Бензиновые разводы

У Чимина кончились деньги. Не вчера. Раньше. Но только сегодня он это понял по-настоящему. Сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и выгребал мелочь из карманов. Медяки, мятая пачка из-под сигарет, зажигалка, которая не работала уже месяц. Он шарил дрожащими пальцами по щелям между половицами. Надеялся на чудо. Чуда не было. Ладонь тряслась — монеты сыпались, закатывались в щели. Он смотрел на них и молчал. Потом сказал: — Блядь. Блядь, блядь, блядь. Тэхён стоял у окна. Курил. С четвёртого этажа был виден ржавый контейнер в конце двора. Из трубы на крыше шёл дым — кто-то топил печку. Тэхён думал: там, внутри, тепло. Может, даже чай. — Сколько? — Полторы Мартинесу. Триста за прошлую. И за эту... — Чимин махнул рукой. — Не считай. — Срок? — Вчера. Тэхён затянулся. Дым в приоткрытое окно. Сырой апрельский воздух съел его без следа. — Возьми заказ. Я отработаю. Вдвоём. — Ты и так каждый день. — Чимин поднял голову. Глаза красные. — Я не хочу, чтоб ты опять... — Выбора нет. Чимин потёр лицо — сильно, до красных пятен. — Ненавижу. Каждый раз: последний. А потом — срок, и я звоню, и ты соглашаешься. — А что мне делать? — Не знаю. Поэтому и ненавижу. За стеной басы. Дождь закапал.

***

Заказ. Пожилой, с деньгами. Антикварная мебель, шторы бордовые, пахнет нафталином и коньяком. Тэхён делал что всегда. Закрывался внутри. Тело работало, мысли — в углу. Но тело не слушалось. Мышцы болели. Нос саднил. Кровь пошла — он прижал платок, а она сквозь ткань. Клиент сморщился: — Что с ним? — Аллергия. На пыльцу. Весна, — Чимин без паузы. Потом — улица. Ночь. Тэхён спиной к стене. Ноги не держат. Кровь капает на асфальт — почти чёрная в свете фонаря. Чимин рядом. Протянул платок грязный. — Запрокинь голову. — Не помогает. — Знаю. Запрокинь. Тэхён запрокинул. Небо серое. Мотыльки бились о плафон. — Я больше не могу, — тихо. Чимин не ответил. Стоял. Руки дрожали.

***

Марафон. Четвёртый день? Пятый? Тэхён сбился. Окна задёрнуты. Лампа с прожжённым абажуром. На полу пакетики, окурки, кружки с засохшим кофе. Пахло кислым. Тэхён сидел на диване, прижимал платок к носу. Кровь шла час. Платки кончались. На столике — груда использованных, все в бурых пятнах. — Может, скорую? — Чимин на полу, глаза плывут. — С чем? Скажу — аллергия. Бесплатно врать невыгодно. Чимин усмехнулся криво. — Ты шутишь. Это хреново. — Почему? — Ты не шутишь вообще. Если начал — значит, край. Тэхён отнял платок. Кровь почти чёрная. Перегородка. Разрушена. — Край, — сказал он. — Наверное.

***

На пятый день Чимин сорвался. Просто сидел на диване, обхватив голову руками, и плакал. Беззвучно. Плечи вздрагивали. Слёзы катились по грязной футболке. Он их не вытирал. — Тэ, я не могу. Я тебя продаю. Каждый день. Смотрю, как ты умираешь. Тоньше, прозрачнее. Кровь идёт, а я: «Аллергия». Ты глаза закрываешь и уходишь, а я стою рядом. Только хуже. — Чимин... — Я должен тебе сказать. Я хотел, чтобы ты был со мной. Чтоб мы — одинаковые. Чтоб ты не ушёл. Если бы ты был чистый, а я грязный — ушёл бы. К кому-то нормальному. Тэхён молчал. — К тому механику. К Чонгуку. Тишина. — Я видел, как ты на него смотрел. Тогда. На гонке. Будто он знает что-то хорошее. И я испугался. Понял: уйдёшь. Не сейчас — потом. И я останусь один. Тэхён сел рядом. Положил ладонь на плечо. Чимин дёрнулся — как от ожога. — Я думаю о нём иногда. Но это не значит, что я ухожу. Я не умею уходить. Умею только оставаться. Даже когда хуже некуда. Чимин зажмурился. Слёзы текли. — Уйдёшь. Рано или поздно. Он другой. Смотрит на тебя — будто ты ценное. Что-то, что можно потерять. Я так не умею. Я только держать. И то хреново. — Ты тоже устал. — Я сдох. Давно. Просто тело двигается.

***

На мойке Рэй заметил. Тэхён пришёл после трёх дней. Руки тряслись. Нос заклеен. Рэй курил у ворот. Протянул термос: — Кофе. Пей. Тэхён глотнул — горький, с железом. — Ты знаешь. — Знаю. — И что? — Ничего. Дно не приговор. Приговор — остаться на дне. — Уже говорил. — Ты не слушаешь. Ветер с озера. Рыба, ржавчина. — Чимин. Он тебя бьёт? — Нет. Он тоже на дне. Мы вместе. — Не помогает. — Знаю. Рэй достал банку вазелина. Ту самую. — Держи. Себе новую купил. Тэхён взял. Тёплая. — Спасибо. — Береги себя. — Слышу. Рэй ушёл. Тэхён стоял, смотрел на банку. Рэй не спрашивает. Просто даёт вазелин.

***

Чонгук позвонил в середине апреля. Дождь перестал. Тэхён был у Чимина. Приняли последнюю. Денег больше не было. Телефон завибрировал. — Алло. — Тэхён? Чонгук. Голос низкий. Тэхён сел на диване. Сердце стукнуло один раз — тупой удар под рёбра, как в детстве, когда пропускаешь ступеньку на лестнице. — Ямаха. Я её починил тогда. Сейчас тепло. Прокатимся? Тэхён молчал. Ямаха в порядке. Никакая обкатка не нужна. — Когда? — Сегодня. Я в гараже до вечера. — Ладно. Пауза. Длинная. Чонгук дышал в трубку — Тэхён слышал. Не вешал трубку. Ждал чего-то. — Ты как? Не по делу. — Нормально. — Врёшь. — Вру. Но сейчас не важно. — Для меня важно. Тэхён прикрыл глаза. Прижал трубку плотнее к уху — будто голос можно сохранить, законсервировать на потом, когда станет совсем пусто. — Приеду. К вечеру. — Жду. Отбой. Чимин смотрел на него с пола. Взгляд мутный, но цепкий. — Это он? — Да. — Чего хотел? — Прокатиться. Чимин долго молчал. Потом отвёл глаза к потолку. — Поезжай. Тэхён встал. Натянул куртку. Подошёл к двери. Остановился, не оборачиваясь. — Чимин. — Что? — Я вернусь. Тишина. А потом — тихо, почти шёпотом: — Не обещай того, чего не можешь.

***

В гараже пахло бензином и металлом. Ямаха стояла в углу — начищенная, цепь блестела, на баке ни пылинки. Чонгук вытирал руки ветошью. Поднял глаза — и Тэхён увидел: он ждал. Не просто стоял. Ждал именно его. — Ты знаешь, что она в порядке, — сказал Тэхён вместо приветствия. — Знаю. — Тогда зачем? Чонгук отложил ветошь. Пересёк гараж — три шага, не больше, но Тэхён считал каждый. Остановился напротив. Близко. Слишком близко. Тэхён чувствовал запах — бензин, металл, что-то ещё, чистое, как озон после грозы. — Хотел тебя увидеть. Ты пропал. Две недели. Я не знал, жив ли ты. — Жив. — Прокатимся? Ветер в лицо — колючий, апрельский, пахнущий мокрой землёй и близкой водой. Ямаха слушалась каждого движения — Тэхён забыл, каково это, когда что-то тебе подчиняется. Когда ты не тело, которое терпит, а руки, которые держат руль. На поворотах он пригибался ниже, чем нужно, и ветер срывал с него что-то липкое, грязное — не смывал, нет, но ослаблял хватку. Чонгук ехал впереди. Тэхён смотрел в его спину — широкая, прямая, куртка натянута на плечах — и думал: вот человек, который ничего не просит. Ни денег, ни тела, ни ответов. Просто зовёт. Просто ждёт. И это страшнее любых требований. Потому что от требований можно откупиться. А от такого — нечем. Остановились у озера. Заглушили движки, и тишина ударила по ушам — плотная, ватная. Вода серая, с белыми барашками. Ветер срывал пену с гребней, уносил в сторону леса. Тэхён не слезал с мотоцикла, сжимал руль. Боялся, что если встанет — ноги не удержат. Чонгук подошёл. Встал рядом — близко, плечо почти касалось плеча. Смотрел на воду. Молчал долго. Тэхён тоже молчал. В этом молчании было что-то почти невыносимое — как в задержке дыхания перед прыжком. — Зачем ты это делаешь? — Тэхён сам не узнал свой голос. Хриплый. Надтреснутый. — Звонишь. Зовёшь. Чонгук не ответил сразу. Ветер трепал его волосы — отросшие, падали на глаза. Он их не убирал. — Я смотрю на тебя и вижу себя. После её смерти. Лежал и думал: зачем вставать. Вставал. Не потому что хотел. Потому что кто-то должен был. И я думаю: может, тебе тоже нужен кто-то, кто скажет «вставай». Не потому что должен. Потому что можешь. У Тэхёна перехватило горло. Он смотрел на воду и видел не воду — видел себя со стороны: худого, с разбитым носом, с руками, которые трясутся даже сейчас. И рядом — Чонгука, который смотрит на него не как на тело. Не как на товар. Как на что-то, что можно потерять. Так же, как тогда говорил Чимин. — Я не знаю, могу ли, — сказал он. И голос дрогнул на последнем слове. Чонгук повернул голову. Их глаза встретились — и Тэхён не отвёл взгляд. Впервые за долгое время. — Ты доехал до озера. Ты ещё дышишь. Значит, можешь. Тэхён ничего не ответил. Просто сидел, смотрел на воду и чувствовал, как внутри что-то дрожит — не ломается, нет, но даёт трещину. И через эту трещину сочится свет. Или боль. Или и то и другое.

***

Две недели он не приходил. Не потому что не хотел. Потому что стыдно. Чонгук позвал просто так. И он приехал. И они стояли у озера. И Чонгук сказал то, что сказал. И от этой честности остался осадок — как будто разделся перед человеком, который не платил. Как будто взял чужое, не своё, не предназначенное ему. Он не показывался в гараже. Зато показывался у Чимина. Доза, заказ, снова доза. Однажды они зашли в круглосуточный на углу Пятой. Тэхён стоял у кассы с кофе — руки дрожали, пришлось поставить стакан на стойку. Дверь открылась. Чонгук. — Привет. — Привет. Пауза. Чонгук смотрел на него — быстро, цепко: лицо, нос, руки. — Ямаха не барахлит? — Нет. — Если что — пригоняй. Кивнул. Взял пиво с полки. Ушёл. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Тэхён стоял, смотрел на дверь. Чонгук не обиделся. Не спросил «ты куда пропал». Просто «пригоняй». Дверь открыта. Несмотря ни на что. И от этого было ещё стыднее.

***

Апрель подходил к концу. Тэхён стоял у окна в квартире Чимина. Чимин спал — провалился после двух дорожек, даже не раздевшись. Тэхён не спал. Курил. Смотрел на пустырь. Потом перевёл взгляд на кухню. Там, на столешнице, лежал нож. Обычный, кухонный. С тёмной рукоятью. Чимин резал им хлеб вчера — или позавчера. Тэхён смотрел на лезвие. Свет от лампы падал на металл. Он думал не о хлебе. Если бы. Если бы одним движением. Поперёк. И всё. Конец марафона. Конец долгов. Конец крови из носа и чужих рук. Тишина — не на пять секунд. Навсегда. Мысль была спокойной. Даже уютной. Как старое одеяло. Как дым из трубы того контейнера в конце двора. Он затянулся. Выпустил дым. Пять секунд. Я держусь за пять секунд. За ложь, которая помогает. Когда сердце замирает, и мир становится тихим, и я не чувствую ничего — ни боли, ни стыда. Я просто есть. А потом всё возвращается. Но я готов терпеть. Нож лежал на столешнице. Тэхён затушил сигарету. Лёг на матрас — на самый край. Завтра будет завтра. Или не будет.

***

Потом наступил июнь. Без предупреждения. Без перехода. Просто Тэхён проснулся в той же квартире — мокрый от пота, с чугунной головной болью и привычным привкусом крови во рту — и понял, что за окном лето. Воздух липкий, тяжёлый, сочился сквозь немытые стёкла. Пахло разогретым асфальтом и пылью. Где-то над крышами орали чайки. Где-то в соседнем дворе натужно ревел мусоровоз, и от его низкой вибрации дребезжало оконное стекло. Всё как всегда. Только теперь жарко. Он не заметил, как прошла весна. Март, апрель, май — всё слилось в один непрерывный, вязкий гул. События не выстраивались в линию — лежали кучей, как грязное бельё в углу, как окурки в переполненной пепельнице. Он не пытался их разобрать. Не было смысла. Просто плыл по течению. Чимин спал на полу — видимо, ночью скатился с дивана и даже не проснулся. Рука неловко откинута, пальцы мелко подрагивали. На предплечье багровел свежий синяк. Откуда? Тэхён смотрел и пытался вспомнить, но память была как застиранная тряпка — одни дыры. Может, клиент схватил слишком сильно. Может, они сами сцепились, пытаясь по-братски поделить дозу, которой вечно не хватало на двоих. Какая разница. Телефон завибрировал на колченогой тумбочке. Противная, настойчивая дрожь. Тэхён потянулся — движение отозвалось тупой болью в рёбрах. Старые ушибы, ещё с апреля, никак не проходили. На экране высветилось: «Робби». Парень из общей тусовки — не друг, так, знакомый, из тех, кто зовёт всех подряд. Тэхён нахмурился. Открыл сообщение. «Слышь, я там адрес скинул. Гонка сегодня. Трасса у старого элеватора. Наши против Мартинеса. Намджуна не будет — он в соседнем штате, какие-то дела. Так что можешь не прятаться. Я заеду в семь. И этого своего прихвати, Чимина.» Геометка. Тэхён перечитал дважды. Медленно, цепляясь за каждое слово. Потом посмотрел на Чимина. Тот спал, уткнувшись лицом в пыльный ковёр. Значит, Робби написал ещё вчера, пока Тэхён выходил за сигаретами или забылся тем самым сном без сновидений. Не важно. Важно другое: «И Чимина прихвати». Общая рассылка. И от этого чуть отпустило — плечи, сведённые до ломоты, опустились. Он отложил телефон. Сел на край дивана. Потёр лицо. Во рту — кислятина пополам с металлом. Нож со столешницы Чимин, видимо, убрал. Или нет. Тэхён не проверял. Гонка. Он не был на гонках с марта — с той самой ночи, когда Намджун поймал его и сказал сквозь зубы: «Держись от него подальше». Тогда он не послушал. Сейчас — какая разница. Намджуна не будет. А Чонгук будет. Чонгук. Он не видел его с того раза в круглосуточном. Почти месяц. После озера — две недели добровольной изоляции, потом случайная встреча на Пятой, а потом — тишина. Не отвечал на звонки. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Потому что всё, что Чонгук говорил и делал, било в самую незащищённую точку — туда, где Тэхён до сих пор не решил, хочет ли он жить. Месяц — срок достаточный, чтобы убедить себя: всё равно. Гараж, Ямаха, молчаливые вечера — чужое, не его. Чонгук — просто механик, просто гонщик, просто человек, который когда-то починил мотоцикл. Врёт. Но пока это работало. Чимин заворочался на полу. Пробормотал что-то — то ли имя, то ли ругательство — и затих. Тэхён встал. Подошёл к зеркалу — старому, в потрескавшейся раме, которое Чимин притащил откуда-то ещё в прошлом году. Из отражения смотрел парень, которого он не узнавал. Худой — рёбра можно пересчитать через футболку. Бледный — кожа серая, как февральский снег у обочины. Под глазами тени. На скуле синяк, почти сошедший. Нос заклеен пластырем, под которым запеклась тёмная корка. Он смотрел и ловил на краю сознания: если Чонгук увидит меня таким... Осёкся. Какая разница. Они никто друг другу. Надел чистую футболку — мятую, но без пятен. Зачем-то пригладил волосы — отросли за весну, падали на глаза, как у Чонгука. Зачем-то умылся холодной водой, растирая лицо до красноты. Зачем-то сменил пластырь. Зачем-то посмотрел на себя ещё раз — и отвёл взгляд. Чимин проснулся ближе к вечеру. Сел на полу, потёр лицо. Увидел Тэхёна — одетого, собранного. — Ты куда? — На гонку. Робби написал. Тебя тоже звал. Чимин потёр висок. Зевнул до хруста. — Точно. Забыл. Ну, поехали. — Ты тоже? — А что мне ещё делать? Сидеть тут, смотреть, как обои отклеиваются?

***

Вечер встретил духотой и сухим ветром. Пахло бензином, жжёной резиной и пылью — дорожная пыль висела в воздухе, оседала на язык, хрустела на зубах. Трассу устроили на старом аэродроме за городом. Разбитый бетон, ржавые ангары, остовы списанных самолётов торчали из земли, как кости. Толпа уже собралась — человек пятьдесят, может, больше. Мотоциклы, пикапы, пара машин с открытыми капотами. Из переносной колонки орал хриплый рок — тонул в рёве двигателей. Тэхён вылез из машины Чимина. Сунул руки в карманы — пальцы сами сжались в кулаки. Чимин хлопнул дверцей, закурил. — Вон наши. Пойду. Ты как, один? — Побуду. Чимин ушёл. Тэхён остался у края трассы. Шесть мотоциклов у стартовой линии — три от Мартинеса, три от команды Ким. Гонщики проверяли движки, курили, перебрасывались короткими фразами. Тэхён искал глазами Чонгука. А потом увидел. Чонгук стоял у чёрной Кавасаки — с другой стороны, там, где команда Мартинеса. Высокий, в кожаной куртке нараспашку, несмотря на жару. Шлем под мышкой. Курил, прищурившись, оценивая трассу. Тэхён замер. Чонгук — враг его брата. Человек, с которым Намджун не разговаривает несколько лет. Чонгук — тот, кто стоял у озера и говорил «ты можешь». Как это сочетается? Никак. Чонгук поднял голову. Их взгляды встретились — через трассу, через толпу, через сизый дым. Тэхён почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Тот самый клапан. Взгляд был тяжёлый, душный, как воздух перед грозой. Долгий. Чонгук смотрел на него — и Тэхён знал, что он видит: пластырь, синяк, ключицы, торчащие слишком остро. Чонгук не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел. Потом затушил сигарету. Надел шлем — одним плавным движением. Сел на мотоцикл. Двигатель взревел.

***

Гонка началась в сумерках. Шесть мотоциклов выстроились у стартовой линии. Рёв двигателей — низкий, утробный, земля дрожала. Тэхён стоял в толпе, сжав руки в карманах до боли в ладонях. Чонгук был третьим с краю. Он не смотрел по сторонам. Старт. Мотоциклы сорвались. Толпа взревела. Тэхён не кричал. Чонгук шёл третьим. Первый поворот — вошёл низко, искры из-под подножки, почти догнал лидера, но ушёл в занос и выровнялся. Второй — обошёл второго. Третий — обошёл первого. На последнем вираже его Кавасаки уже летела к финишу одна. С отрывом. Толпа взорвалась. Кто-то свистел. Кто-то матерился — кажется, из команды Ким. Тэхён стоял и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Чонгук выиграл. Сбросил скорость, развернулся и поехал обратно к ангарам. Тэхён смотрел ему вслед и думал: «Он на своём месте». А сам он где? В толпе, с разбитым носом и дрожащими руками. Без мотоцикла, без денег, без будущего. Чимин возник рядом — запыхавшийся, потный. — Видал? Сделал он их. Красиво, сука. Жалко, Намджуна нет. Он бы сейчас орал. — Он бы молчал. — Ну да. — Чимин покосился. — Ты чего? Случилось что? — Нет. Просто смотрю.

***

После гонки толпа начала рассасываться. Чимина утянули знакомые — «на минуту». Тэхён остался один у ржавого остова старого самолёта. Курил и смотрел, как гаснут фары. Чонгук подошёл неслышно. Просто возник рядом — высокий, в расстёгнутой куртке, с полотенцем на плече. Шлем в руке. Волосы мокрые, прилипли к вискам. Дышал тяжело — гонка далась нелегко. — Пришёл, — сказал он. Не вопрос. — Пришёл. — Я думал — нет. — Я тоже. Чонгук хмыкнул. Достал сигарету. Закурил. Смотрел на тёмное поле, где ревели двигатели. Тэхён стоял рядом — молчал, не знал, что сказать. — Ты выглядишь хреново, — сказал Чонгук. — Спасибо. — Я серьёзно. Под носом кровь запеклась. Синяк. И ты ещё худее, чем в прошлый раз. Тэхён машинально коснулся пластыря — пальцы дрогнули, он отдёрнул руку. — Я в порядке. — Врёшь. — Привычка. Чонгук затянулся. Выпустил дым в темноту. Молчал долго. Тэхён чувствовал его тепло — он стоял близко, и от этого тепла хотелось закрыть глаза. Просто стоять и не двигаться. — Я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс Чонгук негромко. Тэхён напрягся. — Ты не глупый. Я вижу. Ты много чего понимаешь, просто не знаешь, что с этим делать. Я не лезу. Не моё дело. Но гараж открыт. Всегда. Пригоняй, если что. И не пропадай. У Тэхёна перехватило горло. Как тогда, у озера. Только теперь — резче. Слова застряли где-то между сердцем и языком. — Угу, — выдавил он. Чонгук бросил окурок в пыль. Затоптал. Задержался на секунду — будто хотел сказать что-то ещё. Но не сказал. Ушёл — к команде Мартинеса, к чужим людям, которые ждали у пикапа. Тэхён остался стоять. Смотрел в спину, пока она не скрылась за ангарами. Подошёл Чимин. Запыхавшийся, довольный. — Ну что? Домой? — Домой. Всю дорогу Тэхён молчал. Чимин что-то говорил — про гонку, про движок Кавасаки, про то, что Намджун будет в ярости. Тэхён не слушал. В голове крутилось: «Не пропадай». Два простых слова. Но они засели глубже, чем он хотел признать. Вернулись к Чимину. Квартира встретила духотой, запахом окурков и немытого тела. Чимин с порога потянулся к столу — там лежал пакетик. — Будешь? — Давай. Нюхали молча. Каждый свою дорожку. Сели на диван, плечом к плечу. Смотрели в стену. — Он на тебя смотрел, — сказал вдруг Чимин ровным, почти безразличным голосом. — Кто? — Механик твой. Чонгук. После гонки. Смотрел, как... — Чимин осёкся. Пожевал губу. — Как будто ты что-то значишь. Тэхён не ответил. Но внутри что-то дрогнуло — то же самое, что на гонке, когда их взгляды встретились. — Поедешь к нему? — Не знаю. — Поедешь. — Чимин откинулся на спинку дивана. — Я же вижу. Ты уже почти там. Тэхён молчал. Чимин закрыл глаза. — Ладно. Делай что хочешь. Только не пропадай совсем. — Не пропаду, — сказал Тэхён. — Врёшь. — Привычка. Чимин усмехнулся и ничего не ответил.

***

Ночью, когда Чимин уснул — на этот раз на диване, свернувшись в позу эмбриона, — Тэхён вышел на балкон. Воздух был влажным, тяжёлым. Пахло озером и бензином. Где-то далеко лаяла собака. Он стоял, опершись на перила, и смотрел в темноту. «Не пропадай». Он не знал, что с этим делать. Не знал, как не пропадать, когда ты уже пропал. Когда ты — пустота, притворяющаяся человеком. Когда у тебя нет ничего, кроме пяти секунд тишины и голоса в голове, который говорит «может быть». Но он помнил. Озеро. Ветер. Чонгук, стоящий слишком близко. «Ты ещё дышишь. Значит, можешь». Может быть. Не точно. Но может быть. Он затушил сигарету. Вернулся в комнату. Лёг на матрас — на самый край. Закрыл глаза. Завтра будет завтра.