УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

Джордж не мог оторвать взгляда от этого рисунка часами. Листок был приклеен к холодильнику в маленькой квартире, рядом с первым рисунком Макса — домом. Края листа уже начинали загибаться, магнит крепко держал его сверху. Две кошки, тщательно нарисованные, одна прижимается к другой. Линии были мягкими. В этом было что-то. Что-то неслучайное. Он смотрел. Анализировал. Делал заметки. Иногда он просто смотрел. Тишина на кухне нарушалась только далеким шумом улицы и тихим гудением холодильника. Джордж подпер рукой подбородок, склонив голову набок, словно бумага могла ответить ему, если бы он посмотрел достаточно долго. — Это его рисунки? Голос Алекса раздался сзади, небрежный. Он оперся о кухонную стойку, скрестив руки и склонив голову набок с любопытством. Джордж не обернулся сразу. — Два из них, — ответил он наконец тихо. — У меня есть еще пять. Он наконец отошел от холодильника, проведя рукой по вискам, словно пытаясь упорядочить мысли. — Рисунки помогают ему... — продолжил он. — И они помогают мне. Я чувствую, что именно тогда я нахожу с ним общий язык. Алекс пригляделся к бумаге. — Кошки? Джордж тихо вздохнул, почти сдерживая улыбку. — Я рассказал ему несколько фактов о кошачьих вчера. Я почитал это перед сеансом. Алекс приподнял брови. — Ты исследовал кошек? — Я провел ночь, читая научные статьи о поведении кошек, — ответил Джордж, словно это было совершенно нормально. — Территориальность, язык тела, ассоциативная память... Я подумал, что ему будет комфортнее слушать о том, что ему уже нравится. — И он слушал. Реально слушал. В том, как он это сказал, было что-то другое. Это было не просто профессиональное удовлетворение. Это была... надежда. Алекс шагнул ближе к холодильнику, изучая линии. — Они трутся друг о друга. Джордж медленно кивнул. — Кошки делают это, чтобы обозначить связь. Чтобы признать другого безопасным. Тишина затянулась на несколько секунд. — Думаешь, он нарисовал это из-за тебя? — осторожно спросил Алекс. Джордж не сразу ответил. — Я не знаю, — его голос стал ниже. — И я не могу ничего предполагать. Но... он нарисовал двух. Не одного. Он сглотнул, отведя взгляд. — Это уже что-то. Алекс помолчал мгновение, затем разжал руки. — Ты слишком вовлекаешься. Это не было обвинением. Это было наблюдением. Джордж глубоко вздохнул. — Я знаю. Но он не снял рисунки с холодильника. И не собирался. Джордж молчал несколько секунд после замечания Алекса. Затем он медленно отошел от холодильника, словно физически нуждался в дистанции между собой и этими рисунками. Он направился к дивану, волоча ноги, его разум все еще застрял в графитовых линиях. Он снял очки усталым движением и небрежно бросил их на журнальный столик — редкая оплошность для такого методичного человека. Рухнул на диван сразу после, его тело погрузилось в подушки. Он провел рукой по лицу. — Это своего рода трудно — не вовлекаться, — пробормотал он, глядя в потолок. Алекс не ответил сразу. Он просто смотрел на своего друга, сидящего там, обессиленного, уставшего так, как не бывает от физической нагрузки. — Ты говоришь о нем так, словно пытаешься кого-то спасти, — прокомментировал Алекс, его голос стал тише. Джордж издал короткий невеселый смешок. — Я психолог, Алекс. Это буквально моя работа. — Не так. Тишина снова заполнила комнату. Джордж повернул лицо, чтобы уставиться в потолок, его взгляд потерялся где-то в невидимом. — Он не такой, каким они меня предупреждали или пугали, — сказал он наконец. — Нет вспышек гнева, нет очевидной манипуляции, нет словесных игр. Он просто... наблюдает. Изучает. Молчит. Он закрыл глаза на мгновение. — И когда он слушает... это так, будто он действительно слышит. Будто каждое слово имеет вес. Алекс подвинулся немного ближе. — Ты знаешь, что это тоже может быть стратегией, да? Джордж знал. Конечно, знал. Но образ двух кошек, прижимающихся друг к другу, вернулся в его сознание. — Может быть, — тихо ответил он. — Или, может быть, он просто был слишком долго один. Слово повисло в воздухе. Один. Джордж повернул голову к кухне, где рисунки все еще были приклеены к холодильнику. И впервые с тех пор, как он взялся за это дело, он думал не об убийстве. Он думал о семнадцатилетнем мальчике. Джордж смотрел в потолок несколько секунд, прежде чем снова заговорить. Его голос стал еще тише, почти неуверенный. — Может быть, я сумасшедший... но я, ну... расследую его дело, Алекс. Алекс выпрямился у стойки. — Расследуешь? Как? Джордж выдохнул через нос, проведя рукой по волосам. — Старые отчеты. Оценки. Фотографии с места преступления. Показания офицеров, которые выезжали. Я запросил полный доступ к делу, когда взялся за него. Официально — чтобы понять изначальную травму. — Он изобразил пальцами кавычки. — Неофициально... я хотел понять каждую деталь. Алекс молчал, внимательный. Джордж продолжил: — Есть вещи, которые не имеют смысла. Но дело настолько хорошо составлено, что... — он заколебался, подбирая слово, — оно почти безупречно. — «Хорошо составлено»? — осторожно переспросил Алекс. — Да. Словно кто-то организовал всё так, чтобы оно было слишком линейным. Слишком ясным. — Джордж наклонился вперед на диване, опираясь локтями на колени. — Определенная хронология. Найдено оружие. Отпечатки пальцев. Частичное признание в записях. Всё сходится. Он издал тихий невеселый смешок. — Идеально. Алекс прищурился. — Ты хочешь сказать, что он, возможно, не делал этого? Джордж выждал мгновение, прежде чем ответить. — Я говорю, что мне не нравятся идеальные истории, когда в них замешана кровь. Квартира погрузилась в тишину. — Фотографии... — продолжил Джордж, его голос стал отстраненным, — были тяжелыми. Много крови. Три тела, лежащие рядом. Глубокие порезы. Следы борьбы. Но... Он закрыл глаза, пытаясь заново выстроить образы в сознании. ...нет истории эскалации насилия до этого. Никаких сообщений об агрессии по отношению к одноклассникам. Никаких записей о жестокости к животным. Ничего. Он посмотрел на Алекса. — Психопатия обычно не начинается из ниоткуда в семнадцать. Алекс снова скрестил руки. — Иногда она начинается, когда никто не смотрит. — Я знаю, — слишком быстро ответил Джордж. — Я знаю это. Но его выражение лица говорило, что он не убежден. — Он не проявляет удовольствия, когда говорит о том, что случилось, — продолжил он. — Вообще... он не проявляет ничего, когда эта тема всплывает в отчетах. Только тишина. — Может быть, это вина. — Может быть. — Джордж медленно кивнул. — Или, может быть, это что-то другое. Алекс смотрел на него несколько секунд, оценивая. — Тебе нужно быть осторожным, — сказал он наконец. — Между клинической эмпатией и эмоциональной вовлеченностью очень тонкая грань. Джордж снова откинулся на диван, измученный. — Я не пытаюсь доказать его невиновность, — пробормотал он. — Я просто... хочу понять. Его взгляд автоматически скользнул обратно к кухне. Две кошки, нарисованные, прижимающиеся друг к другу. — Потому что если всё именно так, как в бумагах... — он сглотнул, — тогда я должен видеть в нем больше монстра. А он не видел. Он видел тишину. Он видел внимание. Он видел того, кто нарисовал двух кошек, осторожно прикасающихся друг к другу. Алекс вздохнул. — Только не позволяй этому поглотить тебя. Джордж закрыл глаза на мгновение. Но было уже слишком поздно для этого. Он смотрел в никуда несколько секунд, прежде чем снова заговорить. — Он... ну, когда я говорил о кошках и всем таком, о фактах... — он глубоко вздохнул, пытаясь упорядочить слова, — он вроде как... отреагировал. Алекс слегка наклонил голову, внимательный. — Отреагировал? Как? — Это было почти незаметно. Для того, кто не ищет микровыражения, это прошло бы незамеченным. — Джордж сел немного прямее, начав жестикулировать, когда говорил. — Но была... Он нахмурился, пытаясь воссоздать это — полуулыбка. Не совсем улыбку. Скорее так, словно мышцы здесь, — он коснулся уголков собственного рта, — вспомнили, как это делать. Алекс внимательно смотрел. — И? — Он указал. — Джордж продолжил, имитируя движение указательным пальцем. — На хвосты кошек. Они были вместе на рисунке, вроде как переплетены. И когда он указывал... его губы сделали вот так. Джордж попытался имитировать это: легкое сжатие, сдержанное. Минимальное движение, которое можно было принять за напряжение. — Словно это имело значение, — пробормотал он. — И ты думаешь, это имело значение? Джордж помолчал мгновение. — Кошки переплетают хвосты, когда им комфортно. Это жест привязанности. Близости. — Он сглотнул. — Это именно то, на что он указал. Алекс оперся локтем о кресло. — Ты анализируешь крошечный жест, как будто это диссертация. — Потому что это то, что я делаю, — автоматически ответил Джордж. Затем его голос смягчился. — Потому что это то, что мне нужно делать. Он снова провел рукой по лицу. — Не было улыбки, когда я говорил о территориальности. Не тогда, когда я говорил об охоте. Не когда я упомянул независимость. Но когда я говорил о том, как некоторые кошки выбирают одного человека в качестве ориентира... — он заколебался, — его глаза изменились. — Изменились? Как? — Стали более сфокусированными. Не холодными. Не пустыми. Сфокусированными. Тишина разлилась по комнате. — Ты пытаешься найти человечность там, где ее может не быть, — осторожно сказал Алекс. Джордж медленно покачал головой. — Нет. Я пытаюсь понять, где она еще существует. Он посмотрел на Алекса, и впервые в его взгляде появилось что-то почти уязвимое. — Потому что если бы он действительно был тем, кого описывают отчеты... я бы этого не увидел. Рисунок двух кошек, казалось, пульсировал в его памяти. Переплетены. Вместе. И по какой-то причине Макс решил указать именно на это. Джордж провел рукой по лицу, усталый. — На последнем сеансе я засмеялся, — сказал он тише. — Легко, знаешь? Это было нечто большое. Просто... естественно. Алекс наклонил голову. — И? Джордж сглотнул. — Он вроде как... обратил внимание на звук. — Что значит «обратил внимание»? — Это было не визуально. — Джордж объяснил, пытаясь упорядочить воспоминание. — Это был не тот прямой, фиксированный взгляд. Это было тонко. Сначала напряглось его плечо. Затем голова наклонилась... почти незаметно. Словно он откладывал это себе в чертоги разума. Алекс нахмурился. — Пх, чертоги разума? — Словно пытался понять, что означает этот звук. Джордж потер руки, обеспокоенный. — Это не была угроза. Не было раздражения. Это было... любопытство. — Он улыбнулся? — Нет. — Джордж покачал головой. — Но он не закрылся. Не отвел взгляда. Он остался там. Обрабатывая. Тишина затянулась на несколько секунд. — Ты обычно смеешься на сеансах? — спросил Алекс. — Не много. Я сохраняю... позу. — Джордж вздохнул. — Но в этот раз это было спонтанно. Алекс внимательно смотрел на него. — И ты думаешь, это имело значение. — Я думаю, он понял, что я... человек. — Разве он не знал этого раньше? — Знать и чувствовать — разные вещи, — ответил Джордж почти шепотом. — Там, внутри, почти все говорят с ним, как с ходячим отчетом. Угрозой. Протоколом. Он снова посмотрел на рисунки на холодильнике. — Я засмеялся. И это было не о нем. Это не было нервным. Не было принужденным. Это был просто... я. Алекс глубоко вздохнул. — И ты думаешь, ему понравилось? Джордж задержался в тишине на мгновение, слишком долго. — Я думаю, он не нашел это неприятным. И, исходя от Макса, это уже много значило. — Просто будь осторожен, — снова сказал Алекс. — Иногда то, что выглядит как любопытство, может быть привязанностью. Джордж медленно кивнул. Но глубоко внутри вопрос, который мучил его, был не о том, привязывается ли Макс. А о том, привязывается ли он сам.

***

Алекс ушел рано вечером, унося с собой эхо собственных слов. Квартира стала слишком большой, когда дверь закрылась. Джордж ходил туда-сюда с кружкой уже остывшего кофе в руках. Он провел пальцами по волосам, взъерошив пряди, которые не слушались с самого утра. Он волочил ноги по полу, носки лениво скользили по холодной плитке. Края штанов — слишком свободных, слишком удобных — касались пола с каждым шагом. На нем было то, что любой назвал бы пижамой. Для него это была просто униформа изнеможения. Он снова остановился перед холодильником. Рисунки все еще были там, приклеенные простыми, почти не к месту — магнитами. Первый — дом — оставался в углу. А рядом с ним — две кошки. Джордж шагнул ближе, приближаясь к чему-то хрупкому. В этот раз он не смотрел на общие линии. Не на переплетенные хвосты. Не на осторожные контуры ушей. Он сфокусировался на глазах. У одной из кошек были голубые глаза. Не детский или чрезмерно яркий голубой. Это был глубокий синий, закрашенный с давлением — несколько слоев карандаша, нажимавших, пока бумага почти не порвалась. У другой... Джордж прищурился. Были ли они зелеными с голубым? Или голубыми, вторгающимися в зеленый? Цвет казался неопределенным, смешанным, словно Макс колебался. Словно не решил, какой именно тон хочет — или словно пытался воссоздать что-то конкретное. Что-то реальное. Он шагнул еще ближе, почти касаясь бумаги кончиками пальцев. — Почему такая разница? — пробормотал он себе под нос. Тела кошек были похожи. Нежная близость. Одна трется о другую. Но глаза... Глаза были разными. Джордж поднес кружку к губам, но не заметил, что она уже пуста. Голубой. Он сглотнул. А другой? Зеленый, который почти становился голубым в зависимости от света. Его разум начал работать прежде, чем он позволил. Макс ничего не делал случайно. Никогда. Он провел большим пальцем по краю рисунка, задумчивый. Отсылка? Память? Ассоциация? Или просто эстетическое предпочтение? Джордж глубоко вздохнул, но не смог оторваться. Потому что вдруг глаза кошек не казались просто кошачьими глазами. Они казались смотрящими в ответ на него. Джордж практически споткнулся о коврик, когда решил, что не сможет заснуть, не проверив. Он пересек квартиру слишком быстро, поставил кружку на стол, даже не заметив, что чуть не уронил ее, и поспешно открыл ноутбук. Экран осветил его усталое лицо. Поиск: Семья Верстаппен. Результаты пришли слишком быстро. Он нажал на изображения. Он увеличил старое фото. Публичное мероприятие. Натренированные улыбки. Идеальные позы. Более молодой Макс, слишком серьезный для своего возраста. Рядом с ним — его сестра. Джордж приблизил ее лицо. Глаза. Голубые. Ясный голубой, чистый, очевидный даже в плохом качестве фото. — Черт... — прошептал он. На секунду — всего одну — он подумал, что это могла быть она. Что, возможно, голубоглазая кошка была сестрой. Что, возможно, рисунок был тоской, защитой, связью между братом и сестрой. Но нет. Если бы Макс нарисовал свою сестру, он бы повторил точный цвет. А у другой кошки... не было чисто голубых глаз. Они были зелеными с голубым. Или голубыми, вторгающимися в зеленый. Джордж провел руками по волосам, вдавливая локти в стол. — Кто ты? — прошептал он экрану. Он вернулся к фотографиям. Поискал больше изображений семьи. Отец. Мать. Старые мероприятия. Интервью. Карие глаза. Голубые глаза. Ничего в этом неоднозначном тоне. Он закрыл глаза на мгновение. Макс, вероятно, был голубоглазой кошкой. Это имело смысл. Контроль. Интенсивность. Фокус. Но другая... У другой было что-то другое. Цвет не был определен. Он не был чистым. Он был смешанным. Словно был построен осторожно. Кто-то конкретный. Кто-то, кого Макс нарисовал не случайно. Джордж почувствовал, как желудок сжался. Потому что он понял то, что не хотел понимать. Он вернулся к рисунку в своем сознании. Кошка с зелено-голубыми глазами была слегка наклонена к голубой. Словно приближаясь. Словно ища. И хвосты... переплетены. Джордж с трудом сглотнул. — Нет. Он покачал головой, пытаясь отогнать мысль, прежде чем она успеет укорениться. Было слишком рано. Три недели. Это было бы маловероятно. Было бы неэтично даже рассматривать. Но Макс указал на хвосты. И сжал губы. И обратил внимание на звук его смеха. Джордж закрыл ноутбук сильнее, чем намеревался. Его сердце колотилось по причине, которую он не хотел называть. — Не делай поспешных выводов, — прошептал он себе. Но вопрос оставался, клокоча. Если Макс был голубоглазой кошкой... кто был зелено-голубой? И почему ответ, который пугал его больше всего, был единственным, который имел смысл?

***

Джордж плохо спал. Но это не имело значения. Значение имела работа. Он засиделся допоздна, сидя на полу в гостиной, отчеты разбросаны вокруг него, как кусочки пазла, который никто, казалось, не хотел по-настоящему собрать. Старые психологические заключения. Медицинские заметки. Записи о поведении. Холодные, чрезмерно технические расшифровки. Он прочитал всё. Дважды. И с каждым прочтением он подчеркивал отрывки, которые не имели смысла. Датировки, которые не совпадали. Описания, которые казались преувеличенными. Выводы, слишком поспешные для сложного поведения. Он записывал всё в свой собственный блокнот. Маленький. Черный. Только его. Когда он наконец лег, небо уже начинало светлеть. И все равно в семь утра он был на ногах. Потому что работа имела значение. Сейчас он шел по коридору клиники автоматическими шагами, приглушенный звук его ботинок эхом отражался от полированного пола. Он сдержанно зевнул, прикрыв рот рукой. Его глаза были тяжелыми. Волосы... катастрофа. Он привел их в порядок дома. Провел по ним рукой, поправил перед зеркалом, сделал что-то минимально презентабельное. Но в машине, пока думал — пока прокручивал в голове рисунок с кошками, смешанные глаза, противоречивые отчеты — он рассеянно продолжал запускать пальцы в волосы. Теперь они были слегка растрепаны, падали на лоб. Он не заметил. Или заметил, но ему было все равно. Кто-то из персонала поприветствовал его. Он ответил коротким кивком, вежливым, но отстраненным. Его разум уже был в той комнате. Уже на стуле. Уже у цветных карандашей. Он остановился перед дверью. Сделал глубокий вдох. Прежде чем повернуть ручку, он быстро провел пальцами по волосам в бесполезной попытке пригладить их. Поправил очки. Профессиональная поза. Но внутри беспокойство все еще было. Потому что сегодня он не просто хотел наблюдать. Сегодня он хотел подтвердить. Он открыл дверь. Макс уже сидел. Пунктуальный. Точный. Ждущий. И, как всегда, голубой взгляд встретился с его взглядом почти немедленно. Воздух в комнате казался холоднее, чем в коридоре. Джордж закрыл за собой дверь, металлический щелчок тихо эхом разнесся. — Доброе утро, Макс, — сказал он. Его голос был твердым, хотя слегка хриплым от недосыпа. Макс не ответил. Но его глаза следили за каждым движением. Джордж жестом поблагодарил охранника, когда ограничения были сняты — в этот раз без напряжения, без сопротивления. Тяжелая дверь снова закрылась, оставив их только вдвоем внутри. Тишина. Та тишина, которая не бывает пустой. Джордж подошел к столу, поставил кейс на металлическую поверхность и медленно сел. Он чувствовал взгляд Макса на себе как непрерывную, точную линию. Сегодня всё казалось другим. Или, может быть, это он сам был другим. — Ты не обязан отвечать, если не хочешь, — сказал он, как всегда. — Но... как ты сегодня? Макс оставался неподвижным несколько секунд. Затем случилось нечто минимальное. Его глаза опустились. Не на бумаги. Не на стол. На лицо Джорджа. Точнее... на область под его глазами. Словно анализируя тени там. Усталость. Джордж заметил. — Я мало спал, — прокомментировал он почти небрежно. — Бывает. Он не знал, зачем сказал это. Может быть, потому что впервые наблюдение Макса не казалось отстраненным. Оно казалось... слишком внимательным. Макс слегка наклонил голову. Почти незаметно. Джордж открыл кейс. Голубой взгляд все еще был там. До жути внимательный. Джордж мягко прочистил горло, разрывая невидимую нить, которая, казалось, связывала их. — Сегодня я подумал, что мы могли бы попробовать кое-что другое. Он осторожно закрыл папку с рисунками и снова открыл кейс. Его движения были организованными, но не механическими. В них была намеренность. — Это... ну, это детская игрушка, — признался он с легкой полуулыбкой. — Но я использовал ее с некоторыми взрослыми пациентами. Работает лучше, чем кажется. Макс не отвел взгляда. Джордж достал коробку среднего размера, яркую, но не слишком броскую. Он осторожно поставил ее на металлический стол. На крышке было написано: «Как я себя чувствую» Он открыл коробку. Внутри были маленькие круглые карточки с нарисованными выражениями — радость, страх, гнев, замешательство, вина, нежность, одиночество. На некоторых были слова. На других — только абстрактные цветные иллюстрации. Там были также маленькие строительные кубики, каждый цвет символизировал определенную эмоцию. — Идея проста, — объяснил Джордж, поправляя очки. — Ты можешь выбрать карточку, которая показывает, как ты чувствуешь себя прямо сейчас. Пауза. — Или ты можешь построить это из кубиков. Он мягко пододвинул коробку к Максу. — Тебе не нужно говорить. Просто выбери. Тишина. Макс посмотрел на коробку. Затем на Джорджа. Его глаза снова опустились на слабые тени под глазами Джорджа. На выбившуюся прядь волос. На то, каким он казался... медленнее сегодня. Макс взял карточку с изображением светловолосого мальчика, смотрящего вперед, его глаза были нарисованы с почти преувеличенным вниманием. Он медленно перетащил ее по металлическому столу в центр, мягкий скребущий звук эхом разнесся по комнате. Без спешки. Не глядя на Джорджа. Затем он потянулся к цветным кубикам. Его пальцы прошли мимо желтого, проигнорировали зеленый. Он выбрал синий первым. Поставил его рядом с карточкой. Аккуратно выровнял. Его пальцы нажали на кубик, словно проверяя его вес, его текстуру, его реальность. Затем он взял красный. В этот раз он не поставил его сразу. Он подержал его несколько секунд, глаза прикованы к нему, словно вычисляя что-то невидимое. Затем поставил его на другую сторону от мальчика. Синий. Мальчик. Красный. Джордж смотрел в абсолютной тишине. Он не писал. Не прерывал. Не спрашивал. Но его глаза анализировали всё. — Так, — мягко пробормотал он, его голос был нейтральным, нежным. — Ты поставил синий первым. Макс не ответил. Его челюсть слегка двинулась. Не напряжение — сдержанность. Джордж слегка наклонил голову. — Если бы синий был чувством... как ты думаешь, что бы это было? Тишина. Макс не смотрел на него. Он просто слегка подвинул красный кубик, приблизив его к карточке. Джордж почувствовал этот жест как ответ. Он медленно выдохнул. — А красный... защищает или давит? Пальцы Макса замерли. Воздух в комнате стал тяжелее. На секунду — всего одну — его голубые глаза поднялись и встретились с глазами Джорджа. Там не было агрессии. Там было что-то, труднее поддающееся названию. Затем он пододвинул синий кубик ближе к мальчику. Почти касаясь. Красный остался на месте. Но немного дальше. Джордж понял. Или думал, что понял. Он медленно взял ручку, но в этот раз ничего не написал. — Спасибо, Макс. Его голос прозвучал мягче, чем он намеревался. Макс остался неподвижным, его глаза теперь были прикованы к карточке, но его пальцы продолжали легко касаться бока синего кубика, снова и снова. Словно это была единственная безопасная точка на всем столе. Тишина затянулась на несколько минут после упражнения. Джордж не торопился. Он позволил моменту раствориться самому. Он незаметно отодвинул рукав, обнажив темные часы на запястье. Проверил время. Макс смотрел. Не на часы. На жест. На то, как пальцы Джорджа двигались по ткани. На повторяющееся движение, которое он уже запомнил. На то, как холодный свет отражался от линз его очков. Джордж заметил взгляд — не напрямую, но он почувствовал его. — Сеанс окончен, Макс... к сожалению, — сказал он, его голос был спокойным, почти теплым. Не было принужденного разочарования. Просто признание. Макс не пошевелился сразу. Его глаза оставались на синем кубике. Затем, медленно, он убрал пальцы. Джордж начал убирать материалы спокойно, один за другим. Сначала кубики. Затем карточку с мальчиком. Он организовал всё обратно в коробку без спешки, уважая то время, которое, как он знал, нужно Максу, чтобы перестроиться. — Ты сегодня очень хорошо справился, — добавил он естественно. — Мне понравился этот выбор. Он не сказал «хороший выбор». Не сказал «правильный выбор». Просто что он понравился ему. Макс поднял глаза на секунду. Всего на мгновение. Джордж закрыл кейс, металлический щелчок эхом разнесся по комнате. Он встал, поправил пальто на плечах, разгладил переднюю часть, словно упорядочивая собственные мысли. — Я буду здесь снова завтра. В то же время. Он всегда говорил это. Макс знал это. Но Джордж все равно говорил. Привычка. Точка опоры. Когда он подошел к двери и дважды постучал, вызывая охранника, Макс следил за каждым его шагом. Не моргнул. Дверь открылась с привычным тяжелым скрипом. Перед уходом Джордж посмотрел на него в последний раз. — Хорошего завершения дня, Макс. Дверь закрылась. Звук замка эхом разнесся по комнате. Макс остался сидеть на несколько секунд. Его глаза все еще были прикованы к стулу напротив. Там, где сидел Джордж.