УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

Тишина в психиатрическом отделении была непохожа ни на какую другую; она была тяжелой, почти пульсирующей против бетонных стен. Прошло четыре дня. Четыре утра, когда металлический поднос стучал в дверь, и четыре вечера, когда часы в коридоре отмечали час сеанса. Макс был там, точно так же, как и в предыдущие дни. Сидя на металлическом стуле, прикрученном к полу, его тело согнулось вперед, глаза прикованы к запястьям, где металл наручников уже оставил красноватые следы на бледной коже. Он не двигался. Он ждал звука твердых шагов Джорджа, запаха кофе, тона голоса, который заставлял его чувствовать — хотя бы на один час — что он все еще человек. Но дверь не принесла Джорджа. Звук замка был резким, властным. Макс не сразу поднял голову, но он почувствовал изменение в воздухе. Запах дешевого мыла клиники сменился дорогим, навязчивым древесным одеколоном. Начищенные кожаные ботинки эхом разнеслись по линолеуму, пока не остановились в нескольких дюймах от его ног. — Макс, давно не виделись, — голос эхом разнесся, полированный и пропитанный фальшивой любезностью. Макс остался неподвижен, но его пальцы сжались в кулаки на коленях. Он знал этот голос. Это был голос из его кошмаров, тот, кто решал судьбу города и, втайне, ход его собственной жизни. Мэр поправил безупречный пиджак, наблюдая за страданиями молодого человека с почти научным любопытством. Он медленно обошел маленькую кабинку, задержавшись, чтобы взглянуть на зарешеченное окно высоко на стене, прежде чем снова перевести внимание на Макса. Расчетливая, пустая улыбка растянула его губы. — Ну, я знаю, что я не совсем тот, кого ты надеялся увидеть сегодня. Я представляю, ты ждал своего... постоянного общества. Но я счел нужным прийти лично. Макс не ответил. Его дыхание только слегка участилось, слабый шипящий звук вырывался сквозь стиснутые зубы. — Я слышал, твой психолог, этот Джордж, попал в аварию, — небрежно сказал Мэр, словно комментируя погоду, внимательно наблюдая за реакцией. Авария. Слово ударило Макса, как электрошок. Авария. Авария. Оно эхом отдалось в его сознании, отскакивая от пустоты, которую оставили после себя четыре дня отсутствия. Впервые за несколько дней Макс поднял голову. Его голубые глаза, когда-то тусклые и безжизненные, теперь горели пугающей интенсивностью. Он уставился на человека перед собой, зрачки расширены от шока. Его грудь начала быстро вздыматься и опускаться, воздух застревал в безмолвных всхлипах. Он хотел закричать, спросить, что случилось, жив ли Джордж, вернется ли он... но его горло было запечатано, как бетоном. Мэр выдержал его взгляд, смакуя власть, которую новости имели над мальчиком. Он наклонился вперед, опираясь руками на колени, приблизившись к Максу на уровень глаз. — Трагедия, не правда ли? Говорят, несчастный случай. Мокрая дорога, высокая скорость... такие вещи случаются с теми, кто неосторожен, — продолжил он, понижая голос до почти заговорщического. — Проблема в том, что без него здесь некому проследить, чтобы ты и дальше оставался в этой... очень «комфортной» комнате. Макс оставался совершенно неподвижен, но его тело начало дрожать. Это был не просто ступор — это была внутренняя паника, переполнявшая его. Он посмотрел на Мэра и увидел всё, чего боялся, воплощенное в плоть, в то время как образ Джорджа — его единственной опоры — исчезал в искореженном металле и далеких сиренах. Зрачки Макса расширились настолько, что голубизна почти исчезла, оставив после себя темную бездну чистой ненависти. Его губы приоткрылись, дрожа, и на мгновение воздух будто покинул его легкие. Тон Мэра причинял больше всего боли. Этот намек на насмешку, легкий наклон головы, сводящий жизнь Джорджа — единственное, что имело значение для Макса — к тривиальной детали в сводке новостей. Инстинкты Макса закричали. Бурный выброс адреналина стер боль в запястьях. В своем сознании он уже был по ту сторону стола, бросаясь вперед со всей своей силой, используя череп как оружие, чтобы размозжить лицо этого человека, ощущая, как кость трескается о металл, стирая эту самодовольную улыбку навсегда. Он хотел кричать, пока его голосовые связки не истекут кровью. Закричать имя Джорджа. Потребовать правду. Сжечь эту комнату дотла. Как он смеет? Как он смеет смеяться над этим? Но крик умер в его груди. Макс был в ловушке. Металлический стол был холодным и неподвижным, а охранники снаружи были готовы превратить его в монстра при малейшей реакции. Мэр заметил напряжение в его плечах и убийственный блеск в глазах. Вместо того чтобы отступить, он издал гнусавый смешок, поправляя галстук с садистским удовлетворением. — Только посмотри на себя... — прошептал он, голос сочился ядом. — Такой нестабильный. В этом и проблема с тем, чтобы возлагать надежды на обычных людей, Макс. Они ломаются. Они умирают. Они исчезают. Макс стиснул челюсть так сильно, что треск эхом разнесся в его ушах. Он не отвел взгляда. Если бы взгляды могли убивать, Мэр уже был бы мертв на полу этой камеры. Его молчание больше не было подчинением — это было обещанием. Безмолвной клятвой, что если он когда-нибудь выберется, мир узнает, что значит встретиться с тем, кому нечего терять. Мэр встал, отряхивая воображаемую пыль с пиджака. — Я оставлю тебя переварить новости. В конце концов, у тебя теперь полно времени. Сегодня за тобой никто не придет. И завтра тоже. Может быть... никогда. Время остановилось для Макса. Внешний мир продолжал вращаться, механизмы этой проклятой клиники продолжали перемалывать жизни, но внутри него всё стало серым и неподвижным. Он не заметил, как солнечный свет сместился через узкую щель в стене, не почувствовал онемения в ногах. Он был статуей, вырезанной из отчаяния. Авария. Авария. Авария. Голос Мэра бесконечной петлей звучал в его сознании, срывая последний слой защиты. Если Джордж не вернется, если Джордж... Макс сжал глаза, отказываясь заканчивать мысль. Тишина была прервана металлическим ударом дверной рамы. Охранник не постучал, чтобы спросить разрешения; он постучал, чтобы напомнить, что мир не остановится из-за его боли. — Ужин, Макс! — голос охранника эхом разнесся, грубый и безличный. — Медсестра заходит. Сиди, где сидишь. Макс даже не моргнул. Он остался сидеть точно там, где его оставил Мэр, руки все еще в наручниках на металлическом столе. Он услышал, как повернулся ключ, тяжелые петли скрипнули, и более легкие шаги последовали за охранником. Пластиковый поднос был поставлен перед ним с глухим стуком. Запах пресной тепловатой еды поднялся, скручивая его желудок. Для Макса это была не еда — это был символ его заточения. Медсестра, молодая женщина, которая всегда избегала смотреть ему прямо в глаза, начала расставлять пузырьки с лекарствами рядом с подносом. Она казалась нервной, возможно, чувствуя статический заряд горя и ненависти, исходящий от него. Он не пошевелился, чтобы поесть. Его глаза оставались прикованными к металлической поверхности, где под искусственным светом он мог видеть свое искаженное отражение. Он выглядел как призрак. И впервые он задался вопросом, не борется ли Джордж, где-то в далекой больнице, тоже со своими собственными призраками. Охранник шагнул вперед, ключи звякнули на поясе. Грубым, нетерпеливым движением он отстегнул наручники Макса. Металлический щелчок эхом разнесся — но руки Макса остались там, где были, тяжелые, как свинец. Он не потер запястья, не потянулся, не отреагировал. Поднос перед ним казался оскорблением. Он не был голоден. Он не чувствовал ничего, что принадлежало бы физическому миру. Когда его глаза скользнули по тусклому блеску картофельного пюре, его разум устремился в противоположном направлении, покидая этот ад и направляясь к единственному, что поддерживало его в живых. Джордж. Воспоминание заполнило серую комнату цветом. Он мог слышать смех Джорджа с болезненной ясностью — не громкий, а мягкий и искренний, такой, от которого морщились уголки его глаз. Он помнил, как Джордж смотрел на него — не клинически, как другие, а так, словно мог видеть сквозь шрамы и травмы, достигая того мальчика, которым Макс когда-то был. «Ты сегодня хорошо справился, Макс». Голос эхом разнесся так живо, что Макс почти поднял голову, чтобы поискать его в тенях. Джордж был его компасом. Без него Макс был потерян. — Ешь, Макс. У меня нет всей ночи, — рявкнул охранник, постукивая дубинкой по ладони. Макс не пошевелился. Одна слеза скатилась по его лицу, упав в поднос — но он не заметил.

***

Ночь опустилась на клинику, принося с собой ту холодную, искусственную тишину, которая бывает только в психиатрических больницах. Макс лежал, свернувшись калачиком на узкой кровати, но его разум наконец нашел выход. Ему приснилось. Поле. Бескрайнее. Залитое золотым светом. Ни стен. Ни решеток. И Джордж был там. Не разделенный металлом, не далекий — близко. Они держались за руки. Макс чувствовал тепло ладони Джорджа, устойчивое пожатие его пальцев, переплетенных с его собственными. Это было реально. Твердо. Безопасно. Впервые Макс улыбнулся. — Ты сегодня видел небо? — мягко спросил Джордж. — Я думаю, сегодня идеальный день, чтобы ничего не делать. — Мне нравится ничего не делать... пока я здесь с тобой. Джордж засмеялся, сжав его руку. — Я думал сводить тебя в то кафе, о котором я рассказывал. То, где старые стулья и пахнет корицей. Макс улыбнулся, еще ярче. — Если ты там, я пойду куда угодно. Только не отпускай мою руку. — Не отпущу. Куда бы я ни пошел, я вернусь за тобой. Макс прижался к нему, закрывая глаза. Покой. Впервые не было охранников, не было мэра, не было страха. Только они. Только тепло. Только любовь. — Почему ты так на меня смотришь? — спросил Джордж с мягкой улыбкой. — Потому что боюсь забыть... что если я моргну, ты исчезнешь. Джордж шагнул ближе, нежно взяв его лицо в ладони. — Посмотри на меня, Макс. Что ты видишь? — Дом. — Именно. Макс прижался лбом к лбу Джорджа. — Я хотел бы остаться здесь навсегда. — Тишина здесь другая, правда? — прошептал Джордж. — Та, где не нужно кричать, чтобы тебя услышали. Макс открыл глаза, голубые и яркие, отражающие золотой свет. Здесь он не был монстром. Он не был заключенным. Он был любим. И когда Джордж притянул его в теплое объятие, Макс ухватился за этот момент изо всех сил. Потому что в этом сне Джордж был в безопасности. И ненадолго — он тоже.