Тишина любви в ординаторской или История одной ночной смены

Марина Нарочинская с трудом разлепила глаза, когда глухой, но громкий звук резанул по ушам. Сонный мозг соображал хуже, чем обычно. С опозданием нейрохирург поняла, что это был крик. В коридоре кто-то кричал. Первой реакцией было желание выскочить из палаты, где девушка задремала, так как та была пустой. Узнать, что произошло, может помощь нужна. Но выученная осторожность заставила ее замереть и прислушаться.     Нарочинская была не из тех, кто бросается грудью на амбразуру. Ее работа требовала подготовки и филлиграннной точности. Одно ее неловкое движение — и пациент может остаться слепым, глухим, немым а то и вовсе параллизованным. Потому Марина приучила себя к осторожности. И к сожалению или к счастью, но эта привычка распространилась и на ее жизнь вне операционной.     Выждав пару минут и осознав, что никакого кипиша не последовало, и в коридоре вновь воцарилась тишина, Марина решила все-таки выйти туда. Спать все-равно уже не хотелось. А природное  любопытство никто не отменял. Хотя признаться честно, на долю секунды Нарочинской показалось что этот крик ей лишь приснился.     Выйдя в коридор, первое, что заметила девушка, была удаляющаяся фигура человека. Мужчины, высокого и крепкого. Очевидно одного из хирургов, учитывая что он был одет в стандартную для отделения бирюзовую форму и белый халат. Присмотревшись, Нарочинская вдруг поняла, что мужчина был не один. Точнее, он нес кого-то на руках. На долю секунды перед взглядом нейрохирурга мелькнуло кольцо рук и маленький хвостик светлых волос. Марина вдруг узнала в удаляющихся фигурах двух врачей,  Олега Михайловича Брагина и Ларису Николаевну Куликову. Первый был хирургом от Бога и местной "звездой", как окрестила его в свое время Вера Георгиевна. А вторая являлась заведующей отделением экстренной хирургии, и гениальным диагностом. Обнаружить инфаркт там, где все видели пневмонию — это все-таки надо уметь.     Картина Нарочинскую несколько озадачила. Но нейрохирург быстро пришла в себя. Кричала похоже таки Лариса, но помощь этим двоим уже явно не требовалась. В то время как двое из охраны крепко удерживали молодого парня, который отчаянно вырывался. Ему сейчас помощь очевидно была нужна. Заметив, что в его сторону уже направляется один из врачей, который тоже показался Марине смутно знакомым, Нарочинская решила все-же сначала подойти к стойке регистрации, дабы выяснить, что вообще здесь произошло. И кто все-таки кричал. — Нин, а что у Вас здесь происходит? — Поинтересовалась нейрохирург у Дубровской, которая несмотря на все происходящее, уже была поглощена изучением каких-то документов. Внешне женщина выглядела спокойной, но Марина заметила как у той мелко подрагивали пальцы. — Да там вон, пациент один, наркозависимый, на Ларису Николаевну напасть пытался, — Нина кивнула в сторону того самого паренька, к которому уже подошел врач. Высокий темноволосый мужчина с заметной щетиной. Кажется, он друг Олега, но уверена Нарочинская не была. Все-таки она здесь только неделю и всех коллег еще не выучила. Этого вон и то только благодаря Брагину и запомнила. Решив больше не стоять над душой у Нины, которая пока из всего Склифа  вызывала у Нарочинской наиболее положительное впечатление, Марина направилась к Петру Пастухову, чье имя ей удалось вспомнить, и орущему наркоману. — Что тут у Вас? — Подойдя, поинтересовалась у мужчины Нарочинская. — Да вот, этот молодой человек, пациент Ларисы, — Пастухов вдруг осекся, подняв взгляд на Марину. До него видимо не сразу дошло, что перед ним не Нина и не кто-то из знакомых врачей, а новая нейрохирург. — Ларисы Николаевны, — исправился он. — Решил на уши все отделение поставить. — Пояснил Петр. Наркоман тем временем продолжал отчаянно вырываться из рук двух охранников, державших мальчишку под руки. Агрессии в нем было хоть отбавляй, оттого и сил предостаточно. Адреналин, мать его. — Отпустите меня, отпустите. Мне нужен морфин. Пожалуйста, дайте мне...— попытки парня вырваться время от времени сменялись отчаянными мольбами. — Понятно. Давайте стабилизируем и в палату пока, — спокойно заявила Марина. Она предпочла не заметить как легко Пастухов назвал заведующую отделением по имени. Очевидно, отношения с хирургами в коллективе у Ларисы были действительно дружескими. Краем уха Нарочинская даже слышала как медсестры называли тройку Брагин/Куликова/Пастухов "золотым составом". Впрочем, это не то чтобы удивляло. В конце-концов Олега действительно считали гением и чуть ли не Богом. А Пастухов его лучший друг и по слухам прекрасный сосудистый хирург. Ну и Лариса Николаевна очевидно не промах, иначе точно не была бы заведующей отделением экстренной хирургии.     Следующие минут 20 прошли для Петра Викторовича и Марины Владимировны за той самой стабилизацией буйного молодого человека. Отводить в палату его пришлось в сопровождении двух крепких санитаров, так как он продолжал яростно отбиваться. А ребята из охраны должны были оставаться на посту. Без жертв все-равно не обошлось. Когда наркомана переложили на кушетку, он стал хватать врачей за все, до чего мог дотянуться. И стоящей над ним в тот момент Марине здорово так досталось. На руке девушки теперь красовались заметные багровые линии, оставленные ногтями доблестного пациента. Решив вколоть парнишке хорошую дозу седативных, с расчетом что он проспит до утра, Пастухов обещал заняться подготовкой к переводу  его в наркологию. Не сговариваясь, едва тот отключился, хирурги приняли решение привязать парня фиксирующими ремнями. От греха подальше. — Хух, наконец-то, — выдохнул Петя, когда они с Нарочинской покинули палату. — Господи, а ведь он совсем еще мальчишка. У Ларисы сын почти его ровесник, — пробормотал мужчина, запрокинув голову и прикрыл глаза, не обращаясь ни к кому конткретно. — А сколько лет сыну Ларисы Николаевны? — Поинтересовалась нейрохирург, пристроившись рядом с ним. Не то чтобы ее очень интересовало семейное положение прямой начальницы. Просто хотелось поговорить с живым человеком, может хоть с кем-то в отделении контакт наладить. Да и Петр ей казался очень приятным человеком. — Четырнадцать. Никитой зовут, — ответил Пастухов. — Надо бы кстати узнать, как там сама Лариса Николаевна, — вспомнил он, и потер виски. Выглядел мужчина очень уставшим. — Она с Олегом Михайловичем в сторону ординаторской уходила, я их видела. — Заявила Марина. — Если хотите, идите отдохните, там 5 палата свободная. — Предложила нейрохирург, видя состояние коллеги. — А я пойду перекурю, и загляну к ним, — пообещала Нарочинская, набрасывая пальто и направляясь к крыльцу. Она уже знала о наличии курилки, но предпочитала курить на улице. — Спасибо. Как рука? — Вдруг опомнившись, спросил Петр. Нейрохирург замерла перед выходом из клиники, повернув голову к мужчине. — Да все в норме, спасибо. Это просто царапины. Идите, отдохните, — сказала Марина, и вышла из приемного отделения. Пастухов лишь благодарно кивнул ей в след. Взяв с Нины обещание при наличии новых поступивших первым делом разбудить его, хирург отчалил в сторону той самой 5-ой палаты. Из которой 20 минут назад вышла сама Нарочинская.     Выйдя на улицу, Марина достала из кармана пальто пачку сигарет и закурила, задумчиво вглядываясь в ночное небо. Нейрохирург сама не поняла зачем вызвалась пойти проверить Куликову и Брагина. Ей было очевидно, что у них все в порядке. Но видя состояние Петра, который очевидно давно не спал и все время был на ногах, она не могла не предложить помощь. А для него это было важно. Убедиться, что с его друзьями все в порядке. В конце-концов, ей что сложно?     Выкурив две сигареты и оценив свое собственное состояние, как "удовлетворительное" Нарочинская вернулась в приемное. Оставила пальто в гардеробе и направилась выполнять данное Петру обещание. Зайдя в ординаторскую, представшая перед глазами нейрохирурга картина была... Странной. Это единственное определение, которое Марина находила подходящим к ситуации.     На диване, положив голову Брагину на колени, спала заведующая отделением.  Девушка была укрыта пледом, а волосы ее были распущены. Под ее головой Нарочинская заметила квадрат из белой ткани, который очевидно заменял подушку, и сделан был похоже, из медицинских халатов. Сам же Олег кажется тоже дремал, но в сидячем положении, откинув голову на спинку дивана. Подойдя к столу, который врачи часто здесь использовали как обеденный, или просто для заполнения документов, нейрохирург заметила два именных бейджика и резинку для волос. На бейджиках значилось уже знакомое : "Куликова Лариса Николаевна, заведующая отделением экстренной хирургии" и "Брагин Олег Михайлович, хирург".     Вновь бросив взгляд на спокойно спящую пару, Марина решила не тревожить их, и для начала просто сделать себе кофе. В ординаторской благо имелась кофемашина, на которую по слухам скинулись целой сменой незадолго до появления Нарочинской в коллективе. Чья это была идея, нейрохирург понятия не имела, но была уже заочно благодарна этому человеку. Так как эта гадость из автомата в коридоре  доверия не внушала совершенно. Достав из шкавчика над ее головой, где хранились чашки ту, которая пренадлежала ей самой, Марина принялась организовывать себе дозу бодрящего напитка.     Проделав все необходимые нехитрые манипуляции, Нарочинская включила кофемашину. И рефлекторно дернулась, когда механизм зашумел, начиная работу. В тишине, разбавляемой лишь тихим сопением ее коллег, гул работающей кофемашины казался девушке слишком громким. С опаской взглянув на Олега с Ларисой, которые продолжали спокойно спать, нейрохирург выдохнула. Будить их ей и правда не хотелось.     Когда кофе был сделан, Нарочинская отставила его, дабы дать напитку немного остыть, и принялась чистить кофемашину. Уж очень не любила оставлять после себя бардак. Еще одна привычка. Приведя аппарат в порядок, Марина обхватила кружку с кофе, грея об нее руки. Вдохнула запах, прикрыв глаза и блаженно улыбнувшись. После чего направилась с напитком к дивану, и примостилась на быльце. Так у нее была возможность понаблюдать за спящими коллегами, рассмотреть их поближе.     Заведующая отделением во сне выглядела спокойной, умиротворенной, а порой даже улыбалась. Видимо, ей снилось что-то хорошее. А еще, она казалась нейрохирургу сейчас какой-то маленькой, хрупкой. Худенькая такая, миниатюрные ладони, тонкие, но длинные пальцы. Ниже ее самой, Марины, на голову примерно. Да и не выглядит на свой возраст совсем. Неудивительно даже, что ее так часто принимают за медсестру, пока не посмотрят на бейджик. Нарочинская вдруг вспомнила, как познакомилась с ней лично, всего несколько дней назад.     Лариса стояла к ней спиной, когда нейрохирург зашла в кабинет главного врача, а по совместительству своей бывшей преподавательницы — Веры Георгиевны Зименской. Она хорошо знала, куда и зачем идет, и потому увиденное ее несколько озадачило. Когда заведующая отделением обернулась к ней лицом, Марина попыталась скрыть свое удивление. Перед ней стояла молодая женщина, которая меньше всего походила на руководителя, и была очевидно младше ее самой : "Ей хоть 30 то есть?" Пронеслось в голове у Нарочинской, когда она поймала на себе взгляд больших зеленых глаз. Честное слово, нейрохирург искренне пыталась не действовать предубежденно, но ее новая начальница и правда больше походила на интерна или медсестру, чем на заведующую. — Куликова Лариса Николаевна, заведующая отделением екстренной хирургии, — отрекомендовалась девушка, протянув руку. Марина усмехнулась про себя, но ответила на рукопожатие. Ей вообще не до официоза было. Пришедшей с ней вместе операционной медсестры, Елены Михалевой в тот день не было, иначе бы и она пришла. Хотя Нарочинскую Вера Георгиевна затащила на это "знакомство" скорее для собственного успокоения. Ведь ей и правда очень хотелось помочь бывшей ученице влиться в новый коллектив. И знакомство с заведующей, учитывая  "мягкий характер" Ларисы, как выразилась сама Зименская в тот день, когда Марина пришла договариваться и оформляться в отдел кадров вместе с Михалевой, казалось ей хорошим началом.     Нейрохирург предпочла не упоминать того факта, что пока она договаривалась о новом месте работы, Лена умудрилась насобирать сплетен. И о заведующей в том числе. Девушка искренне недоумевала и сокрушалась о том, как Куликова могла крутить роман с Брагиным, при живом-то муже, который к тому же работал в том же отделении, что и его бывшая жена. А у них еще и общий сын. Аргумент о разводе Михалева категорически отказывалась принимать. Сына и общей фамилии заведующей и травматолога ей хватало с головой, чтобы захлебнуться возмущением. Порой Марина искренне недоумевала, как при своей наивности медсестра умудрилась дожить до своих лет. — Лен, угомонись уже, а? Это не наше дело, совершенно, — довольно грубо осадила ее тогда она. Нейрохирург и близко не была фанатом перемывания костей, к тому же опасалась, как бы их не услышали. Наживать себе врага в лице прямой начальницы в случае чего Нарочинская не была готова. Лена же, изображая вселенскую обиду, демонстративно замолчала. И до ординаторской, куда их направили заполнять всю необходимую для отдела кадров документацию, девушки добирались в тишине.     Но и там не обошлось без приключения. Пока нейрохирург и медсестра заполняли документы, их решили потревожить. Высокий лысый мужчина с задорно горящими глазами, коим как позже выяснилось, являлся сам Олег Брагин. Тот самый хирург от Бога и главное сокровище отделения экстренной хирургии. Однако с тактичностью он явно не очень ладил : — О, здрасте. А Вы чьи будете, девушки? — плюхнувшись на компьютерный стол недалеко от Марины, поинтересовался мужчина. Нейрохирург на секунду опешила от такой наглости, но быстро пришла в себя, отрекомендовав себя и Лену. — Нарочинская, нейрохирург. Михалева, медсестра, — представила их Марина. Она не могла не заметить реакции на свою фамилию. А потому была готова ответить на следующий вопрос, заданный ей миллионы раз до этого. — Нарочинская? Я Вы случайно не... — Хирургу от Бога не удалось ее удивить. Как по накатанной. Каждый раз одно и тоже. Едва слыша фамилию отца, всем кровь из носа требовалось узнать, кем она ему приходится.     Поначалу это раздражало. Жить в тени родителя, известного нейрохирурга, казалось невыносимым. Все видели в ней "дочку того самого Нарочинского" а не ее саму. Фасад, а не внутренний двор. В университете ее сторонились, предпочитая искренне верить в то, что отец "пропихнул" свою единственную дочь на факультет нейрохирургии. Отчего-то подавляющее большинство по умолчанию соглашалось с тем, что : "На детях гениев природа отдыхает". А о том, что Марина поступила сама, и на бюджет, большинство понятия не имело. — Я дочь, — отрезала девушка, не глядя на этого хамоватого хирурга. Надеялась, что он все понял по тому, как она уткнулась в документы, четко показывая свое нежелание общаться. Однако Марина явно недооценила масштаб катастрофы в лице нового коллеги. И достаточно быстро об этом пожалела. — О, а у меня Ваш папка лекции читал, — с дурацкой улыбкой на лице проговорил мужчина. Нарочинская не могла толком видеть его лица, но давала голову на отсечение, что он улыбался. — А он у многих студентов лекции читал, — осознавая всю бессмысленность сложившегося диалога, нейрохирург решила до победного сохранять спокойствие. И предпочла даже не поворачивать головы, надеясь что новоиспеченному коллеге попросту надоест разговаривать с ее спиной. Однако едва врач услышал ее ответ, замолк и Марина уже  успела обрадоваться, как ей вновь переменили планы. Вместо того, чтобы отстать, мужчина взялся руками за спинку кресла на колесиках и развернул его к себе, тем самым заставляя Нарочинскую посмотреть ему в лицо. — А я Олег Брагин, я хирург. Но для тебя можно просто Олежка, — с абсолютно довольной улыбкой заявил он, показывая ямочки на щеках. У нейрохирурга с трудом получилось подавить желание закатить глаза в ответ на совершенно фамильярный переход на "ты".  На который сама Марина согласия не давала. Она чувствовала оценивающий взгляд насмешливых карих глаз и решив, что это будет вполне честно, сама без стеснения принялась разглядывать Брагина, слегка улыбаясь. Нейрохирург не знала, насколько правдивы были слухи об отношениях заведующей отделением с этим невыносимым врачом, но при этом вполне понимала, почему он мог ей понравиться. Смотря на эту улыбку Чеширского кота и ямочки на щеках, это было очень легко понять.     Олег же действительно рассматривал Нарочинскую. Светлые волосы, убраные в прическу, прозрачно-голубые глаза. Темно-синяя блузка и светлые, бежевые брюки. И накинутый поверх белый халат. Врать себе самому Брагин был не намерен. Он обьективно находил дочь бывшего преподавателя привлекательной. А учитывая последние дни, и жуткие недопонимания в отношениях с Ларисой из-за болезни ее бывшего мужа, преступными эти мысли хирург не считал. — А я Лена, операционная медсестра, — с ослепительно-доброжелательной улыбкой вдруг отозвалась Михалева, сидящая за другим, белым столом. Чем собственно и прервала гляделки находящихся с ней в помещении врачей.     Эта фраза прозвучала для Нарочинской как сигнал. Она резко поднялась с места, и бросив подруге через плечо короткое : "Ты уже закончила? Идем в отдел кадров.", направилась к выходу из ординаторской. Олег хотел было задать еще один вопрос, дабы все-таки выяснить как же звать дочку его педагога  по-имени. Но не успел. Обе девушки спешно покинули ординаторскую, довольно громко захлопнув дверь и оставляя хирурга в гордом одиночестве. — Смелая, красивая, дерзкая, — вслух сделал выводы он, имея в виду конечно же новую нейрохирурга.     Немного позже, уже возвращаясь из отдела кадров, Марина все-же позволила себе возмутиться : — Что этот Брагин себе позволяет? Хамло, — тихо, но с чувством прошипела Нарочинская. Лена ничего не ответила предпочтя сделать вид, что не заметила разыгравшейся сцены в ординаторской.     В тоже самое время Олег лихо примостился на стойку регистрации, где помимо него уже сидела заведующая отделением. Нина же в ответ немного осуждающе зыркнула на умостившуюся на не положенном месте парочку. Но сказать ничего не успела. — Слушайте, девчонки, я тут двух чувих встретил, которые к нам на работу выходят. Одна ну просто, жаба, — с воодушевлением поведал Брагин. "Жабой" он как ни странно назвал Марину, но имел ввиду не так ее внешний вид, как скорее вредный характер. — Ужас, да? — С притворным сочувствием отозвалась Лариса, сидящая рядом. — Но там без шансов, — тут же с легкой улыбкой заявила она. — Бывшая студентка Зименской, нейрохирург, стажировалась в Америке. Так что с ней точно не соскучишься, — усмехнулась Куликова. Олег в привычной ему манере перешел на откровенные подколы : — Ой, бедные мы, бедные. Нам-то одной начальницы вот так, — мужчина указал шею, имея ввиду горло. Намек был более чем понятен. И Лариса  не спустила ему этого на тормозах. — Ниин, а доктор Брагин обижает начальство, — совершенно по-детски поджав губы, повышая голос, и отвернувшись от хирурга, притворно обидевшись, заявила заведующая отделением. Олег с трудом подавил улыбку. Ей богу, если бы не сидела, еще бы ногой топнула. Или стукнула ладошкой по стойке. Но сейчас крепко держалась за нее, и только сверлила хирурга насмешливо-обиженным взглядом. — А он всех обижает. Он же свинья, — внезапно поддержала Куликову Нина. Брагин же шутку не оценил и всерьез планировал обидеться. Но регистратор быстро реабилитировалась. — Порядочная, — оценив мимолетное выражение лица друга, уточнила Дубровская. Хирург в легком недоумении уставился на женщину в упор. Лариса уже откровенно хихикала, наблюдая данную сцену между двумя лучшими друзьями. — Я извиняюсь, а что, бывают не порядочные свиньи? — С максимально серьезным выражением лица, на которое был способен поинтересовался Брагин. Чем вызвал смех уже у двоих самых близких ему на данный момент женщин.     Нина со смесью ребячества и некоторого восхищения в глазах уставилась на двух хирургов, нагло усевшихся на регистрационную стойку. И если Брагину это не составляло совершенно никакого труда, учитывая его рост, который составлял без малого 2 метра, то Ларисе, с ее 165 сантиметрами и миниатюрной комплекцией приходилось подтягиваться на руках. И она в очередной раз убедилась, насколько эти двое разные и одинаковые одновременно. Заведующая и рядовой хирург. Она до недавнего момента рыжая, а теперь уже блондинка, с зелеными глазами небольшого роста. Он лысый, кареглазый, широкоплечий и ростом выше ее в две головы, по ощущениям будто способный поднять эту девушку над полом одной левой. И при этом насколько эти двое разные внешне, настолько же одинаковые по характеру. Честные, добрые и до мозга костей справедливые. Дубровская с удивлением отметила, что даже привычки вроде этой, садиться на стойку, у них с недавних пор одинаковые.     Проходящей мимо Нарочинской удалось выцепить несколько фраз из своеобразного диалога коллег. Сути она не уловила, однако была уверена, что предметом обсуждений были скорее всего они с Леной. Знакомая история. От внимания Марины не укрылся звонкий девичий смех и ее глаза против воли зацепились за миниатюрную фигуру девушки со светлыми волосами, собраными в небольшой хвостик на затылке. Нейрохирург коротко ухмыльнулась : "Ну конечно, Брагин со своим природным обоянием не мог не производить впечатления на молоденьких медсестричек вроде этой." Кто же знал, что спустя всего каких-то три дня Марина познакомится с этой девушкой лично, и ей окажется никто иной, как сама заведующая отделением экстренной хирургии — Куликова Лариса Николаевна.     Нейрохирург вынырнула из своих воспоминаний, с удивлением отметив, что кофе уже давно остыл, а на часах почти час ночи. Ее  смена продлится еще около 7 часов. Остается надеяться, что проишествие с этим мальчишкой-наркоманом будет единственной проблемой сегодняшней ночи. Марина вновь опустила взгляд на спящих  на диване коллег.     За то время, что она успела здесь проработать,  а это по сути всего неделя, Нарочинская уже успела заметить связь между этими двумя. Для нее она была настолько очевидной, насколько же и странной. Серьезно, такого в своей жизни девушке видеть еще не приходилось. Она не знала специфики личных отрошений Олега Михайловича и Ларисы Николаевны, но в операционной...     Эти двое почти не разговаривали, за исключением дурацких Брагинских шуточек, на которые заведующая улыбалась глазами, что было заметно даже при наличии маски, которая закрывала губы и нос. И в таких условиях у нейрохирурга складывалось впечатление, будто эти двое общаются глазами. Ну или же читают мысли друг-друга. Ведь стоило Ларисе немного сменить положение рук, как Олег подхватывал, удалял, просил нужный девушке инструмент, и все это без каких-либо просьб со стороны заведующей. Причем работало это при любых обстоятельствах, в обе стороны. Неважно, кто вел операцию, а кто ассистировал, или вообще стоял на крючках. И вот это таки вызвало у Нарочинской искреннее восхищение.     Но при этом сейчас, глядя на дремающих коллег, Марина видела не двух "гениальных хирургов" отделения, а самых обыкновенных людей. Мужчину и женщину, любящих и уставших. И если не знать, то они легко сошли бы за самых незаурядных врачей. Было ощущение, будто во сне они оба становились проще. Без этого флёра дурацких шуток и вечной ответственности за отделение и пациентов.     Нейрохирг улыбнулась своим мыслям. И когда она только успела стать такой сентиментальной? Похоже, сказывался избыток свободного времени на смене, теплый кофе и темная ночь за окном. Нарочинская, осознав это, приняла решение поработать с историями болезни пациентов. Она терпеть не могла бумажную работу, но все-же пока не предвидеться аврала, надо использовать это тихое время с пользой. Но едва девушка собиралась приподняться, как со стороны дивана послышалось неразборчивое мычание.     Брагин медленно приоткрыл глаза, безошибочно почувствовав человека рядом. И скорее всего, женщину. В нос ударил запах крепкого, явно не так давно сваренного кофе, и более тонкий, смесь сигаретного дыма и женских, цветочных духов. — Не дергайся, разбудишь, — послышалось над головой. Олег поднял глаза, встретившись взглядом с Нарочинской. Девушка сидела на быльце дивана, обхватив руками кружку с кофе. В свете единственной лампы ее глаза отливали оттенками синего разной глубины. — Я и не собирался, — прошептал Брагин хриплым после сна голосом. Улыбнулся, и осторожно погладил по волосам мирно спящую Ларису, чья голова осталась спокойно лежать на его коленях. — Как дела у нас? — Поинтересовался он, понимая что если их с Куликовой бегом не растолкали и не вызвали в операционную в срочном порядке, значит в отделении тихо. Да и присутствие Марины в ординаторской это подтверждало. Однако быть в курсе ситуации не помешает, раз уж он и так уже не спит. — Да нормально, только мальчишка этот, наркоман который, протеже ваш, на уши поднял все отделение, — однако беззлобно заявила Нарочинская. Все-таки, они давали клятву спасать жизни. И даже таким малолетним придуркам. Нейрохирург вдруг с пугающей четкостью осознала, что могло бы случиться, не успей Брагин вовремя перехватить и вырубить парня. Взглянула на хрупкую девушку, спящую на его коленях и накрытую несимпатичным, немного пошарпаным, но теплым на вид пледом. Другой ребенок, 14-летний сын Ларисы мог попросту остаться без матери. А сама Куликова...     Нарочинская с ужасом вспомнила, что заведующая отделением вообще-то младше нее. Эту информацию ей также предоставила Вера Георгиевна, как говориться "За прошлые заслуги". Все-таки внешний вид новой начальницы Марину не устраивал и волей-неволей наводил на мысли что она получила место в клинике по блату. Права она оказалась лишь частично, так как в клинику Ларису изначально действительно позвал предыдущий глав. врач, Михаил Иосифович Бреславец. Но сама Куликова несмотря на миниатюрную комплекцию и почти детскую внешность оказалась лишь на 2 года младше Нарочинской. Ей было 33 года.     Однако в контексте возможной смерти этот возраст казался гораздо более незначительным. И к тому же сын. Марина вдруг поняла, что Куликова молодая мать. Узнав сегодня от Петра возраст Никиты, Нарочинской не составило труда подсчитать разницу. Выходило так, что заведующая стала матерью не позже, чем в 19, а то и раньше. Нейрохирург попыталась вспомнить себя в этом возрасте. Второй курс медицинского университета. В голове было примерно две мысли : "Как не завалить летнюю сессию" и "Как вырваться на встречу с друзьями хоть ненадолго". А Лариса в это время спешила домой, мучалась безсонными ночами с маленьким сыном и умудрялась совмещать это с учебой на хирурга. Отучилась, стала прекрасным врачом, любящей матерью (в этом Марина не сомневалась). И вот за это Нарочинская ее уважала безгранично. Потому что знала — она сама бы так не смогла. — Да он не наш. Это скорее Зимы твоей протеже. Это ж она притащила его откуда-то, из под кустов, — пробурчал Олег, возвращая нейрохирурга к диалогу. Видно было, что говорить об этом парне ему не очень хочется. Очевидно, нервов этот пациент потрепал, и не только ему, поэтому Брагин все-еще не отошел от произошедшего. Из раза в раз поглядывал на спящую на его коленях Ларису, гладил по голове, будто убеждаясь, что та никуда не исчезнет. Эти жесты говорили больше и громче любых слов. —Зимы? Ты про Веру Георгиевну что-ли? А почему Зима? — Такая метафора повеселила нейрохирурга. Надо же, а ведь даже во времена ее студенчества Зименскую так не называли. Хотя приблизительную логику появления этого прозвища Марина улавливала. Характер у этой женщины был действительно не сахар. — Потому что лютует. И то часто, — вновь перейдя в свою типичную манеру шутить, ухмыльнулся Олег. Он хоть убей не понимал, как такая женщина, как Нарочинская, могла быть подругой этой медсестры Лены Михалевой. Нет, она не плохая, и средне-статистически симпатичная даже, но...     Она просто меркнет на фоне Марины. Меньше ростом, волосы русые и серые глаза. Милая, но зацепиться не за что. И вежливая до тошноты. Пытающаяся понравиться. Брагин такого не понимал никогда. Из-за чего и уволился в первый день работы нового глав. врача. Всего на месяц, но четко показал тогда свою позицию.     И Марина была такой же. Он чувствовал это во всем ее поведении. Остром взгляде, едких комментариях. Нарочинская не пыталась понравиться, не велась на провокации — она просто была. Такой, какая есть.     И все же за эти несколько смен, что они успели провести бок о бок, Олег понял, что Нарочинская действительно прекрасный нейрохирург. Настоящая дочь своего отца, которого он очень уважал, еще со студенческих лет. И да, характер у Марины действительно отцовский. Ибо Владимира Сергеевича Нарочинского на кафедре не очень любили, как раз таки за умение не стесняться в выражениях, когда было нужно. — Ну, она то, может, и лютует, но с вами, белбесами, только так и надо, — нейрохирург этого не хотела, но фраза прозвучала грубее, чем она рассчитывала. Все-таки Брагин ей нравился, как и Куликова. Ибо несмотря на то, что оба часто шли в обход основных правил и протоколов, для них всегда самым важным оставалось одно — жизнь и здоровье пациента.     И балбесами она их не считала. Хотя и не поддерживала тенденцию идти против правил. На этой почве они и повздорили с Брагиным на первой же совместной операции.  Да так, что Нарочинская умудрилась назвать Олега идиотом. Заставший эту картину в предоперационной Пастухов предпочел не отсвечивать. И молча выполнил свою часть работы, как сосудистый хирург.     А потом, нейрохирург получила от неугомонного коллеги кофе в качестве извинений. Хотя извиниться стоило ей, если уж честно. Хирурги решили установить перемирие, и тогда же, с легкой руки Брагина, было принято решение  полноценно перейти на "ты". Марина конечно удивилась, но возражать не стала. В конце-концов, это было наименьшей из всех имеющихся у нее проблем. И да, этот вечный шутник с поистине золотыми руками ей все-таки нравился. Просто потому, что они на самом деле похожи. Больше, чем могло показаться на первый взгляд.     Олег же реагировать на ее слова не стал. Он и без Нарочинской знал, что Вера Георгиевна долго свыкалась с их "варварскими" методами работы. А по сути, они просто оказывали помощь. Не всегда по всем правилам, но они спасали жизни. Брагин вообще не понимал, как при спасении жизни могут работать хоть какие-то правила, кроме санитарных норм. И видимо, это и отличало его, как и Ларису, которая разделяла его мнение, несмотря на свою должность, от большинства врачей, с которыми приходилось работать Зименской.     Марина, будто что-то вспомнив, вновь стала рассматривать спящую заведующую отделением. А затем, не глядя ни на кого из находящихся в помещении коллег, словно гипнотизируя глазами стену перед собой, проговорила едва слышно : — Ты береги ее, Брагин, — прошептала нейрохирург. Она имела ввиду Ларису, и это было понятно без лишних слов. Нарочинская хорошо знала историю того, какими словами в адресс "хирурга от Бога" встретила Веру Георгиевну заведующая экстренной хирургии. И завидовала. По-детски так, глупо, но завидовала. Ужасно хотелось курить...     Зименская отошла из главного корридора вместе с заведующей отделением. Признаться, сперва она искренне удивилась. Нет, она не так плохо знала Михаила, предыдущего главного врача этой больницы. Но рыжеволосая молодая девушка, стоящая перед ней, при всем уважении к Бреславцу мало походила на человека, способного руководить целым отделением. Однако "прощупать" новую подчиненную Вера считала необходимостью. И несмотря на то, что за свои кадры Михаил Иосифович ручался, Зименской было принципиально сделать собственные выводы. — Ну так и что представляет из себя Брагин, как специалист? Я бы хотела это понять, чтобы не было дальше, знаете ли, конфликта амбиций, — после недолгой прелюдии в виде обмена любезностями, женщина задала главный вопрос. Ее интересовала не так даже Куликова, как именно Олег, за счет своего абсолютно недопустимого поведения. Таковым считалось то, что он принял пациента без прописки. И его последующая попытка помочь этим людям с жильем, собирая деньги с коллег. Ну они ведь не благотворительный фонд, в конце-концов. — Он лучший врач из тех, с кем мне приходилось работать, — спокойно ответила Лариса. И даже не соврала.  Смотрела прямо, говорила четко. Однако понимала, что если ей задают подобные вопросы, то ищут, к чему придраться. И одной этой ее фразы будет мало. —  Лучше Бреславца? — Конечно, Вера Георгиевна не упустила возможности зацепиться за слова. Это была провокация. Она хотела понять, как далеко зайдет заведующая, защищая подчиненного. Но уже понимала, что легко с отделением экстренной хирургии ей не будет. — Из всех, — уже с  легким нажимом ответила Куликова. Но смотрела при этом прямо в глаза новой глав. врача. Даром что была на голову ниже. И в целом, за счет комплекции, напоминала больше девочку-подростка, чем опытного хирурга. — А Вы считаете его поведение адекватным? —Рвение Ларисы защищать Брагина вовсе не осталось незамеченным. Отношения на рабочем месте Вера не поощряла, однако и характер Куликовой она про себя отметила. Та не побоялась броситься в защиту близкого, пускай он и пренебрегал правилами учереждения. С точки зрения медицины — вопиющий кошмар. С точки зрения любви —поступок, достойный если не уважения, то по крайней мере молчаливого восхищения отчаянностью, присущей некоторым влюбленным, и порой доходящей почти до абсурда. — Он такой, какой он есть, его уже не переделаешь, — просто ответила тогда Лариса. Без вызова, без злости. Только констатация факта , с легкой, едва тронувшей губы улыбкой. Она знала Брагина пусть и не слишком долго, но была уверена в том, что ему не имеет смысла обьяснять правила. Он прекрасно их знает, и осознанно им не следует. Вот только это не делает его плохим человеком, или плохим врачом. И Куликова это понимала. Потому что сама была такой же. И готова была бороться за каждую жизнь, неважно, что для этого потребуется нарушить протокол.     Поэтому у них и сложились такие отношения с Олегом. Она не осуждала, не загоняла в рамки. А помогала, и любила. Кто-то мог назвать ее сумасшедшей. Но Лариса следовала правилу : "Видели глаза, что брали". А Зименской оставалось только смириться, что без проблем на новом месте работы не обойдется. И оказалась права.     Марина пришла в себя, когда поняла, что крутит в руках упаковку сигарет, а Брагин слегка обеспокоенно смотрит на нее. Взглянула на ладонь хирурга, которая лежала на голове девушки, и осознала окончательно, насколько завидует Ларисе. Ей было к кому прийти после летального, чтобы просто обняли. Они были друг у друга. А у нее только сигареты. — Что с рукой? — Вдруг спросил Олег. И Нарочинская поняла, почему он так на нее смотрел. А точнее, смотрел он на ее запястье, с заметными красными линиями царапин. А она уже и забыть об этом успела. Но задравшийся рукав  медицинского халата напомнил. — Да подопечный же и постарался, — небрежно отмахнулась Марина. Не привыкла она к заботе. Давно уже разбиралась со своими проблемами сама. Просто потому, что доверять кому-то считала слишком опасным и рискованным занятием. Да и что такого в этих мелких царапинах? Однако у Брагина на этот счет было свое мнение. — А почему не обработала? Давай, бегом к Нинке на пост, у нее для таких случаев есть все, что надо, — со всей серьезностью заявил мужчина. Поначалу Нарочинской хотелось возмутиться, мол, не маленькая уже, сама разберусь. Но затем нейрохирург вспомнила, что собиралась заняться заполнением карт. А часть из них находилась у Дубровской, и ей так или иначе пришлось бы идти за ними.  Поэтому, решив так сказать совместить приятное с полезным, Марина собралась уже было подняться с быльца дивана. Но в последний момент решила уточнить : — Слушай, я подумала, пока тихо, заполнить карты. Так что мне по любому к Нине нужно, — коротко пояснила нейрохирург. — Я хотела спросить, не против ли ты, если я лампу возьму, переставлю на этот стол, и займусь этой бумажной волокитой здесь? Верхний свет включать не буду. Я бы вам не хотела мешать, у вас с Ларисой Николаевной смена явно тяжелая выдалась, — все-же торопливо стала обьяснять суть она, не узнавая при этом саму себя. Да Марина перед родителями так не оправдывалась, не говоря уже о ком-то другом. Понимала, что не делает ничего незаконного, но почему-то хотела убедиться, что не потревожит покой коллег. Несмотря на суточную смену, на которой официально находились хирурги, Нарочинская спинным мозгом ощущала усталость, исходящую от Олега, хотя тот и не спал. А заведующая отделением наглядно демонстрировала вымотанность,трогательно завернувшись в плед и судя по всему не планируя просыпаться в ближайшее время. Нарушать это спокойствие бурной деятельностью Марине решительно не хотелось. — Да успокойся ты, все в порядке, — Брагин прервал ее поток сознания короткой фразой. — У нас тут все так делают, это норма, расслабсься. Тащи сюда свои карты, только руку обработать не забудь, — дав инструкции, и напоследок улыбнувшись  своей фирменной улыбкой, показав ямочки на щеках, хирург отправил коллегу на пост регистратуры. Он заметил ее нервозность, и находил ее почти милой. Кто ж знал, что при более близком знакомстве окажется, что вечно серьезная, а иногда даже и грубая Марина Нарочинская, настоящая дочь своего отца, может оказаться такой стеснительной? Коротко усмехнувшись про себя, Олег таки решил воспользоваться моментом, и вновь откинулся на спинку дивана, перед этим убедившись, что Лариса все еще спокойно спит, лишь изредка морща аккуратный носик во сне.     Это было странно, но сон не шел. В попытке отвлечься мужчина принялся разглядывать знакомые до боли стены, прислушиваться к звукам, вдыхать запахи. В ординаторской было тише, и не пахло медикаментами так сильно, как в коридорах приемного отделения. Сейчас, на втором часу после полуночи слышался только свист ветра и редкий гул машин. Пахло едой, ведь именно тут врачи и обедали, благо холодильник и кофе машина имелись. Немного пылью, и сигаретным дымом. Последнее хирурга действительно удивило. Он не задумывался об этом особо, но сейчас вдруг осознал, как часто запах никотина идет рука об руку с запахом медикаментов и неотложной медициной.     Из их смены, не курящих можно было в прямом смысле этого слова посчитать по пальцам. Причем только одной руки. Среди них была и Лариса. Брагин никогда не интересовался причинами, но подозревал, что все дело было в Никите. И это в общем-то имело смысл, хотя сын Куликовой и без этого был довольно умный парень. Однако принцип "позитивного примера на себе" в родительстве он поддерживал, пускай и понимал, что не всегда его удается придерживаться, с их то работой.     При этом Лариса никогда не осуждала его за эту пагубную привычку. Садилась рядом после летальных в курилке, и просто ждала, наблюдая как Брагин выкуривает одну за другой. Если число переходило за 5 сигарет, что равняется половине пачки, девушка могла попытаться осторожно забрать упаковку из его рук. Он почти всегда отдавал. И они сидели в тишине, пока она не переставала давить, а нервы требовать едкого дыма для спокойствия. Куликова не брезговала его целовать после этого, даже наоборот, тянулась первой. Заменить боль на нежность, холод на тепло, страх на заботу. Первое время хирург сопротивлялся. "Противно ведь", думал он. Девушка же его мнения не разделяла, и только крепче обнимала, пока они оба не успокаивались достаточно, чтобы обсудить случившееся.     Помимо самой заведующей отделением экстренной хирургии, Олег знал еще двоих людей в их богадельне, кого ему никогда не доводилось видеть с сигаретой. Это были Салам Гафуров и Полина Пастухова. С первым все было довольно просто. Поскольку парень был родом из Дагестана, из довольно традиционной семьи, некоторых правил, среди которых был и запрет на пагубные привычки, он придерживался по умолчанию. Полина же, жена его лучшего друга Пети Пастухова, уже долгие годы мечтала стать матерью. И исходя из этого своего желания, давно придерживалась настолько здорового образа жизни, насколько позволяла их работа.     Есть еще Нина, его лучшая подруга и человек, с которым они за последние 15 лет  вместе прошли примерно все. Дубровская не так давно бросила курить, поэтому тоже могла считаться в этом списке. Однако Олег был уверен, что с тем, как порой треплет нервы подруге ее молодой человек, Женя Неклюдов, их новый анастезиолог, пришедший на место Эммы, ей не далеко до того, чтобы вновь начать выходить с ним на крыльцо или в курилку. Женя Брагину не нравился категорически, о чем он не раз оповещал свою подругу. Но любовь зла, а иногда еще слепа и глуха.      Подавляющее же большинство из тех, кого Олег знал и с кем работал, были курящими, в разной степени. Мужскую часть коллектива хирург заставал в курилке регулярно. Чаще после летальных. Практически каждого. Начиная с Пастухова и Куликова, у которых за плечами годы практики, настоящее личное кладбище. И заканчивая Костей Лазаревым, который работал лишь чуть больше года, а собственные операции начал проводить всего пару месяцев как.     Брагин помнил, какой была его первая смерть. Из тех, что кладут начало тому самому "личному кладбищу" каждого врача. Он тогда, если уж честно, и врачом еще не был. Одна из первых практик, он молодой 23-летний парень. Господи, как же давно это было. Привезли мальчишку, 6 лет. Травмы, не совместимые с жизнью, после тяжелого ДТП. Родители его умерли на месте. Его успели довезти. Но не спасли. Олег не помнил его имени. Помнил только стеклянные, пустые глаза, как у куклы. Как ребенок оставался в сознании при таких травмах, было неизвестно. Однако операции малыш не пережил. Брагин лишь ассистировал, а после констатации долго стоял на улице и курил. Хотя обещал матери бросить. Проверить его она давно уже не могла. С этими мыслями хирург провалился в тяжелый, вязкий сон без сновидений...     Вернувшись в ординаторскую со стопкой карт и уже обработанными царапинами, нейрохирург с улыбкой заметила вновь мирно заснувших Брагина и Куликову. Взяв лампу с компьютерного стола, давно остывший кофе и разложив карты, Марина погрузилась в работу. Ординаторская наполнилась шелестом и шуршанием ручки по бумаге. Было почти спокойно. Нарочинская временами поглядывала на дремающих колег, будто желая убедиться, что создаваемый ею шум не нарушает их покоя. Хотя это и было ужасно наивно с ее стороны. Но ее собственный покой был нарушен уже спустя 20 минут после того, как нейрохирург села за заполнение карт пациентов. Заглянувшая в ординаторскую Нина, пусть и на полтона тише, хоть в ее случае это всеравно громко,  искала врачей. — Есть кто живой? У нас там пьяная драка, самообращение, — в своей привычной для ночных смен "оптимистичной" манере заявила регистратор. Но удивляться было нечему. Стандартно с 2 до 4 ночи активизируются самые отчаянные и неадекватные. ДТП, пьяные бытовые драки, и падения с высоты происходят именно в это время. Удивительно, что эти еще сами за помощью обратились, не стали дергать скорую. — Тсс, — зашипела на Дубровскую Марина, и кивнула головой на спящих. — Не шумите. Пускай люди поспят. Сколько пострадавших там? Есть кто-то тяжелый? — Сразу принялась задавать вопросы нейрохирург, не дав Нине опомниться или возмутиться. —Михалыч, Лариса, — и все таки зайдя в ординатоскую, протянула Нина. Ее взгляд зацепился за трогательную картину. Девушка спала, завернувшись в плед, практически как в кокон. А рука Олега, несмотря на то, что сам он спал, оставлась лежать поверх пледа на плече Куликовой. Как бы  показывая, что она находится под его молчаливой защитой. Это вызвало у регистратора по-детски искреннюю улыбку.     Об отношениях этих двоих она знала по той причине, что знакома с Брагиным слишком долго, чтобы не догадаться. Однако стоит признать, они таки шифровались с подачи Ларисы Николаевны. Не слишком умело, если учесть, что помимо Дубровской о них догадывалась вся больница. Никто ничего не говорил, ибо не их это дело. Но очевидно после случившегося пару часов назад, хирурги отказались от всех своих прошлых правил. И Нина могла их понять. Какая к черту разница, кто и что о них думает? В конце концов, у них не запрещены отношения на робочем месте. И видимо Олег и Лариса тоже это поняли, пусть и через такую жуткую ситуацию, которая чуть не стоила заведующей отделением жизни. — Так что там с пострадавшими, Нина? — Обратила на себя внимание Нарочинская. Ее немного даже позабавила такая реакция регистратора. — Оставьте этих двоих в покое, пусть спят. Они на сутках, в конце-концов, — принялась обьяснять очевидную вещь нейрохирург. Дубровская, прийдя в себя, все-таки ответила на ее вопрос. — Да их двое там. Дрались, пьяные, ну и разбили бутылки, ясное дело. Одного по руке полоснуло, я его Пастухову отдала. А вот второй с уже перевязанной ногой пришел. Но там крови многовато. Похоже, что швы нужны. Посмотрите, Марина Владимировна? — Да, ситуация так себе, с какой стороны не глянь. Не только с медицинской, но и с человеческой тоже. Перспектива идти и зашивать пьяного, и возможно буйного пациента совершенно не привлекала. Однако поделать ничего было нельзя.  Нарочинская кивнула регистратору. Женщине примерно ее возраста, и даже внешне чем-то на нее похожей. Разве что рабочая форма другого цвета, и волосы не вьющиеся, а прямые. Но такие же блондинистые, и похожее по длине аккуратное каре. — Конечно посмотрю. И можно на ты, — к собственному удивлению предложила Марина. С момента перехода на ты с Брагиным прошло пару дней, но она чувствовала, как неуловимо исчезло напряжение в разговорах, стало легче почти на физическом уровне. А Нина симпатизировала нейрохирургу также, как и ее неугомонный лучший друг. И в целом производила впечатление приятного, доброго человека. — Хорошо. Тебе тоже можно. Идем, — легко поддержала тенденцию Дубровская. Регистратор кивнула на выход и вскоре обе женщины покинули ординаторскую.     Мужчине действительно понадобились швы. Благо, несмотря на то, что в драке они со своим товарищем резали друг-друга битым стеклом, в отношении врачей он оказался вполне спокоен, насколько позволяла ситуация. Хоть и продолжал крыть своего собутыльника последними словами, иногда маты сменялись комплиментами в адрес самой Нарочинской. На все эти метамарфозы нейрохирург предпочитала не реагировать.     Вернувшись в ординаторскую, дабы до конца смены таки покончить с ненавистной для нее бумажной работой, Марина, к своему удивлению заметила в помещении Веру Георгиевну Зименскую, главного врача Склифа и по совместительству свою бывшую университетскую преподавательницу. По сути удивлял не так даже сам факт ее присутствия здесь, сколько то, что учитывая время суток, по хорошему женщина давно уже должна была быть дома. Вера Георгиевна конечно славилась серьезным отношением к своей работе, но на памяти нейрохирга не было случаев, чтобы женщина задерживалась на работе дольше, чем на два часа. Ее рабочий день заканчивался около 8 вечера, тогда как сейчас время близилось к половине третьего ночи. — Вера Георгиевна? А как Вы здесь? Что происходит? — Вопросы вырывались сами собой. Марина все же прошла к столу, и заняла то место, за которым сидела ранее. И теперь поглядывала на свою непосредственную начальницу, чуть настороженно обернувшись через плечо. Все это время Зименская молчала, и как загипнотизированная смотрела на спящих Олега и Ларису. О том, что у женщины что-то случилось, догадаться было не сложно, хотя понять при этом, что именно, практически нереально. Но люди, у которых все в порядке не остаются на работе на более чеи шесть часов после окончания их официального рабочего дня. Вера Георгиевна тем временем заговорила. — Это я тебя хочу спросить, что здесь происходит? — Зименская говорила тихо, но переводила неодобрительный взгляд со спящих хирургов на стол, на котором в абсолютной анархии были разложены те документы, с которыми работала ее бывшая ученица. По тону было понятно, что глав. врач не в духе. Но дело было явно далеко не в том хаосе, который был на столе у Нарочинской. И даже не в ее спящих коллегах. Сейчас Вера Георгиена искала причину для выхода своей злости в работе, не важно справедливая она или нет. И именно сейчас было важно ей не поддаться, а наоборот, попытаться поддержать, и затем постараться отправить домой. Нет, Нарочинская не была гением в поддержке, скорее наоборот. Но позволять испортить себе настроение, когда через несколько часов, около 8 утра ей нужно будет возвраться по февральской ранней темноте домой, ей не хотелось.     Зименская была женщиной среднего возраста с тем самым "железным характером". В университете ее так и прозвали : Железная  Леди. Хотя вариант с Зимой нравился Марине решительно больше. Просто потому, что созвучно. И оригинальней немного, все-таки. Несмотря на то, что Вера Георгиевна пришла к ним преподавать только на третьем курсе, Нарочинская как-то сразу прониклась к ней своеобрразной симпатией. Возможно потому, что даже при условии, что она знала, кто такой отец Марины, Владимир Нарочинский, и была с ним знакома лично, женщина никогда не пыталась оценивать знания и профессионализм студентки сквозь призму извесности ее отца. Чем остальные занимались повсеместно. Веру поражало то, как младшая Нарочинская умудрялась устраивать на своем рабочем месте полный бардак, но в нужный момент из всего этого изобилия бумаг и записей выуживать именно то, что нужно. Марина же просто уважала Зименскую как педагога, и как человека. — Ничего сверхьестественного не проихошло, Вера Георгиевна. Люди просто спят. У них сутки, тем более, Вы сами понимаете, что после случившегося... — Нарочинская сохраняла абсолютное спокойствие, понимая, что если захочет, глав. врач попросту разбудит хирургов в любом случае. Но попытаться убедить ее этого не делать Марина посчитала делом чести. При этом, пока говорила, нейрохирург почти не смотрела на свою бывшую преподавательницу, успевая продолжать заполнять документы. И потому не заметила, как у женщины изменилось выражение лица. — А что случилось? — Все, от внешнего вида и выражения лица, до интонации, с которой был звдан вопрос, выказывало искренний интерес и недоумение начальницы. Нарочинская заставила себя отложить карты пациентов, и полноценно развернуться, чтобы иметь возможность посмотреть женщине в лицо. Убранные в пучок темные волосы с едва заметной проседью выглядели заметно растрепавшимися, а глаза красными и воспаленными. До Марины начало доходить, что Зименская похоже все это время занималась админстративной работой, и следовательно не покидала свой кабинет. Тот находился чуть поодаль от главного коридора, поэтому женщина вполне могла не слышать криков. Но нейрохирург осознала это лишь когда услышала вопрос. Почему-то она была уверена, что раз уж Вера Георгиевна в Склифе, то должна быть в курсе произошедшего пару часов назад инцидента с наркозависимым пациентом. Но это оказалось не так. — Так а Вы не в курсе? Парнишка тот, что Вы его из парка приволокли, который наркоманом оказался, напал на Ларису Николаевну со скальпелем. Он вроде как медикаменты хотел выкрасть, дверцу шкавчика стеклянную разбил, а зав. отделением его засекла. Ну он и не придумал ничего лучше, чем схватить скальпель. Олег Михайлович вовремя рядом оказался, — Нарочинская коротко пересказала то, что услышала от Нины, которая присутствовала при происшествии и в последствии общалась с полицией. По мере рассказа бывшей студентки глав. врач все больше бледнела, а глаза ее расширялись от шока и ужаса. Вот тебе и главный "клоун" отделения. Не испугался, бросился на помощь. Это вызывало уважение, несмотря на то, что Вера Георгиевна догадывалась о том, что заведующая экстренной хирургии небезразлична Брагину. Но это никак не преуменьшало опасности, безрасудности и героизма его поступка. Еще и молчали обо всем, партизаны. Хотя, справедливости ради, врачи явно думали, что начальство давно дома десятый сон видит. В то время как Зименская заперлась в своем кабинете, и носа не высовывала лишний раз. А шума и правда не слышала, из-за локации и почти фанатичной увлеченности работой.     От Марины не ускользнуло состояние женщины. О ее проблемах с бывшим мужем нейрохирург знала на правах человека, знакомого с Верой Георгиевной последние 15 лет. Без подробностей, но все-же. Михаил Зименский отличался редким деспотизмом по отношению к уже бывшей супруге. Даром что работал в сфере уголовного права, являлся адвокатом на редкость беспринципным. Нарочинская подозревала, что безсонная ночь Веры Георгиевны за работой являлась следствием очередной ссоры с бывшим мужем по поводу детей.     Мужчина сделал все, чтобы дисскредитировать ее на суде во время развода, и добиться опеки над 15-летними близнецами, с правом решения того, как и когда дети могут общаться с матерью. Собственно, этим он и пользовался, саботируя большинство встреч Веры с сыновьями. Связей в нужных кругах у Зименского было предостаточно, а потому пытаться доказать хоть что-то было бессмысленно. Глав. врач это знала, но ничего не могла сделать со своей ненавистью к Михаилу. Поэтому в самые тяжелые моменты, вместо слез уходила в работу. Хотя и плакала тоже нередко, жутко скучая по своим мальчикам. — Вера Георгиевна? Вы в порядке? — Заметив, что женщина не реагирует на ее слова, Нарочинская встала со своего места, подойдя ближе к бывшей преподавательнице. И заставляя ее сфокусировать взгляд на своем лице, положила ладонь на плечо глав. врача. — Может, все-таки домой? Я Вам такси вызову, метро уже не ходит, — нейрохирургу решительно не нравилось состояние женщины. Не хватало еще, чтобы из-за личных проблем коллектива пострадала работа клиники. Марина считала это главной причиной ее жеста в сторону начальницы, стараясь игнорировать чувство острой жалости к ней. Просто потому что понимала, что это неуместно, несмотря на их достаточно теплые взаимотношения с Верой Георгиевной.     Около пятнадцати минут ушло на то, чтобы вызвать такси, и еще пятнадцать на то чтобы его дождаться. Все-таки найти водителя в третем часу ночи значительно сложнее, чем при дневном свете. Нарочинская всерьез подумывала сама заплатить за поездку, благо жила глав. врач не так далеко, если на машине. Но Вера Георгиевна наотрез отказалась от финансовой помощи, и чуть не пригрозила бывшей студентке дополнительными сменами за это. С горем пополам отправив женщину домой, позволив ей таки заплатить таксисту самостоятельно, нейрохирург попыталась вернуться к работе. Но едва Нарочинская смогла вновь сфокусироваться на документах, будто назло, честное слово, ее опять прервали.     В ординаторскую ввалились, по другому не сказать, двое молодых хирургов. Одним из них являлся Костя Лазарев, высокий, русоволосый и зеленоглазый, а вторым парень явно не славянского происхождения, чьего имени нейрохирург не смогла вспомнить сразу. Похоже было, что ребята пришли с операции. Так как плановые по ночам обычно не проводились, то видимо еще с вечера взяли кого-то на стол. И кажется тяжелого, так как с момента своего прихода на смену Марина была ни слухом не духом об этом.     Так и оказалось. Из оживленного разговора  нейрохиругу удалось услышать немало подробностей прошедшей операции. На столе у молодежи, вместе с одним более опытным хирургом, оказался любитель высот. Парень 22-ух лет, который сорвался с крыши 4 этажа. Ему повезло, ибо позвоночник и голова чудом остались целы. Спасла теплая, плотная одежда, наличие мало-мальской страховки, и чертово везение. Но множественные разрывы внутренник органов, и переломы разной сложности послужили тому, что пациент вместе с хирургами провел в операционной по меньшей мере 5 часов.     Впрочем, особо задуматься о стойкости молодых колег Марина не смогла. Сегодняшняя ночная смена буквально высосала из нее все силы, несмотря на относительное спокойствие и сон. Нарочинская чувствовала себя разбитой и совершенно без сил. Потому раздражение от очередного источника шума, в лице Кости и Салама (имя второго парня нейрохирург услышала в обращении Лазарева)  действовало на нервы сейчас гораздо  сильнее, чем если бы это было хотя-бы пару часов назад. Марина уже думала не так о покое Брагина и заведующей отделением, как о собственном комфорте. Одно не исключает другого, конечно, но так или иначе, выбирать выражения нейрохирург больше не собиралась : — Че вы разорались? Не видите, люди спят? — Нарочинская выпалила первое, что выдал уставший и раздраженный мозг. Она отчасти могла понять энтузиазм парней. Прекрасно помнила себя в первые годы, когда любая успешная операция воспринималась чуть ли не как личный комплимент (даже если ты просто ассистировал) а особо сложные случаи с положительным исходом казались чудом. Винить молодежь в оптимизме было глупо, но разделить их радость Нарочинская была просто не в состоянии. — Ой, Марина Владимировна, простите, мы Вас разбудили? — Недогадливость Гафурова на секунду даже показалась нейрохирургу милой, так смущенно он потупил взгляд в пол. Однако ответить ей не дал толкнувший друга в бок Костя, первым заметивший спящих на диване коллег. — Олег Михайлович, Лариса Николаевна... — Если взять то удивление, что было на лице Дубровской, когда та увидела лучшего друга и заведующую отделением здесь, и умножить раз так в 10 — получилось бы именно то выражение, которое было сейчас у Салама. Парень выглядел совершенно растерянным, и то и дело переводил вопросительные взгляды на коллег, словно спрашивая : Вы видите тоже, что и я? Нарочинскую эта реакция абсолютно простодушного, ни о чем не догадывающегося парня даже заставила мимолетно улыбнуться. Хотя общее раздражение от невозможности завершить работу над документами, и того, насколько увлекательным все считали факт близких отношений между Брагиным и Куликовой, никуда не делось. Да, многим это было очевидно, но получить реальные подтверждения сплетням это совершенно другое, нежели методично строить догадки. А поза хирургов была более чем красноречива. У кого попало на коленках не спят. — А ты не догадывался, что ли? Они ж друг без друга едва ли операцию провести могут, — Костя оказался гораздо менее стеснительным, и сейчас не упустил шанса подколоть своего друга. Не то чтобы он был в чем-то уверен, но определенно подозревал что отношения наставников могли быть теплее, чем казалось большинству. Сейчас же получил вполне красноречивое подтверждение. Тогда как лицо Гафурова все больше вытягивалось от удивления. — Ты знал? — В голосе молодого хирурга прозвучала почти обида. Он не был фанатом сплетен, но Олега Михайловича и Ларису Николаевну искренне уважал, а потому точно знал, что будь у него возможность узнать обо всем раньше, то искренне бы за них порадовался. Он и сейчас, впрочем, был за них очень рад. Они заслуживают счастья, и хорошо если обретут его в лице друг-друга. — Святая ты простота, Саламчик. Тут не знать, тут видеть надо, — филосовски заявил Лазарев, подняв взгляд к потолку. Салам в свою очередь молчал, не особенно понимая, что на это можно ответить. Марине же этот около филосовский бред, как и ажиотаж вокруг отношений коллег порядком надоел. Захотелось прочесть лекцию о том, что это вообще не их дело, и не им решать, что видно, а что нет. Но вместо этого, так как сил уже не было никаких, Нарочинская лишь упростила лекцию до пары предложений. — Господи, да оставьте вы их в покое! Люди просто задремали на суточной смене, а вы уже теории заговора строите, — негромко, но четко, и так, чтобы ее услышали, пробормотала Нарочинская. На нее тут же уставились две пары ошарашенных глаз. А сама же нейрохирург почти демонстравивно уткнулась в документы. И прежде чем Салам успел что-то предпринять, Костя решил угробить шансы на нормальные взаимотношения со старшей коллегой. Точный возраст Марины Владимировны был Гафурову неизвестен, но он предполагал, что она скорее всего ровестница заведующей отделением. Следовательно точно старше их с Костей. И его предположения были не далеки от правды. — А что, дочери профессора не пристало обсуждать коллег за спиной, да, Марина Владимировна? Хотите сказать, что Вы выше этого? — С усмешкой заявил Лазарев. Саламу захотелось провалиться под землю. Он схватил друга за рукав халата, в попытке молча показать свое несогласие с ним. О том, чья Марина дочь всем стало известно очень быстро. Но Гафурову была безразлична ее фамилия и происхождение. Набиваться в друзья он не собирался, но и воевать с новой коллегой в его планы не входило. Во-первых из вежливости, а во-вторых также потому, что Салам прекрасно знал, что нейрохирург находиться под протекцией Веры Георгиевны. А наживать себе какие-либо проблемы, а тем более с главным врачом не входило в список его интересов.     Но Костя видно решил отыграться за них обоих. Так стыдно Гафурову не было давно. И не за себя же, и от этого еще обидней,  ведь он не может никак повлиять на эту глупую ситуацию. Лазарев хоть и воспитывался во вполне приличной и даже тоже отчасти известной семье, порой совершенно не контролировал, что и кому говорит. Причиной тому было возможно то, что несмотря на интилегентную семью, Костя рос единственным и абсолютно любимым ребенком, которому нередко все сходило с рук. И это таки возымело последствия. — Нет, я ничего такого не имела в виду. Я просто также как и вы на смене, и хотела бы елементарно закончить работать. А вы мне мешаете, — Марина, впрочем, на провокацию не повелась. Ее тон оставался спокойным, деловым, формальным. Именно таким тоном и уточняют все рабочие моменты. Но глаза... Взгляд голубых глаз был холодный, словно лед. Ощущение было такое, словно кто-то вылил за ворот халата ведро воды. Такой же холодной, как и эти глаза, напоминающие сейчас два замерзших озера. Саламу стало физически сложно смотреть в них, он побледнел, а по спине пробежала крупная дрожь.     Нарочинской не особенно было дело до этих замечаний молодого парня. Он может думать что ему заблагорассудиться. А попытка ее уязвить через упоминание работы отца к половине четвертого утра уже не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Благо, несмотря на все отвлекающие факторы, ей удалось покончить с бумажной волокитой. Заполненные карты она собиралась в скором времени отнести к Нине на пост. А пока, аккуратно сложив все бумаги на столе, нейрохирург через плечо глянула на коллег. — Ну садитесь за стол хоть. Диван зянят, как видите. Не будете же вы вечно там стоять, — предложила  Марина. На лицах обоих молодых хирургов застыло выражение такого шока, словно она не вежливость проявила, а предложила им нечто неприличное. Гафуров и вовсе сделался белый, как мел. — Я пойду лучше кофе возьму, ноги не держат, а смена еще не закончилась, — в общей тишине голос Кости казался неестественно громче. Нейрохирург лишь пожала плечами и отвернулась, предоставляя парням полную свободу действий.  — Салам, тебе взять? — поинтересовался у друга Лазарев, старательно избегая смотреть на Марину. Самой ей уже было совершенно безразлично, чем будут заняты коллеги, хотелось только лечь и закрыть глаза. А до Кости кажется начало доходить, какой чуши он наболтал. Гафуров отрицательно мотнул головой на предложение друга взять ему кофе из автомата. В отличии от него, Салам умел пользоваться кофе-машиной. А в том, что сам он пользоваться ей нормально не умеет, Лазарев в жизни не признается. — Ну и дурак ты, — шепнул другу Салам, придержав его за рукав прежде чем он покинул ординаторскую. Тот ничего не ответил, и юркнув за двери, скрылся в коридоре. А Гафуров так и остался стоять, глядя на спокойно сидящую за столом Марину. Спустя полминуты  нейрохирург отвлеклась от собственного телефона, и вновь глянула на кареглазого молодого коллегу, неловко переминающегося с ноги на ногу. — Да садитесь Вы уже. Я не кусаюсь, — отшутилась Нарочинская, слегка улыбнувшись и быстро заметила, как расслабились плечи Салама. Он таки подошел и присел на стул напротив нейрохирурга. Марина видела, что парень явно хочет что-то сказать, но не решается, и просто не торопила его. Решила для себя, что если за пару минут он так и не заговорит, она просто отнесет заполненные карты Дубровской и с чистой совестью займет койку со шторкой. Усталость ее была не столько физическая, сколько эмоциональная, однако возможность прилечь и закрыть глаза все-равно казалась очень приятной перспективой. Гафуров, тем временем, таки заговорил : — Вы простите его, Марина Владимировна. Костя он хороший человек и специалист, просто иногда...— Парень замолк, по-видимому пытаясь подобрать слова. А Нарочинской даже и не хотелось огрызаться, или говорить что-то вроде того, что он не адвокат, чтобы оправдывать неподобающее поведение своего друга. Взгляд темных глаз Салама напоминал ей сейчас брошенного щенка, отчаянно ищущего прощения хозяина. И нейрохирург решила попытаться просто его успокоить. В конце концов, сам парень ни в чем не виноват. — Да успокойтесь Вы, ради Бога, — с легким смехом ответила Марина. — Вы думаете, он первый такой? Нет, не первый и точно не последний. И не Вы в этом виноваты. Но в Склифе я в первую очередь врач, нейрохирург, а уже потом чья-то дочь. Договорились? Я, как и все здесь, просто работаю. И моя личная жизнь, фамилия и отец никого не касаются,— спокойно  и доброжелательно, насколько позволяло ее состояние, обьяснила Нарочинская. Салам энергично закивал, и вскоре разговор коллег перетек в гораздо более мирное русло. Они делились разными интересными случаями из практики. У Марины в виду опыта их было гораздо больше и она видела, что Гафуров слушает ее с искренним интересом, задавая дополнительные вопросы.     И ей это даже нравилось. Парень оказался по-настоящему благодарным слушателем, и приятным собеседником. Делился семейными историями, культурой, и традициями что очень понравилось нейрохирургу, которая с ранних лет увлекалась историей и географией, в качестве хобби изучая разные страны и народы, как и их традиции. Несмотря на то, что ее главной страстью всегда оставалась медицина. Салам даже угостил старшую коллегу самостоятельно приготовленным пловом, за что Нарочинская была ему искренне благодарна, так как последний раз ела еще до прихода на смену. Костя со своим присловутым кофе куда-то подевался, и возвращаться в ближайшее время видимо не планировал. Врачи лишь пожали плечами, переглянувшись. — Зато нам больше плова достанется,— с нескрываемой радостью в голосе и искренней улыбкой заявила Марина. Куда только и делась ее усталость и раздражение? Похоже приятная компания и еда таки творят чудеса. — Золотые слова, Марина Владимировна, — вторил ей довольный Салам, доедая свою порцию, и запивая ее черным, довольно крепким чаем. Гафуров предпочитал именно его, вместо кофе. Нейрохирург же пила простую воду. Потому что второй кофе в 4 утра ей казался уже перебором.     Приятную, расслабленную атмосферу прервала влетевшая в ординаторскую Нина. Нарочинская при виде ее вспомнила о так и не отнесенных на пост регистратуры заполненных картах пациентов. Но выражение лица женщины не сулило совершенно ничего хорошего. Вид у нее был потерянный, почти что испуганный, хотя администратором в неотложке она работает вот уже почти 10 лет. — Ребят, нам там суицид везут, — начала Дубровская, но осеклась. Голос ее был неестественно глухим, и регистратор так и застыла с приоткрытым ртом. В этот самый момент в ординаторскую вошел Лазарев. Без кофе, видимо уже успел выпить. Салам, понимая, что ничего хорошего молчание значить не может уже априори, решил действовать прямо. — Что там, Нина Дмитриевна? — Максимально спокойно поинтересовался Гафуров, стараясь удержать зрительный контакт с коллегой из приемного отделения. — Двое, спрыгнули с моста. Одновременно. Парень и девушка. При них документы нашли. Девочке 16, а парню 17. Оба по вашему профилю, Марина Владимировна. У девушки закрытая ЧМТ, а у парня подозрение на перелом позвоночника, — почти шепотом проговорила Нина, но в тишине ординаторской ее было прекрасно слышно. — Черт, — выругалась сквозь зубы Нарочинская. И тут же на максимальной возможной скорости отправила сообщение домой, папе. Ведь поняла, что до официального конца смены не освободится. Он ответил быстро и Марина сконцентрировалась на роботе. Но перед этим все-же взглянула на часы и календарь, прежде чем отложить телефон. Ну конечно. 14 февраля 2013 года. Вот тебе и День Всех Влюбленных. Ее взгляд метнулся к спящим Брагину и Ларисе, и на вопросительный взгляд Дубровской нейрохирург покачала головой. Пусть хоть у кого-то из них этот праздник пройдет как полагается. — Я уже звонила в нейрохирургию, Юрий  Михайлович с вами их примет. — продолжила  регистратор и Нарочинская понимающе кивнула. С Юрием Михайловичем Шейнманом, зеведующим отделением нейрохирургии, несмотря на разницу в возрасте лет так 10 минимум, у нее сложились крайне неплохие отношения. Мужчина сразу признал в ней хорошего специалиста и не ставил это под сомнение ни под каким предлогом. Хотя юмор у него местами был достаточно специфичный, как и манера общения в целом. Но работать с ним Марине это не мешало. — Я поняла, спасибо, Нина Дмитриевна, — при младших коллегах женщины соблюдали суббординацию, хоть и перешли на "ты" между собой. Нейрохирург обернулась к Гафурову, стоящему чуть позади от нее : — Салам, извините, не знаю, как Вас по отчеству... — спокойно поинтересовалась она, желая сохранять суббординацию за пределами ординаторской. — Магомедович, — с готовностью ответил парень. Марина кивнула. — Будете мне ассистировать, Салам Магомедович? Мне гарантированно понадобиться второй хирург, вне зависимости от того, кто из двоих окажется моим пациентом, — быстро пояснила нейрохирург. — Ведь там не только по нейрохирургии вопросы, верно? — Этот вопрос был адрессован уже Нине. Та кивнула. Нарочинская перевела взгляд на молодого хирурга. — Да, конечно, Марина Владимировна, — с готовностью ответил он, пытаясь скрыть вполне обьяснимую с профессиональной точки зрения радость. Салам был жаден до знаний и опыта, а потому любая возможность поработать со старшими коллегами, неважно, кто это был : Лариса Николаевна, Олег Михайлович, Марина Владимировна или кто-то еще, казалась ему бесценной перспективой. И Нарочинская это понимала, плюс знала, что парень далеко не дурак и схватывает на лету. Слышала мельком от Брагина, который таки взял шефство над молодежью, хоть изначально и противился этому больше всего. Нейрохирург с Гафуровым хотели уже было покинуть ординаторскую, но тут таки пришел в себя до этого молчавший Костя. — Подождите, а как же Олег Михайлович, Лариса Николаевна... — На лице парня проступило искреннее удивление вперемешку с паникой. И Марина это заметила. Она знала, какого это : Делать первые профессиональные шаги, когда нет возможности посоветоваться с наставником. А то, что Лазарев, впрочем также, как и Гафуров, равнялись главным образом на Олега, было для нее совершенно очевидно. — А что, сами Вы, без взрослых работать не умеете? Или боитесь? — сьязвила нейрохирург, и триумфально, хоть и совсем мимолетно улыбнулась, увидев совершенно растерянное лицо Кости. А Салам даже и не осуждал коллегу за этот выпад. Ее месть была совершенно подходящей тому, как с ней обошелся Лазарев около сорока минут назад. Только в случае с Костей она была гораздо более по делу. Ведь Нарочинская права. Парень действительно терялся, когда Салама или знакомых старших хирургов не было рядом.     Но так или иначе, больше времени на разговоры у них не было. Словно вторя его мыслям за окнами показались мигалки первой подьехавшей скорой. Салам и Марина Владимировна покинули ординаторскую первыми. Сразу за ними вышла Дубровская, быстро пригасив лампу, погружая помещение в почти полную темноту. И уже за ней вышел все еще совершенно потерянный Костя. Да уж, покой им в неотложке действительно, что только сниться...     Ординаторская вновь погрузилась в спокойную, умиротворенную тишину. Теперь к ней добавилась еще и почти полная темнота, не считая уличных фонарей, заглядывающих в окно, ведь в феврале светает поздно. Часы показывали 4.15 утра. Двое хирургов вновь обрели счастье в такую символичную для этого дату. Их вполне еще могут разбудить, ведь неизвестно, как будут проходить операции у коллег и не понадобиться ли их помощь, как опытных специалистов. Но пока их покой не нарушало ничего. И пожалуй это и было самое главное для них в этой сумашедшей суточной смене, которая дала им шанс, чтобы снова обрести друг-друга...