УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

Утреннее солнце струилось сквозь высокие окна, отбрасывая золотистые полосы света на ковер в гостиной. Джордж шел медленно, тишина дома нарушалась лишь приглушенным звуком его шагов. Он держал чашку с чаем обеими руками, чувствуя исходящее от нее тепло, пытаясь развеять туман изнеможения, который, казалось, преследовал его с тех пор, как он очнулся в больнице. Он остановился перед дубовой панельной стеной, где Хелена выставляла семейные портреты. Его взгляд скользнул по изображениям выпускных, ужинов и поездок. Всё выглядело таким идеальным, таким стерильным. Пока он не увидел это. Это была маленькая фотография в потертой серебряной рамке, стоявшая в более темном углу полки. Джордж подошел ближе, нахмурившись. На снимке он выглядел намного моложе, может быть, восемнадцать. Рядом с ним — светловолосый мальчик с тонкими чертами лица и пронзительными голубыми глазами, который улыбался так ярко, словно готовой выпрыгнуть со страницы. Мальчик держал руку Джорджа с необычной для ребенка твердостью. Джордж почувствовал странный холодок, волну дежавю, от которой заныл висок. Он протянул руку, его пальцы коснулись холодного стекла. — Ты нашел это... — голос Хелены эхом разнесся мягко позади него. Джордж слегка подпрыгнул, чуть не пролив чай. — Это фото было сделано в твой выпускной год в школе, дорогой. На дне рождения того маленького мальчика, за несколько дней до того, как ты окончил школу и уехал в медицинский. Джордж не отрывал глаз от изображения. — Кто он, мам? Почему он держит меня за руку вот так? Хелена остановилась рядом с ним, ее рука лежала на его плече. Она посмотрела на фото с нечитаемым выражением — что-то между ностальгией и легким дискомфортом. — О, он был сыном некоторых клиентов твоего отца в то время. Его звали... — она задумалась на секунду, ее глаза были прикованы к голубым глазам мальчика на снимке. — Эмилиан. Макс Эмилиан. Ты был его репетитором тем летом. Вы были очень близки. — Макс Эмилиан... — повторил Джордж шепотом. Имя «Макс» зазвучало в его сознании, как сильно натянутая фортепианная струна. Он знал одного Макса. Но тот Макс, которого он знал, был мужчиной, пациентом, заключенным с фамилией Ферстаппен. Маленький мальчик на фото казался таким полным света, таким непохожим на «монстра», которого описывала клиника. — Ты не помнишь, да? — спросила Хелена, касаясь его руки. — Нет... — Джордж покачал головой, паника нарастала. — Я ничего этого не помню. Я не помню ту вечеринку, не помню, чтобы репетировал кого-то по имени Эмилиан. Почему это исчезло из моей головы? — Иногда мозг заставляет нас забывать некоторые вещи, Джордж. Мозг выбирает, что защищать, — сказала Хелена тем спокойным голосом, который сейчас начинал раздражать его в голове. — Это было всего одно лето много лет назад. Он был никем важным. Она мягко взяла чашку из его рук. — Давай, Алекс ждет нас на завтрак на террасе. Забудь эти старые фотографии. Хелена вышла из комнаты, но Джордж остался там еще на несколько секунд. Его глаза снова вернулись к маленькому Максу Эмилиану. Хватка его руки на фото казалась безмолвным криком. Почему он не мог вспомнить лицо, которое теперь, казалось, было во всех его снах? И почему имя «Эмилиан» звучало как часть головоломки, которую кто-то пытался от него спрятать? Завтрак на террасе выглядел как сцена из рекламы. Запах свежего кофе, домашнего хлеба и сезонных фруктов наполнял воздух, в то время как легкий ветерок с озера приносил приятную свежесть. Алекс сидел во главе стола в светлой поло, улыбаясь, пока говорил с Оскаром и Ландо о маршруте, по которому они поплывут на лодке. Джордж сел механически. Он поднес кусочек фрукта ко рту, но не почувствовал вкуса. В его сознании образ светловолосого мальчика в серебряной рамке накладывался на всё. Макс Эмилиан. То, как Хелена произнесла это имя — почти проверяя, отреагирует ли он — не выходило у него из головы. — Джордж? Ты меня слышишь, любовь моя? — Голос Алекса вернул его. Он почувствовал, как рука Алекса легла на его поверх стола. — Прости, что ты сказал? — Джордж выдавил улыбку, но его глаза были далекими от этой эмоции. — Я говорил, Карлос везет снаряжение для дайвинга. День идеально подходит для озера. Ты едешь с нами? Алекс смотрел на него с той  излишней внимательностью, словно пытаясь прочитать, что скрывается за глазами Джорджа. Джордж почувствовал сжатие в груди. Имя «Эмилиан» стучало в висках. Кем был тот мальчик? Почему его прикосновение на фото казалось таким знакомым и, в то же время, таким запретным? Он посмотрел на Алекса и на мгновение почувствовал странное подозрение. Если они дружили со школы, Алекс должен был знать этого мальчика. — Я... — Джордж издал тяжелый вздох и поднес руку к виску, изображая болезненное выражение. — Вообще-то, Алекс, я проснулся с ужасной мигренью. Думаю, вчерашнее солнце было для меня слишком сильным. Алекс нахмурился, беспокойство мгновенно залило его лицо. — Опять головная боль? Хочешь, я останусь здесь с тобой? Я могу отменить поездку... — Нет! — Джордж ответил слишком быстро, затем смягчил тон. — Не нужно. Мне просто нужна темная комната, тишина и несколько часов сна. Вы все поезжайте, наслаждайтесь. Я присоединюсь к ужину, обещаю. Хелена искоса взглянула на сына, ее глаза сузились на долю секунды, прежде чем она снова улыбнулась. — Джордж прав, Алекс. Отдых необходим. Я попрошу горничную приготовить ромашковый чай и обеспечить полную тишину наверху. После множества протестов со стороны Алекса и обещаний, что он вернется рано, группа наконец организовалась. Джордж стоял на веранде, махая им рукой, когда машина Карлоса съезжала с холма к марине. Как только звук двигателя затих и дверь кухни закрылась за Хеленой, Джордж почувствовал, как адреналин прошёл через него. Он не пошел в свою комнату. --- Джордж подождал несколько минут, убедившись, что Хелена занята в саду. Бесшумными шагами он направился к маленькой двери в конце верхнего коридора, которая вела на узкую лестницу на чердак. Воздух там был тяжелым, пахло старой бумагой и пылью. Чердак загородного дома был хранилищем десятилетий истории семьи Расселлов. Джордж начал рыться в картонных коробках, игнорируя реальную боль, начинавшую пульсировать в голове от напряжения. — Где же это... — прошептал он себе под нос. Он искал коробку цвета морской волны, ту, где Хелена хранила школьные записи и альбомы выпускников. Его пальцы коснулись вытертой кожаной поверхности. Это был его дневник за последний год школы, блокнот, который он носил с собой повсюду, пока жизнь не стала слишком сложной. Он открыл его наугад, пожелтевшие страницы хрустели. Его глаза остановились на записи от июля, десять лет назад: «Он смотрит на меня так, будто я единственный человек в мире, который его понимает. Маленький Эмилиан просто золото, но в нем есть что-то — он так одинок, даже с такими замечательными родителями и сестрой, которая всегда с ним играет. Сегодня он спросил меня, брошу ли я его, если он сделает что-то плохое. Я не знал, что ответить». Джордж почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Имя было не просто Макс. Это был Макс Эмилиан. Мальчик на фото был началом всего. И если дневник был здесь, настоящие фотографии тоже должны быть здесь. Он вытащил файл из-под дневника и, когда открыл его, несколько рассыпанных фотографий упали на пол. На одной из них Макс Эмилиан был уже подростком. Он стоял рядом с Джорджем, оба в форме элитной школы. Но то, отчего у Джорджа перехватило дыхание, было на обратной стороне фото, написанное элегантным почерком его матери: «Джордж и Макс Эмилиан Ферстаппен. Лето 2014 года». Джордж выпустил бумагу из рук. Ферстаппен. Хелена солгала. Она скрыла фамилию, называя его только по среднему имени, чтобы Джордж не связал его с пациентом клиники. Они знали его. Они всегда знали его. Сидя на пыльном полу, Джордж почувствовал, как мир закружился. Воздух на чердаке казался разреженным, мешая дышать. Он поднес руку ко рту, заглушая звук шока и ужаса, пока его глаза с лихорадочной скоростью пожирал страницы дневника. Его руки дрожали так сильно, что страницы чуть не рвались. Он нашел более ранние записи с начала того рокового лета: «Сегодня я начинаю свою первую работу в качестве репетитора подростка. Я нервничаю, но оплата очень поможет с колледжем. Надеюсь, он будет вежливым и сосредоточенным на учебе». Несколько страниц спустя почерк Джорджа выглядел более расслабленным, почти нежным: «Его зовут Макс, но его мать называет его Эмилиан. Она говорит, что это его фамилия, что-то «более мягкое». Он тихий, слишком наблюдательный для своего возраста. Иногда мне кажется, что это он изучает меня, а не наоборот». Джордж закрыл глаза на секунду, и сенсорная память ударила его: запах свежескошенной травы и звук молодого, но твердого голоса, повторяющего уроки латыни. Он вспомнил пару голубых глаз, следящих за ним через каждый угол библиотеки в особняке, который он не мог найти на карте своего сознания. Он начал лихорадочно искать больше доказательств в коробке. Под несколькими табелями успеваемости он нашел конверт коричневого цвета, незапечатанный, с только его именем, написанным на нем. Внутри были еще фото. На одном из них Макс — около пятнадцати-шестнадцати лет — сидел на садовой скамейке. Джордж был рядом с ним, его рука обнимала мальчика за плечи. Макс не улыбался камере; он смотрел на Джорджа с вниманием, которое теперь, после всего, что Джордж видел в клинике, казалась почти пророческим. — Почему они это скрыли? — прошептал Джордж чердачным балкам. — Почему притворялись, что он чужой, просто очередной клинический случай? Он перелистал дневник на последние страницы того лета. Там почерк был неровным, в некоторых местах смазанным: «Сегодня кое-что случилось. Макс рассказал мне о своих мыслях. О пустоте. Я попытался поговорить с его матерью, но она, кажется, больна, его отец почти не выходит из ее комнаты или постоянно работает. Его сестра слишком мала, чтобы всё понимать. Макс сказал мне, что у него суицидальные мысли, он показал мне свои порезы... это разбивает мне сердце». Джордж почувствовал боль в голове. «Головная боль», которую он использовал как оправдание, теперь была реальной и физической. Он был не просто доктором Макса. Он был его доверенным лицом. Возможно, единственным человеком, который видел монстра, растущего под кожей светловолосого мальчика — и ничего не сделал, или не смог ничего сделать. Внезапно звук скрипящей ступеньки на чердачной лестнице заставил сердце Джорджа подпрыгнуть к горлу. Он был не один в доме. Джордж затаил дыхание, его сердце колотилось так громко, что он боялся, Хелена услышит его снизу. Быстрым, безмолвным движением он задвинул дневник, фотографии и конверт за стопку старых чемоданов, сжавшись в тенях, когда чердачная дверь со скрипом открылась. Он увидел, как свет из коридора просочился в щель. Хелена остановилась наверху лестницы. Тишина была абсолютной, нарушаемой только сдержанным дыханием Джорджа. Она огляделась, ее аналитические глаза просканировали коробки. Джордж видел кончики ее туфель; она, казалось, колебалась, как будто чувствуя, что что-то не на месте. После того, что показалось вечностью, она издала мягкий вздох и отвернулась. Ее шаги эхом разнеслись вниз по лестнице, пока дверь снова не закрылась. Джордж подождал целых пять минут, прежде чем осмелился пошевелиться. Дрожа, он включил фонарик на телефоне, оставив яркость низкой. Ему нужно было знать больше. Ему нужно было понять природу этой связи. Он снова открыл дневник, страницы теперь раскрывали интимность, которая кружила ему голову. «Он очень милый, он продолжает смотреть на меня всё время. Сегодня он сказал, что ему нравятся мои глаза, сказал, что они похожи на море, в котором он хотел бы утонуть. Я подумал, что это странная метафора для мальчика его возраста, но он говорит так по-взрослому...» Джордж перелистал страницы быстро, холодный пот стекал по шее. Последующие записи показывали, что отношения репетитора и ученика превращались во что-то запутанное, заряженное напряжением, которое восемнадцатилетний Джордж не умел называть. «Эмилиан поцеловал меня в щеку сегодня, пока мы занимались в библиотеке. Это нормально? Я не знаю. Я замер. Он не отвел взгляда, просто улыбнулся и сказал, что я единственный реальный человек в этом доме. Должен ли я сказать его матери? Я чувствую, что если скажу, они заберут меня от него, а он выглядит таким одиноким...» Джордж почувствовал глубокую тошноту. Он вспомнил камеру в клинике, то, как Макс смотрел на него — та же интенсивность, которую он сейчас читал в своих собственных словах десятилетней давности. Это была не новая встреча. Это была одержимость, которая росла с подросткового возраста Макса. Он поискал на дне коробки и нашел конверт поменьше, спрятанный под подкладкой. Внутри был лист бумаги для рисования. Это был портрет Джорджа, нарисованный карандашом, с одной важной деталью: рисунок был идеальным, но глаза Джорджа были раскрашены таким ярким голубым, что, казалось, пронзали бумагу. На обратной стороне аккуратным, но детским почерком было написано: «Мой Джордж. Навсегда». Кусочки головоломки начали вставать на свои места самым наихудшим образом. Авария, потеря памяти, настойчивость Алекса в идеальных отношениях, Хелена, скрывающая прошлое... все пытались стереть тот факт, что Джордж был не просто доктором Макса Ферстаппена. Он был причиной фиксации Макса. Джордж почувствовал, как потолок чердака опустился. Он понял, что клиника не была случайным поворотом в его карьере; его привели туда. Кто-то хотел, чтобы он «излечил» монстра, которого он сам помог создать — или, возможно, кто-то хотел, чтобы Макс наконец закончил то, что начал тем летом. Он услышал звук приближающейся машины к дому. Алекс и остальные вернулись. Джордж почувствовал удар первого воспоминания, словно чердачный пол исчез из-под его ног. Он тяжело сел на стопку свернутых ковров, его рука прижалась ко лбу, где пульсировала вена. Тишина чердака сменилась оглушительным звуком прошлого. Это была не сцена из кино; это было что-то гораздо более человеческое — и поэтому более болезненное. Страницы дневника действовали как ключи, открывая двери, которые травма аварии заперла. Джордж закрыл глаза, и внезапно он был не двадцатидевятилетним доктором; он снова был восемнадцатилетним, сидящим на веранде особняка Ферстаппенов под палящим январским солнцем, парнем. Он увидел лицо Макса. Шестнадцатилетнего Макса, с ободранными коленями и открытым учебником биологии на коленях. Макс не был там монстром. Он был просто одиноким подростком, сыном родителей, которые, хотя и не были злодеями, были чрезмерно заняты семейной империей. Они любили Макса, но не знали, как справиться с проблемами сына, который чувствовал всё слишком глубоко. Джордж вспомнил, как Макс следил за ним глазами. Это был не взгляд хищника, а того, кто наконец нашел безопасную гавань. Джордж был репетитором, которого у него раньше не было, человеком, который слушал его страхи о будущем. Макс испытывал к Джорджу привязанность, которая пересекала границу между учителем и учеником; это была та юношеская, всепоглощающая влюбленность, которую подростки чувствуют, когда кто-то их принимает. Последнее воспоминание — то, почему его мозг, как он наконец понял, решил его стереть — пришло с режущей ясностью. Это был день, когда Джордж уезжал в университет. Он увидел сцену, словно парил над ней: закрывающийся багажник машины, и Макс, стоящий на гравийной дорожке, вцепившийся в лямку рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты забудешь меня, да? — спросил Макс. В его голосе не было угрозы, только печаль, которая казалась слишком тяжелой для такого молодого тела. — Конечно нет, Макс. Я буду писать тебе, — ответил Джордж, пытаясь сохранить легкий тон, даже когда почувствовал ком в горле. Он знал, что мальчику он нравился «больше, чем следовало», и вина от того, что ему приходится уезжать, пожирала его. Макс шагнул вперед и, в момент чистого юношеского отчаяния, схватил Джорджа за руку. — Останься. Хотя бы ещё на один год. Я не знаю, что делать без тебя здесь. Джорджу пришлось отпустить руку Макса. Пришлось сесть в машину и смотреть в зеркало заднего вида, как мальчик становится точкой на горизонте. Это был последний раз, когда он видел «своего» Макса. Боль от этого расставания — и вина Джорджа за то, что он знал, что был целым миром для того мальчика и все равно выбрал покинуть его — было тем, что заставило его мозг создать блок. Это был классический психологический защитный механизм: диссоциативная амнезия. Мозг Джорджа не мог вынести эмоционального веса встречи, спустя годы, с тем же мальчиком, превратившимся в пациента, запертого в клинике. Было невыносимо видеть, что светловолосый мальчик, который обожал его, стал тем сломленным человеком, которого он сейчас лечил. Джордж издал сухой всхлип, слезы капали на пожелтевшие страницы дневника. Они не защищали мир от убийцы; они пытались удержать всё в темноте, вдали от правды его собственной истории — возможно, боясь, что если он вспомнит Макса и вспомнит его семью, люди начнут задавать вопросы и пытаться всё понять. Звук машины Алекса, въезжающей на гравий внизу, вернул его в реальность. Джордж посмотрел на дневник в своих руках. Он не чувствовал страха перед Максом сейчас. Он чувствовал бесконечную печаль за них обоих. Джордж прижал дневник к груди, чувствуя, как вес десяти лет тишины обрушился на его плечи. Слезы теперь текли бесконтрольно, пропитывая пыль на его штанах. — Прости меня, Макс... Прости меня, — рыдал он, его голос вырывался прерывистым шепотом, который, казалось, эхом разносился по пустым чердачным балкам. Он извинялся не перед пациентом в клинике, а перед светловолосым мальчиком, которого оставил позади на гравии того особняка. Его пальцы, все еще дрожащие, нащупали на дне коробки пачку бумаг, аккуратно сложенных и скрепленных резинкой, которая высохла от времени. Сверху был почерк, который Джордж узнал бы где угодно, даже более молодой и менее твердый, чем сейчас: «От: Макса Кому: Джорджу :)» Маленькое улыбающееся лицо, нарисованное рядом с именем Джорджа, разбило сердце доктора на тысячу кусочков. Он открыл первое письмо. Бумага была в линейку, вырвана из школьной тетради, и несла слабый аромат чего-то давно хранимого. «Дорогой Джордж, Прошло два месяца с тех пор, как ты уехал, и дом стал больше и тише. Мои родители купили то новое пианино, о котором я тебе рассказывал, но мне не хочется играть, если ты не сидишь рядом и не поправляешь меня, когда я беру не те ноты. Последний год в школе был странным. Учителя хорошие, но никто не объясняет так, как ты. Я скучаю по нашим разговорам в саду и по тому, как ты всегда знал, когда мне грустно, даже прежде чем я успевал сказать. Иногда я сижу на ступеньке крыльца, где мы занимались, просто жду, когда увижу твою машину, появляющуюся за поворотом дороги, хотя знаю, что ты далеко, в университете. Надеюсь, твои медицинские книги не такие скучные, как кажутся. Не забывай меня, ладно? Сегодня я получил высший балл по биологии, и ты был первым, кому я хотел это рассказать. Скучаю по тебе, Макс». Джордж читал и перечитывал слова, чувствуя чистоту привязанности того подростка. Не было злого умысла, ни тени убийцы; был только мальчик, который скучал по своему лучшему другу, своей первой платонической любви, единственному человеку, который действительно видел его. Он открыл второе письмо, затем третье. Макс описывал обычные дни, экзамены, желание поскорее вырасти, чтобы навестить Джорджа в большом городе. Но по мере того как шли письма, тон менялся. Макс начал спрашивать, почему Джордж не отвечает так часто, почему его письма становятся короткими и безличными. Джордж почувствовал укол вины. Он вспомнил давление колледжа, новую жизнь, то, как он начал воспринимать сообщения Макса как что-то «из детства», что ему нужно перерасти, чтобы повзрослеть. Он не был жестоким; он просто двигался дальше, в то время как Макс оставался замороженным в том лете. — Джордж? — Голос Алекса снова позвал, теперь у подножия чердачной лестницы. — Джордж, ты там наверху? Твоя мать сказала, что ты отдыхаешь, но твоя комната пуста. Джордж запаниковал. Он вытер лицо рукавом рубашки, пытаясь скрыть следы слез. Он собрал письма и дневник, но прежде чем успел закрыть коробку, еще один лист выпал из конверта, который он не открывал. Это была фотография спящего Джорджа в кресле библиотеки, с фразой, написанной жирными буквами вверху: «ДЛЯ ДЖОРДЖА». Звук шагов Алекса, поднимающихся по деревянным ступенькам, был неизбежен. Джордж почувствовал, как тяжесть прошлого разрушает его легкие. Он не мог перестать читать, его дрожащие руки держали бумагу, теперь испачканную его слезами. Он открыл другое письмо, датированное за несколько месяцев до дня рождения Макса. «Джордж, представляешь? Мои родители подарили мне двух котят на день рождения! Они серые, и один из них не перестает ходить за мной, как я за тобой. Мне скоро исполнится семнадцать... как думаешь, если я приеду к тебе в колледж, когда мне будет семнадцать, ты отведешь меня в те кафе, о которых говорил? Я скучаю по тебе каждый день. Пожалуйста, напиши мне». Джордж издал громкий всхлип, его сердце разбивалось при мысли о юном Максе, полном надежды и нежности, заботящемся о котятах и считающем дни до встречи с ним. Вина за то, что он оставил эти письма без ответа, позволил времени и расстоянию превратить того милого мальчика в сломленного человека в клинике, была невыносима. — Джордж? — Голос Алекса звучал обеспокоенно. Он закончил подниматься по лестнице и остановился у входа на чердак, его глаза расширились при виде сцены. Джордж сидел на полу, окруженный бумагами и фотографиями, его лицо красное и мокрое от слез. Алекс бросился к нему, опускаясь на колени в пыль без колебания, обнимая Джорджа за плечи. — Эй, эй... что случилось? Почему ты такой? Джордж, поговори со мной! — спросил Алекс, его голос был полон искреннего беспокойства. Он увидел фотографии и бумаги, но, казалось, не понимал их значения. — Я бросил его, Алекс. Я отказался от него, — выговорил Джордж между всхлипами, указывая на письмо с котятами. — Он любил меня... он был просто мальчиком, и я был для него целым миром, а я просто отвернулся. Я забыл его! Алекс посмотрел на фотографии Джорджа со светловолосым мальчиком. Он нахмурился. Алекс и Джордж встретились только в медицинской школе; он не был частью жизни Джорджа тогда. Для Алекса это прошлое было чистым листом. — Джордж, успокойся... Кто этот мальчик? — мягко спросил Алекс, вытирая слезу с лица Джорджа большим пальцем. — Я никогда не видел этих фотографий. Твоя мать никогда не упоминала, что ты работал репетитором до колледжа. Почему ты винишь себя за что-то, что было десять лет назад? Джордж посмотрел на Алекса, его глаза были полны агонии. Алекс не знал. Он действительно не знал, кто такой Макс Ферстаппен. Для Алекса Джордж был бойфрендом, который попал в аварию и теперь срывается из-за старых воспоминаний. — Его зовут Макс, Алекс... Макс Эмилиан, — прошептал Джордж, его голос срывался. — Он пациент в клинике. Тот, кого все называют монстром. Он был моим мальчиком. И я оставил его в темноте слишком надолго. Алекс замолчал на мгновение, переваривая информацию. Он не отреагировал с гневом или ревностью, а с вопросом человека, пытающегося понять чужую боль. — Пациент... Макс Ферстаппен? Этот мальчик на фото — он? — Алекс снова посмотрел на улыбающегося юного Макса. — Боже мой, Джордж... Мне так жаль. Я понятия не имел, что у вас была общая история. Но послушай, ты был молод. Тебе нужно было жить своей жизнью. Ты не можешь взваливать на себя тяжесть того, кем он стал. Джордж покачал головой, прижимая письмо Макса к груди. Утешение Алекса было искренним, но не облегчало боль. Джордж теперь понял, что его амнезия была не просто физическим последствием; это было убежище. Но теперь, когда дверь была открыта, он не мог закрыть ее снова. Джордж встал, его ноги были слабыми, но его глаза теперь были прикованы к цели. Он не убрал письма; он держал их крепко прижатыми к груди, словно они были единственным доказательством его собственной вменяемости. Алекс попытался схватить его за руку, обеспокоенный его физической и эмоциональной нестабильностью. — Джордж, подожди, ты не в таком состоянии, чтобы спускаться... — пробормотал Алекс, но Джордж вырвался, начиная спускаться по узкой чердачной лестнице тяжелыми шагами. Они нашли Хелену в коридоре. Она держала стопку свежих полотенец в руках, но резко остановилась, увидев состояние сына: его лицо опухло от слез, одежда была покрыта чердачной пылью, и, самое главное, пожелтевшие бумаги в его руках. — Зачем ты солгала, мам? — Голос Джорджа был не криком, а шепотом, полным такой глубокой боли, что Хелена побледнела. Алекс остановился позади Джорджа, глядя то на одного, то на другую, чувствуя тяжесть секрета, готового взорваться. — Джордж, дорогой, я не знаю, о чем ты говоришь... — начала Хелена, пытаясь сохранить мягкий тон, но ее голос пошатнулся, когда она увидела письмо с рисунками котят на вершине стопки. — Макс Эмилиан Ферстаппен! — воскликнул Джордж, его голос повысился. — Мальчик на фото, тот, кто писал мне письма, умоляя не забывать его! Ты сказала, что он «сын знакомых», что он никто важный! Ты позволила мне лечить его в клинике, как будто он был чужим, просто каким-то монстром! Хелена уронила полотенца, которые упали на пол безмолвной белой кучей. Она посмотрела на Алекса, затем на сына, и ее выражение лица сменилось с отрицания на усталость. — Я сделала это для тебя, Джордж, — сказала она наконец, шагнув вперед. — Когда вышли новости об убийствах... когда мы узнали, что Макс сделал со своей семьей... ты был на самом трудном курсе медицинского. Ты был сосредоточенным, горевшим делом, наконец-то строил своё будущее, о котором всегда мечтал. Она вздохнула, слезы выступили на ее глазах. — Если бы я сказала тебе, что мальчик, которого ты так любил, твой ученик, стал таким... это бы сломало тебя. Ты бы бросил всё, чтобы снова пытаться «спасти» его, Джордж. У тебя всегда был этот комплекс героя, когда дело касалось его. Я видела, как сильно ты страдал каждый раз, когда получал одно из этих писем и у тебя не было времени ответить. Я просто хотела, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Жизнь без тяжести того, кем стал Макс. Алекс посмотрел на Джорджа, шок был написан на его лице, когда он понял масштаб того, что признавала Хелена. — Так ты стерла его из моей жизни? — спросил Джордж, недоверчиво. — Ты позволила мне забыть единственного человека, который действительно нуждался во мне? — Он уже был потерян, Джордж! — тверже ответила Хелена. — Еще до того, как ты уехал в колледж, тьма уже была там. Ты ничего не мог бы сделать. Сказать тебе правду заставило бы тебя чувствовать себя виноватым за то, что было не твоей виной. Авария просто дала мне шанс убедиться, что тебе никогда не придется нести это бремя снова. Джордж посмотрел на письма в своих руках, затем на лицо матери. Ее намерением могла быть защита, но для него это чувствовалось как самое гадкое предательство. Джордж отшатнулся, его спина ударилась о стену коридора. Слова Хелены об «убийствах» и «монстрах» звучали как оскорбления воспоминанию, которое теперь сияло в его сознании с мучительной чистотой. — Он... он не убийца! — закричал Джордж, его голос сорвался на резкий всхлип, который эхом разнесся по дому. — Он был милым! Таким милым... он заботился о котятах, он... он волновался о своих оценках, потому что хотел заставить меня гордиться им! Как ты можешь... как ты можешь так говорить о нем?! Джордж был в глубоком отрицании. Для него Макс из клиники и «Эмилиан» из его дневника были двумя разными людьми, которые не могли существовать в одном теле. Он видел лицо подростка, плачущего на гравии, и не мог принять, что эти руки могли быть способны на любую жестокость. Алекс попытался приблизиться, его руки были подняты в успокаивающем жесте, лицо напряжено от беспокойства. — Джордж, дыши... ты в шоке, всё могло измениться после того, как ты уехал... — Нет! — Джордж оттолкнул его резким жестом, его глаза были прикованы к Хелене, которая стояла неподвижно, как статуя вины. — Отдай их мне... я хочу остальные письма, мам! Я знаю, что их больше! Я знаю, ты спрятала остальные, потому что я перестал отвечать... где они? Хелена медленно покачала головой, ее руки дрожали. — Джордж, хватит. Читать остальное — значит добить то, что от тебя осталось. — Я ХОЧУ ПИСЬМА! — взорвался Джордж, слезы текли неудержимо. — У тебя нет права красть мою историю! Если он стал тем, кем они говорят, я хочу знать, как! Я хочу знать, что случилось, когда меня не было рядом, чтобы держать его за руку! Хелена вздохнула, побежденная отчаянной яростью сына. Она прошла в свою комнату и, из-под ложного дна шкатулки для украшений, достала вторую пачку конвертов. Они не были пожелтевшими от времени на чердаке; они были чистыми, но никогда не распечатанными. Она протянула их Джорджу дрожащей рукой. — Он писал до самого дня... до дня преступления. Я перехватила их все. Я думала, что спасаю тебя от тяжести, которая была не твоей. Джордж схватил письма с лихорадочной поспешностью. Он сел прямо там, на полу коридора, игнорируя Алекса и Хелену. Он открыл письмо, датированное двумя годами после его отъезда. «Джордж, почему ты больше не отвечаешь? Мои родители говорят, что ты слишком занят для такого мальчика, как я. Я чувствую странную пустоту внутри, Джордж. Мир снова становится серым, как до твоего приезда. Иногда я думаю, что ты единственный реальный... пожалуйста, всего одно слово. Просто скажи, что ты все еще помнишь Эмилиана». Джордж зарыдал так сильно, что, казалось, воздух покинул его легкие. Он открыл последнее письмо — то, что было написано за несколько дней до трагедии, которая изменит всё. Бумага была смятой, словно её крепко сжали перед отправкой. Джордж унес всё в свою комнату и запер дверь. Он разложил письма, фотографии и дневник по всей кровати, создав святилище воспоминаний и боли. Комната, которая когда-то казалась убежищем, теперь ощущалась как комната для допросов. Он взял последнее письмо Макса, датированное за три месяца до его дня рождения — его руки дрожали так сильно, что бумага хрустела. «Джордж, я кое-что сделал. Они не переставали говорить, что ты никогда не вернешься. Они хотели отправить меня в психиатрическую больницу. Я не мог этого допустить. Я снова начал причинять себе боль, я знаю, что обещал тебе, что не буду, но моя мать... прошло некоторое время с тех пор, как мой отец не разрешает мне или Элизе видеть ее, я чувствую себя потерянным, я думаю, моя мать избегала нас». Джордж почувствовал глубокую тошноту. Тон Макса был не тоном расчетливого монстра, а подростка, обезумевшего от страха потерять свою мать. Он открыл ноутбук, его пальцы залетали по клавиатуре. Он начал искать в конфиденциальных полицейских файлах о деле Ферстаппенов, которые ему удалось сохранить на скрытом диске. Изображения появились на экране — холодные и жестокие: тела родителей Макса и его младшей сестры. Везде была кровь, но Джордж, своим клиническим глазом, заметил кое-что странное на судебных фото. Он схватил свой блокнот и начал лихорадочно писать. — Это не имеет смысла... — прошептал он в пустую комнату. — Углы ударов... у Макса не было подготовки для такого. Он начал листать старые новостные фотографии. На каждой пресс-конференции, на каждом изображении с суда Макса одна фигура неизменно появлялась на заднем плане, наблюдая за всем холодным взглядом: Мэр. Джордж нахмурился. Мэр был на месте преступления до приезда скорой. Мэр подписал перевод Макса в клинику максимальной безопасности вместо обычной психиатрической больницы. Мэр был везде, как невидимый кукловод. — Какое ты имеешь к этому отношение? — спросил Джордж у изображения на экране. Его зрение затуманилось, умственная усталость давала о себе знать. Он шарил на прикроватной тумбочке, отчаянно ища свои очки для чтения, чтобы увидеть мелкие детали в отчетах о вскрытии. В очках Джордж начал сверять данные. Он написал в своем блокноте: • Макс Эмилиан: История нестабильности после оставления. • Семья Верстаппен: Мертвы 2 сентября. • Мэр: Прибыл первым, ответственный за опеку. • Хелена, мать: Солгала. • Мать Макса больна? Он все еще не мог соединить последний кусочек. Почему Мэр мог быть заинтересован в богатом, нестабильном подростке? Почему его собственная мать и Алекс были частью этого заговора молчания? Джордж посмотрел на фото четырнадцатилетнего Макса, а затем на изображение с места преступления. Между этими двумя картинками была пустота — разрыв, который кто-то очень постарался заполнить ложью. Он с грохотом захлопнул блокнот, звук эхом разнесся по тихой комнате. Он был больше не просто доктором Макса. Он был следователем собственной трагедии. И он знал, чтобы раскрыть правду, ему придется вернуться туда, где всё началось: в разум Макса. Джордж закрыл ноутбук с резким стуком, звук эхом разнесся, как точка в конце этого изнурительного поиска. Его шея пульсировала, глаза горели. В жесте чистого изнеможения он снял очки и небрежно бросил их на мягкий ковер, а затем опустился на пол. Там, в тишине комнаты, его внимание снова привлекли письма, которые Хелена так долго прятала. Он протянул руку и взял маленькую пачку, чувствуя сухость резинки, которая скрепляла прошлое. Осторожным движением он снял ее и взял первое из пяти писем. Вверху, почерком, который пытался быть ровным, несмотря на очевидные эмоции, было написано: «Для Джорджа» Джордж глубоко вздохнул, чувствуя тяжесть этих слов, прежде чем продолжить. «Это одно из писем, из пяти, которые я написал для тебя, Джордж. Письма, исходящие прямо из моей души и моего сердца, полные любви к тебе. Я не знаю, попадут ли они когда-нибудь в твои руки, но мне нужна была бумага, чтобы вместить то, что я больше не могу сдерживать в груди. Это моя правда, написанная самой чистой частью, которая еще существует во мне. Дорогой Джордж, Я не знаю, как начать это, не звуча так, будто я схожу с ума, но правда в том, что тишина в этом доме заставляет меня выплескивать всё на бумагу. Тебя не было так долго, и все же, если я закрою глаза сейчас, я все еще могу слышать твой смех у книжной полки. Ты сказал, что я должен сосредоточиться на учебе, что биология и химия будут моим будущим, но как я могу сосредоточиться на клетках и атомах, когда единственная химия, которую я понимаю, — это та, что происходит, когда ты касаешься моего плеча, чтобы поправить мою осанку? Я знаю, что я всего лишь твой ученик, «Макси», которого ты считаешь милым и трудолюбивым. Но для меня, Джордж, ты никогда не был просто репетитором, которого наняли мои родители. Ты был первым человеком, который посмотрел на меня и не увидел просто наследника Ферстаппенов или странного мальчика, который любит быть один. Ты увидел меня. И с того момента, как ты подарил мне свою первую улыбку на веранде, я понял, что больше никогда не буду принадлежать себе. Я принадлежу тебе. Иногда я сижу в твоем кресле в библиотеке, пытаясь почувствовать твой запах в ткани. Я закрываю глаза и представляю, как ты заходишь и говоришь мне, что я хорошо поработал. Ты понятия не имеешь о власти, которую ты имеешь надо мной. Комплимент от тебя стоит больше, чем всё золото, которое мой отец хранит в своих сейфах. Я чувствую тоску, которая причиняет боль физически, давление в груди, которое ослабевает только тогда, когда я начинаю писать тебе. Я люблю тебя, Джордж. Не так, как ученик любит учителя, или друг любит друга. Я люблю тебя с голодом, который пугает меня. Я люблю тебя так, что мне хочется сжечь все твои медицинские книги, если бы это означало, что тебе придется вернуться домой и учить меня всему заново, с самого начала. Я считаю секунды до твоего возвращения. Я смотрю на твои фотографии и разговариваю с ними. В этой первой странице я просто хотел, чтобы ты знал начало всего. Начало моей преданности. Ты — свет, который не дает пустоте поглотить меня, Джордж. Пожалуйста, никогда не дай этому свету погаснуть. Я твой, полностью твой, с первого дня и до скончания времен. Со всей моей любовью, Твой навсегда, Макс Эмилиан». Джордж прижал бумагу к груди, закрывая глаза, когда слова Макса начали заполнять пустые пространства его собственной души. Там, на полу спальни, следователь на мгновение уступил место человеку, которого любили с пугающей безумностью. Джордж взял следующую страницу кончиками пальцев, чувствуя слегка помятую текстуру бумаги. В отличие от первого, это письмо было покрыто круглыми пятнами, которые в нескольких местах пропитали синие чернила — следы слез, которые падали, пока двигалась ручка. Это было письмо меланхоличной любви, капитуляция настолько чистая и беззащитная, что Джордж почувствовал, как воздух покинул его легкие. «Сегодня солнце взошло, Джордж, но оно не согрело меня. Я провел всё утро в теплице, глядя на те цветы, которые ты назвал своими любимыми. Я пытался заботиться о них, но думаю, у моих рук нет того же дара, что у твоих. Я плакал, потому что боялся, что если они умрут, последнее, к чему ты здесь прикасался, тоже исчезнет. Почему так больно любить тебя? Почему я чувствую, что без твоего голоса, направляющего меня, я всего лишь набросок человека? Я люблю тебя так сильно, что чувствую, что разорвусь пополам, если ты не ответишь мне в ближайшее время...» Джордж издал короткий, прерывистый смех — звук, который смешивал меланхолию с мучительной нежностью. Он мог отлично представить юного Макса, красноглазого и растрепанного, склонившегося над дубовым письменным столом, пытающегося облечь в слова чувство, слишком большое для шестнадцатилетнего мальчика. — Ты всегда был таким драматичным, Макси... — прошептал Джордж в пустую комнату, его глаза сияли нежностью, которую он считал умершей в клинике. Он посмотрел на стопку бумаг. Всего было пять любовных писем — признаний, которые формировали карту сердца, которое Джордж теперь понял, что полностью держал в руках. Он уже прочитал два. С огромным усилием воли Джордж аккуратно сложил страницы и сунул их в свой блокнот, под очки. Он решил, что не будет читать остальные сейчас. Ему нужно было что-то, что сохранит его здравомыслящим, что-то, чего можно ждать, пока он погружался в темноту своего расследования. Каждый день он будет читать одно. Каждый день, пока он будет сверять данные о Мэре, фотографии вскрытий и ложь Хелены, у него будут слова Макса, чтобы напоминать ему, кем мальчик был на самом деле, прежде чем мир разрушил его. Джордж снова надел очки и снова открыл ноутбук. Контраст был жестоким: с одной стороны — страстный почерк юноши; с другой — холодный, кровавый отчет судебного расследования, который не соответствовал реальности. Он начал печатать, его лицо было освещено синим светом экрана, в то время как тишина дома нарушалась только звуком клавиш. В своем блокноте следующая запись была написана твердо: «День 1 расследования: Мэр был на зарплате у Ферстаппенов за шесть месяцев до смерти. Почему?» Физическое изнеможение наконец преодолело эмоциональный хаос. У Джорджа не было сил добраться до кровати; его тело просто сдалось прямо там, на полу. Его голова упала на закрытый ноутбук, очки криво лежали на его лице, и тишина комнаты наполнилась только его тяжелым, ровным дыханием. Пока его тело отдыхало на мягком ковре, его разум, свободный от цепей расследования, унес его в место, где боли еще не существовало. Во сне лондонское солнце было мягким, просачиваясь сквозь шторы старой гостиной семьи Расселлов. Джорджу только что исполнилось восемнадцать. Он чувствовал себя непобедимым, сияние молодости в его глазах, и тяжесть будущего казалась легкой, как перышко. Он услышал, как открылась входная дверь. Твердые, жизнерадостные шаги эхом разнеслись по коридору. — Джордж! Где мой будущий доктор? — голос его отца, глубокий и вибрирующий от гордости, заполнил пространство. Джордж увидел себя встающим с дивана, широкая улыбка на его лице. Его отец был все еще там — живой и здоровый, без бледности, которую болезнь принесет годы спустя. Он нес кожаную папку под мышкой и у него было выражение лица человека, приносящего лучшие новости. — Я сделал это, мой сын, — сказал его отец, сжимая плечи Джорджа с твердостью и нежностью. — Мой коллега по ассоциации нуждался в ком-то надежном, ком-то блестящем. Это твоя первая работа, Джордж. Ты будешь репетитором мальчика из важной семьи. Джордж вспомнил трепет в животе — смесь тревоги и волнения. Тогда он думал, что это просто летняя работа, чтобы помочь с расходами на колледж. — Фамилия семьи — Ферстаппен, — продолжил его отец, протягивая ему бумагу с адресом. — У них есть сын, Макс. Говорят, он немного застенчивый, но я уверен, ты знаешь, как с ним поладить. Во сне Джордж взял бумагу, чувствуя волну оптимизма. Он не знал, что этот момент был поворотным в его жизни. Он не знал, что, приняв эту работу, он переплетет свою душу с душой мальчика, который будет любить его до безумия. — Это будет отлично для твоего резюме, Джордж. А кто знает? Может быть, ты обретешь друга на всю жизнь, — сказал его отец, смеясь и ероша волосы сына. Джордж улыбнулся во сне — чистой, беззащитной улыбкой. В тот момент, в отражении памяти, всё было хорошо. Мир был безопасен, его отец был рядом, и имя «Макс» звучало не более чем как новое приключение — а не секрет, который десять лет спустя заставит его плакать, спрятанным в пыльном чердаке. Медленно пейзаж сна начал темнеть, оставляя только эхо смеха его отца, когда Джордж погрузился в еще более глубокий сон. Сон изменился. Свет Лондона уступил место яркому сиянию деревенского лета, где воздух пах сосной и свежескошенной травой. Джордж увидел себя за рулем своей первой машины — старой, шумной модели — поднимающимся по гравийной дороге к внушительному особняку Ферстаппенов. Он нервничал, поправляя воротник своей поло каждые пять минут, проверяя адрес на бумаге, которую дал ему отец. Когда он припарковался, его встретила не вооруженная охрана и не холодный персонал, а женщина с теплой улыбкой и добрыми глазами. Это была мать Макса. — Ты, должно быть, Джордж! — сказала она, искренне пожимая ему руку. — Софи сказала мне, что ты талант. Пожалуйста, проходи. Мы очень рады, что ты согласился помочь нашему Максу. Дом был роскошным, но полным жизни. Отец Макса появился вскоре после этого, выйдя из кабинета. Он был внушительным человеком, но у него было твердое рукопожатие и игривое поведение. Там не было тени трагедии — просто родители, обеспокоенные развитием своего сына, желающие дать ему наилучшую поддержку. — Макс в саду, у дуба, — объяснил отец, указывая на большие стеклянные двери. — Он немного застенчив поначалу, Джордж. Ему нравится наблюдать, прежде чем говорить. Но у него золотое сердце. Джордж направился в сад, его сердце билось немного быстрее. Когда он пересек безупречный газон, он увидел мальчика. Макс сидел на деревянной скамейке, тяжелый учебник истории лежал на его коленях. На нем была простая белая футболка и синие шорты. Когда он услышал шаги Джорджа по гравию, он не встал сразу. Он наклонил голову, его светлые волосы сияли под солнцем, а затем медленно повернулся. Это был первый раз, когда Джордж увидел эти голубые глаза. Тогда в них не было тяжести боли или пустоты; они были любопытными, внимательными и невероятно чистыми. — Ты новый репетитор? — спросил Макс. Его голос был мягче, чем представлял Джордж, с оттенком застенчивости. — Я Джордж Расселл. Но ты можешь называть меня просто Джордж, — ответил он, садясь на другой конец скамейки, уважая пространство мальчика. Макс закрыл книгу, оставив палец между страницами, чтобы отметить место. Он изучал лицо Джорджа долгое время — тишина, которая могла бы быть неловкой, но для Джорджа ощущалась просто... честной. — Ты понравился моим родителям, — прокомментировал Макс, наконец, выдавая полуулыбку, которая осветила всё его лицо. — Обычно они так не улыбаются учителям, которых приводят. — А ты? — рискнул Джордж, улыбнувшись в ответ. — Что думаешь ты? Макс посмотрел вниз на книгу, затем снова на Джорджа. — Я думаю, ты не выглядишь как учитель. Ты кажешься... другим. Думаю, мы поладим, Джордж. В тот момент, во сне, Джордж почувствовал волну тепла и дружбы. Семья была доброй, место было раем, а мальчик, казалось, был просто тем, кому нужен был друг, который мог бы бросить ему интеллектуальный вызов. Ничто не говорило о том, что это было началом путешествия, которое закончится кровью и забвением. Джордж увидел себя во сне, открывающим свой блокнот для первого урока, и образ Макса, улыбающегося ему, был последним, что он увидел, прежде чем почувствовал тяжесть своего тела и мягкий ковер реальности, который вернул его обратно. Джордж медленно открыл глаза, образ шестнадцатилетнего Макса все еще был ярким в его сознании, но нежное прикосновение к его плечу было не отцовским. Это была холодная реальность ковра и вес правды. — Джордж? Дорогой, проснись... ты не можешь так спать. Он поднял голову от ноутбука, чувствуя, как затекла шея, а очки вдавливались в висок. Хелена стояла на коленях рядом с ним. Она больше не выглядела как собранная, контролирующая женщина; ее глаза были красными, и она держала поднос со стаканом воды и лекарствами. Джордж смотрел на нее в тишине долгое время, воспоминание о сне — о его отце, гордо дающем ему работу — все еще горело в его груди. — Папа был так счастлив в тот день, — сказал Джордж, его голос был хриплым и сухим. — Он думал, что дает мне будущее. Ему нравились Ферстаппены. Хелена опустила взгляд, ее руки слегка дрожали над подносом. Она поставила стакан с водой на пол и села рядом с сыном, игнорируя пыль. — Он любил эту семью, Джордж. Мы все любили, — начала она, ее голос был тяжелым от искренней меланхолии. — Поэтому это было так тяжело. Поэтому я так много чувствую... Она замолчала, ища слова, затем посмотрела прямо на него, слезы полились. — Джордж, прости меня. Пожалуйста, прости меня. Когда твой отец умер, мой мир закончился. Я была одна, чтобы заботиться о тебе, а ты все еще горевал, закапываясь в учебе, чтобы стать тем доктором, о котором твой отец всегда мечтал. А потом... пришли новости. Убийство. Резня в том особняке. Хелена поднесла руку к лицу, тихо всхлипывая. — Я не знала, как сказать тебе. Как я могла пойти к своему сыну, который уже потерял отца, и сказать, что тот милый мальчик, «твой» Макси, сделал это? Я боялась, что ты развалишься, что ты будешь винить себя за то, что не был рядом, за то, что уехал в колледж. Я видела, как ты медленно забывал его имя после аварии, и я... я благодарила Бога за это. Я думала, что забвение было твоим лекарством. Джордж почувствовал острую боль в груди. Он мог видеть ее боль, видеть, что ее молчание было вызвано материнским отчаянием, но десятилетний разрыв все еще болел. — Ты не должна была решать это за меня, мам, — прошептал Джордж, хотя его тон был мягче сейчас. — Ты позволила мне жить во лжи. Я относился к нему, как к монстру под кроватью, когда он был тем, кого я любил. — Я просто хотела, чтобы у тебя был покой, — плакала Хелена, держа руку Джорджа. — Я видела, как ты был предан ему тем летом. Я видела, как сильно он любил тебя, и я знала, что если ты вспомнишь, у тебя никогда не будет нормальной жизни снова. Ты будешь заперт в его прошлом навсегда. Джордж посмотрел на письма, разбросанные по кровати. Покой, который Хелена пыталась ему дать, был построен на кладбище воспоминаний. — Ты действительно думаешь, что Макс сделал это? — спросил Джордж, его взгляд скользнул обратно к ноутбуку. — Судя по письмам... он страдал, но он был милым. Хелена отвела взгляд к окну, где солнце начинало садиться. — Полиция сказала, что он, Джордж. Мэр... он оказал нам всю поддержку тогда. Он позаботился о том, чтобы наша фамилия не была втянута в скандал. Джордж почувствовал холодок. Имя Мэра снова появилось — как удобный «спаситель». Он сжал руку матери, но его разум уже возвращался к файлам. Джордж посмотрел на руки матери — такие хрупкие и дрожащие — и почувствовал волну изнеможения, смешанную с состраданием. Он понял, что в отчаянной логике Хелены молчание было актом любви, даже если оно стало для него тюрьмой. — Всё в порядке, мам... Я понимаю. Я прощаю тебя, — пробормотал Джордж, притягивая ее в крепкие объятия. — Я знаю, ты пыталась уберечь меня от худшего. Хелена облегченно выдохнула в плечо сына, но ее тело оставалось напряженным. Джордж, с другой стороны, чувствовал вес блокнота под своей рукой. Он принял прощение, но абсолютное доверие было нарушено. В тот момент он решил, что Хелена не узнает о его подозрениях относительно Мэра или о несоответствиях, которые он нашел во вскрытии. Если вокруг этой истории была реальная опасность, он понесет ее один. Хелена отстранилась слегка, держа лицо Джорджа между своими ладонями, ее глаза впились в его с почти пророческой серьезностью. — Я принимаю твое прощение, Джордж, но мне нужно, чтобы ты кое-что обещал, — сказала она, ее голос слегка повысился. — Будь осторожен. Я знаю этот взгляд... ты копаешься в вещах, которые могут быть слишком глубокими. То, что случилось в особняке Ферстаппенов, разрушило жизни многих влиятельных людей. Если ты решишь продолжать расследовать это... если ты решишь вернуться в ту клинику, чтобы противостоять Максу... Она замолчала, дрожь пробежала по ее телу. — Пожалуйста, позаботься о себе. Не позволяй этому прошлому снова поглотить тебя. Есть вещи, которые память защищает не просто так. — Я буду осторожен, мам. Обещаю, — ответил Джордж, придавая голосу убедительное звучание. Хелена поцеловала его в лоб в последний раз и встала, поднимая поднос. Перед уходом она задержалась у двери и взглянула на закрытый ноутбук на полу. — Алекс любит тебя, Джордж. Не позволяй призракам Макса разрушить то, что ты построил с ним. Дверь закрылась с мягким щелчком. Джордж остался один в комнате, тишина стала тяжелее, чем когда-либо. Он наклонился и поднял очки с ковра, протирая линзы краем рубашки. Он имел дело не просто с призраками; он имел дело с заговором, у которого были реальные лица и имена. И главным из них был человек, которого Хелена считала «спасителем» семьи. Джордж открыл свой блокнот на последней чистой странице и написал: «Моя мать боится. Не Макса, а того, что правда может сделать с нами. Следующий шаг: проверить записи звонков моего отца за неделю аварии». Он знал, что когда вернется в клинику, он больше не будет доктором Расселлом, беспристрастным психиатром. Он будет восемнадцатилетним Джорджем, ищущим мальчика, которого он любил, в то время как двадцатидевятилетний Джордж пытался не стать следующей жертвой этой истории.