном уголке его души. Тьма была неотъемлемой его частью, но было в нём столько же света. Он научился жить, держа обе эти стороны в балансе, но тёмная в последнее время брала верх над всем. И сегодня он окончательно прекратил её сдерживать. Фауст умело полоснул по застарелому шраму, оставив на его месте свежую, живую рану. Но это для Бродяги было не трагедией, а шансом. Мелко заморосил дождь. Бродяга поднял лицо к затянутому небу, чувствуя огрубевшей кожей прохладные капельки. Хотелось растянуть этот момент хотя бы на минуту, но Фауст не позволил. Он внезапно сказал: — Пусть приходят, мы дадим отпор. Но если что-то случится, я хочу, чтобы ты знал... Знал, каким станет моё последнее желание для Монолита... — он сделал паузу, но она затянулась на целую вечность. — Я попрошу Его позволить нам встретиться в следующей жизни.