Дыхание судьбы

... Тяжёлое, монотонное дыхание генерала сорвалось на рваный, клокочущий хрип ближе к полуночи. Дань Хэн, до этого лежавший неподвижно, чутко вскинулся, едва Блэйд натянул ладонью сукно одеяла на его талии. Мужчину била крупная, непрекращающаяся дрожь. Кожа генерала, обычно бледная и холодная, теперь буквально полыхала сухим, изнуряющим жаром. В полумраке шатра было видно, как на его висках проступили крупные капли пота, а повязка на груди, наложенная Стеллой, зловеще потемнела от свежей, просочившейся крови. Швы не выдержали лихорадочных судорог. — Генерал?.. — тихо, одними губами позвал Дань Хэн. Ответом ему был лишь глухой, утробный стон. Генерал бредил. Его пальцы судорожно сжались, сминая простыни, а губы беззвучно шевелились, выталкивая обрывки приказов и хриплые проклятия, обращённые к какому-то невидимому врагу на поле боя. Паника холодной волной ударила Дань Хэна в грудь. Если Блэйд умрёт от лихорадки или истечёт кровью прямо сейчас, швейный плащ Светлячка не спасёт юношу от солдатских бараков. Без этого жестокого, монолитного чудовища Дань Хэн был обречён. Юноша порывисто поднялся на колени, едва не запутавшись в полах своей новой, тугой формы. Нужно было звать Кафку или Стеллу, но лагерь спал мертвецким сном после тяжёлого штурма, и за стенами шатра выли лишь степные волки. Времени не было. Он соскочил со шкур на холодный пол. На негнущихся ногах Дань Хэн бросился к походному комоду Блэйда, где среди военных карт и чистых бинтов должна была лежать армейская аптечка. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не перевернул тяжёлый деревянный ящик. Изнутри пахнуло горькими травами, спиртом и застарелым железом. Дань Хэн принялся лихорадочно перебирать содержимое, раскидывая склянки. Хрупкое стекло звякало в темноте, грозя разбиться. «Хоть что-нибудь… Господи, ну же», — пульсировало в голове. Его пальцы наткнулись на длинную иглу с обрывком суровой шёлковой нити — для зашивания ран, но шить живое мясо Дань Хэн не умел и боялся до дурноты. Он отбросил её в сторону. Следом полетели пустые флаконы и засохшие бинты. На самом дне, под ворохом старых писем, Дань Хэн наконец нащупал то, что искал. Маленькая, невзрачная жестяная баночка с эмблемой Охотников и плотно притёртая склянка из тёмного стекла. Юноша поднёс склянку к глазам, улавливая слабый свет углей из жаровни. На этикетке косым почерком Кафки было выведено: «От сильного жара. Три капли на чашу». А в жестяной банке обнаружился густой, пахнущий лесной хвоей антисептический порошок для остановки кровотечений. Схватив находки и чистый отрез марли, Дань Хэн бросился обратно к кровати. Блэйд метался по шкурам, и его раненая грудь тяжело вздымалась. — Потерпите… Пожалуйста...— прошептал Дань Хэн, и в его голосе против воли прорезались искренние, отчаянные нотки. Он бережно, стараясь не тревожить порванные швы, срезал старую повязку. Зрелище было жутким: глубокая колотая рана от пики воспалилась, края опухли, а из тонких капилляров толчками выходила тёмная кровь. Пересиливая подступающую к горлу тошноту и панический страх перед этим кровавым месивом, Дань Хэн открыл жестянку. Он набрал полную горсть зеленоватого порошка и уверенно, плотно прижал его прямо к открытой ране. Блэйд резко выгнулся в спине, хрипло, оглушительно зарычав от невыносимой боли. Его огромная, мозолистая ладонь взметнулась вверх и мёртвой хваткой сжала запястье Дань Хэна, едва не ломая тонкие кости. Юноша зажмурился, из его глаз брызнули слёзы, но он не отстранился, продолжая свободной рукой удерживать марлю на ране, вдавливая лекарство глубже в плоть. — Вы?.. Отпустите… — прохрипел Блэйд, открывая мутные, налитые кровью глаза. Он не узнавал его. В его безумном взгляде отражался огонь только что пережитой ночной битвы. — Назад… К бою!.. — Генерал, это я! — сквозь боль в сдавленном запястье крикнул юноша, наклоняясь к самому его лицу. — Битва закончилась. Вы в лагере... Услышав знакомый голос, генерал на секунду замер. Безумный фокус в его глазах чуть прояснился, уступая место глухому удивлению. Пальцы на запястье Дань Хэна медленно разжались, оставляя на нежной коже багровые кровоподтёки. Блэйд тяжело рухнул обратно на подушки, тяжело и прерывисто дыша. Порошок подействовал — кровь наконец начала сворачиваться, запечатывая рану. Дань Хэн, стараясь не терять драгоценные секунды, взял чистый широкий бинт. Чуть приподнимая тяжёлое, мускулистое тело генерала за плечи, он принялся аккуратно, круг за кругом, обматывать его грудную клетку. Пальцы то и дело пачкались в липкой сукровице, но юноша упрямо затягивал повязку, надежно фиксируя лекарство и закрывая рану от лагерной пыли. Закрепив узел. Дань Хэн, тяжело дыша, налил в глиняную чашу остывшую воду из кувшина, дрожащей рукой отсчитал ровно три капли тёмной настойки Кафки и, приподняв тяжёлую голову генерала, приставил край к его сухим, потрескавшимся губам. — Пейте. Прошу вас. Блэйд сделал несколько жадных, судорожных глотков, половина воды пролилась по его подбородку и шее, смешиваясь с потом. Но лекарство было принято. Дань Хэн аккуратно опустил его голову на шкуры, взял чистую ткань и начал медленно, бережно стирать холодный пот с широкого лба мужчины, с его плеч и груди, обходя свежую повязку. Постепенно дрожь Блэйда начала утихать. Жар медленно спадал, оставляя лишь глубокую, изнуряющую усталость. Генерал лежал неподвижно, его глаза были закрыты, но он больше не бредил. Дань Хэн обессиленно опустился рядом на край кровати, пряча лицо в ладонях. Его собственное тело била мелкая дрожь от пережитого ужаса. Он справился. Он спас своего палача. Вдруг большая, тёплая ладонь Блэйда медленно двинулась по одеялу и слабо, но собственнически накрыла ладонь Дань Хэна, прижимая её к своей груди, прямо над бьющимся, сердцем. Не открывая глаз, генерал тихо, хрипло выдохнул в темноту шатра: — Останься… Не смей уходить. И Дань Хэн, поджав ноги, лёг рядом, позволяя утянуть себя в это душное, но теперь такое необходимое тепло. ... Прошла целая неделя. С той кошмарной ночи, когда Дань Хэн собственными руками зажимал сочащуюся рану генерала, время в шатре словно остановилось, превратившись в тягучее, монотонное марево. Дань Хэн буквально не выходил на улицу. Он добровольно запер себя в этих четырёх стенах, став для раненого Блэйда кем-то средним между безмолвной тенью, сиделкой и личной собственностью. Юноша панически боялся переступить порог шатра — лагерь жил своей жестокой, грубой жизнью, и только здесь, подле одолеваемого лихорадкой хищника, Дань Хэн парадоксальным образом чувствовал себя в безопасности. Генерал был его монолитной стеной, и пока эта стена трещала по швам, юноша не отходил от неё ни на шаг. Единственным человеком, нарушавшим их удушающее уединение, была Стелла. Каждое утро, едва первые лучи солнца окрашивали плотную ткань шатра в грязно-розовый цвет, со стороны входа раздавался короткий, предупреждающий шорох. Стелла заходила молча, с неизменным кожаным несессером в руках, пропахшая спиртом, сушёной полынью и горькими мазями. Дань Хэн к её приходу обычно уже не спал. Он сидел на краю огромной постели, поджав под себя колени и кутаясь в тяжёлый генеральский плащ, бледный и осунувшийся от хронического недосыпа. Стелла никогда не задавала лишних вопросов. Она лишь бросала на юношу короткий, проницательный взгляд своих жёлтых глаз, в котором читалось странное, глухое сочувствие, замешанное на медицинском хладнокровии. Она подходила к кровати, бесцеремонно откидывала одеяло и принималась за осмотр. Блэйд в первые дни хрипел, дёргался и пытался оттолкнуть её руку, но Стелла лишь строго осаживала его: «Лежи спокойно, генерал, иначе швы снова поползут, и твоему мальчику придётся опять полночи собирать тебя по кускам». При этих словах Блэйд затихал, косясь на Дань Хэна мутным, тяжёлым взглядом, в котором сквозь пелену слабости проступало какое-то дикое, собственническое удовлетворение. Стелла ловко меняла повязки, обрабатывала края раны, которая благодаря вовремя применённому порошку затягивалась на удивление быстро, и оставляла на комоде свежие бинты и склянки с настойками. Перед уходом она всегда молча кивала Дань Хэну на чистый кувшин с водой — знак, что генерала пора поить. Юноша послушно принимал эту обязанность. К концу недели Блэйд начал уверенно идти на поправку. Жар окончательно спал, дыхание выровнялось, а в мощное тело начал возвращаться прежний опасный тонус. Он всё чаще бодрствовал, подолгу молча наблюдая за тем, как Дань Хэн тихо ходит по шатру, поправляет жаровню или перебирает лекарства. Эта вынужденная, интимная зависимость друг от друга за семь дней изменила что-то в их связи: Блэйд больше не вспыхивал яростью, но его забота стала ещё более удушающей и осязаемой. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутый полог шатра, наискось пересекал ковёр, упираясь в край огромной постели. Стелла ушла всего десять минут назад, оставив после себя привычный запах горьких трав и шлейф утренней прохлады. Блэйд впервые за эту бесконечную неделю сел самостоятельно. Он сидел на краю кровати, опустив мощные широкопалые ладони на колени. Одеяло сползло к бёдрам, обнажая торс, наискось пересечённый тугими белыми полосами чистых бинтов. Мужчина тяжело дышал, прислушиваясь к собственному телу, в которое после затяжной лихорадки возвращалась былая, хищная сила. Его лицо всё ещё было бледным, но взгляд янтарных глаз обрёл прежнюю, пугающую остроту. Дань Хэн замер у походного комода, спиной чувствуя этот пристальный, тяжёлый взгляд. Юноша как раз убирал пустые склянки. За прошедшие семь дней он сильно похудел, под глазами залегли залесшие тени от вечного недосыпа, а новая форма Светлячка сидела на нём чуть свободнее, чем в первый день. — Подойди, — глухо, с хрипотой после долгого молчания приказал Блэйд. Его голос прозвучал как удар хлыста в абсолютной тишине шатра. Дань Хэн вздрогнул. На секунду его пальцы сильнее сжали край деревянной полки, но ослушаться он не посмел. Медленно, едва переставляя затекшие ноги, юноша приблизился к постели и остановился в двух шагах, по привычке опустив голову и глядя на мыски своих сапог. — Ближе, — повторил генерал, и в его тоне проскользнуло опасное нетерпение. Дань Хэн сделал ещё шаг, оказываясь почти вплотную. Блэйд резко взметнул руку — ту самую, которой неделю назад в бреду едва не сломал юноше кости, — и схватил его за портупею на талии, сильным рывком дёргая на себя. Дань Хэн не удержался и послушно упал коленями на мягкие шкуры у его ног, оказавшись лицом к лицу с мужчиной. Огромная, мозолистая ладонь генерала легла Дань Хэну на затылок, пальцы запутались в тёмных волосах, заставляя поднять голову и посмотреть прямо в глаза палача. Блэйд долго всматривался в его бледное, измученное лицо, словно искал на нём следы обмана. — Стелла сказала, ты не отходил от меня ни на шаг, — медленно, растягивая слова, заговорил Блэйд. Его свободная рука потянулась к запястью Дань Хэна, пальцы очертили едва заметные, уже желтеющие синяки — следы его собственной ночной хватки. — Неделю. Ты сидел здесь, как привязанный пёс. Хотя аптечка была у тебя в руках. Ножи — на столе. Охрана снаружи не заглядывала в шатёр, боясь моего гнева. Генерал наклонился ближе, так что Дань Хэн почувствовал его горячее, пахнущее полынью дыхание на своих губах. Ладонь на затылке сжалась чуть крепче, фиксируя юношу на месте. — У тебя было как минимум три идеальных шанса сбежать, пока я бредил, — тихо, почти зловеще прошептал Блэйд. — Или перерезать мне горло, пока я не мог поднять руки. Лагерь бы даже не сразу понял, кто это сделал. Так почему ты этого не сделал, Дань Хэн? Почему ты выл надо мной той ночью и засыпал рану порошком? Дань Хэн замер, боясь даже вздохнуть. Сердце в его груди забилось как пойманная птица, ударяясь о рёбра. Этот вопрос висел в воздухе всю неделю, и теперь скрывать правду было бессмысленно — Блэйд видел его насквозь. Юноша сглотнул вставший в горле ком, его ресницы дрогнули, и он, пересилив удушающий страх, ответил едва слышным, но чистым голосом: — Потому что без Вас… я никто в этом лагере, генерал. Блэйд приподнял бровь, не отпуская его. — Если бы Вы умерли… меня бы отдали солдатам. В бараки. Светлячок сама сказала мне это, — Дань Хэн опустил взгляд на забинтованную грудь мужчины, под которой ровно и мощно билось спасённое сердце. — Вы — моя единственная защита здесь. Моя стена. Я панически боюсь потерять Вас, даже если… даже если эта стена меня душит. В шатре снова повисла звенящая тишина. Дань Хэн ждал чего угодно: новой вспышки ярости, издевательского смеха или грубости. Но Блэйд лишь молча смотрел на него. В его янтарных глазах вместо привычного безумия медленно разлилось тёмное, глубокое и страшное удовлетворение. Его пленник был сломлен окончательно. Он принял свою покорность и сам привязал себя к своему мучителю. Блэйд медленно разжал пальцы на его затылке, но не отпустил, а перевёл ладонь на щеку Дань Хэна, грубовато, но на удивление бережно очерчивая большим пальцем его скулу. — Умный мальчик, — хрипло выдохнул генерал, и на его губах появилась тяжёлая, сытая ухмылка. — Ты всё правильно понял. Ты принадлежишь мне, Дань Хэн. И пока ты это помнишь, никто в этом мире не посмеет коснуться тебя даже пальцем. Дань Хэн замер, ловя кожей грубоватое, но странно бережное прикосновение мозолистого пальца к своей щеке. В голове, утомлённой неделей страха и бессонницы, вдруг обожгла смелая, отчаянная мысль. Ответ генерала дал ему иллюзию безопасности, и юноша, дрогнув ресницами, решился задать вопрос, который мучил его с самой первой встречи. — Генерал… — тихо, почти беззвучно позвал Дань Хэн, заглядывая в потемневшие янтарные глаза. — Если я для Вас — лишь трофей… Почему Вы сами обрабатывали мои раны? Почему прятали от солдат и… укутывали в свой плащ? Почему именно я? Блэйд сузил глаза. Его ухмылка дрогнула, превращаясь в жёсткую, непроницаемую линию. Ладонь на щеке юноши едва заметно сжалась, готовая вновь превратиться в стальные тиски, а в воздухе шатра мгновенно сгустилось опасное, грозовое напряжение. Генерал явно не собирался раскрывать свои мотивы так легко. Но ответить он не успел. Тяжёлый полог шатра без единого стука резко откинулся в сторону, впуская внутрь сноп яркого, режущего глаза утреннего света и поток свежего ветра. — Ну что, наш лагерный мученик всё ещё дышит, или Стелла зря перевела на него половину походных запасов спирта? — раздался громкий, нарочито ленивый и бархатный голос. В шатёр вальяжной походкой вошёл Цзин Юань. На нём не было тяжёлых доспехов — лишь свободный светлый халат, подпоятанный портупеей, а длинные белоснежные волосы были небрежно перехвачены лентой. На его лице играла привычная, слегка покровительственная улыбка, но взгляд умных глаз мгновенно и цепко оценил обстановку. Для Дань Хэна появление третьего человека, да ещё и высокопоставленного военного, стало сигналом к действию на уровне чистых рефлексов. Парализующий страх перед чужаками из лагеря сработал мгновенно. Юноша резко, испуганно выдохнул и буквально отпрянул от Блэйда. На коленях, почти не дыша, он стремительно отполз по огромной кровати в самый дальний, тёмный угол шатра — туда, где шкуры упирались в плотную суконную стену. Дань Хэн сжался там в комок, подтянув колени к подбородку и по привычке пытаясь спрятать лицо в высоком воротнике своей тугой новой формы. Он снова заставил себя стать невидимым, безмолвным призраком, молясь лишь о том, чтобы этот грозный беловолосый мужчина не обратил на него внимания. Блэйд из-за резкого движения Дань Хэна лишь недовольно повёл бровью. Он медленно повернул голову к вошедшему, и его лицо мгновенно приняло ледяное, угрюмое выражение. — Ты разучился стучать, Цзин Юань? — хрипло и опасно прорычал генерал, даже не пытаясь прикрыть обнажённый, забинтованный торс. — Или легион остался без командира, раз у тебя есть время шататься по чужим шатрам?. Цзин Юань не обратил внимания на грубый тон Блэйда. Он лишь мягко усмехнулся и сделал ещё шаг вперёд. Его цепкий, проницательный взгляд скользнул мимо насупившегося генерала и на мгновение задержался на дальнем углу кровати, где, вжавшись в сукно палатки, сидел Дань Хэн. Цзин Юань заметил и пустые склянки у комода, и свежие бинты, и то, как панически юноша прятал искусанные губы в высоком воротнике формы. Беловолосый командир покачал головой, и в его глазах блеснула опасная, насмешливая искра. — Не кипятись, Блэйд. Швы разойдутся, а у твоего лекаря, кажется, и так выдалась весёлая неделя, — Цзин Юань заложил руки за спину и вальяжно прошёлся вдоль постели, намеренно заставляя Блэйда следить за каждым своим движением. — Я пришёл лишь убедиться, что ты не испустил дух. Всё-таки потерять такого генерала из-за какой-то ржавой пики было бы глупо. Хотя, я вижу, у тебя тут были прекрасные условия для… реабилитации. Блэйд процедил сквозь зубы глухое рычание. Каждое слово Цзин Юаня действовало на него как красная тряпка на быка. Его собственнический инстинкт взвился на дыбы: чужак стоял слишком близко к его кровати, слишком открыто рассматривал Дань Хэна и явно забавлялся ситуацией. — Твоё любопытство когда-нибудь лишит тебя головы, Цзин Юань, — ледяным, вибрирующим от ярости голосом произнёс Блэйд. Он медленно подался вперёд, закрывая собой обзор на дальний угол, где прятался юноша. — Проваливай из моего шатра. Нам не о чем разговаривать. — Ну зачем же так грубо? — Цзин Юань остановился и театрально вздохнул, поджав губы. — Я ведь просто ценю прекрасное. Надо признать, у тебя отменный вкус, Блэйд. Костюм от Светлячка сидит на мальчике просто безупречно. Такой закрытый, строгий… Прямо-таки подчёркивает, что трофей принадлежит исключительно генералу легиона. Рад видеть, что ты заботишься о его гардеробе больше, чем о своей безопасности. Дань Хэн в своём углу зажмурился и едва заметно затрепетал, ещё сильнее сжимаясь в комок. Хлёсткие, издевательские намёки Цзин Юаня били без промаха. Юноша кожей чувствовал, как атмосфера в шатре раскаляется до предела. Блэйд резко, с глухим хрипом боли в раненой груди, поднялся на ноги. Он встал во весь рост — огромный, бледный, с диким, наливающимся кровью взглядом янтарных глаз. На его шее вздулись вены, а кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. Ещё одно слово — и он, плевав на порванные швы и запреты Стеллы, бросился бы на соратника с голыми руками. — Ещё одно слово, Цзин Юань, — прошипел Блэйд, и этот звук походил на шипение ядовитой змеи, — и я выпущу тебе кишки прямо на этот ковёр. Вон. Отсюда. Цзин Юань, почуяв, что перешёл черту и довёл генерала до нужной кондиции, удовлетворённо приподнял брови. На его лице не отразилось ни капли страха — только сытое, весёлое изящество. Он примирительно поднял ладони вверх, слегка поклонился и сделал шаг назад, к выходу. — Ухожу, ухожу. Не стоит так нервничать, тебе вредно, — беловолосый командир бросил последний, неуловимый взгляд в сторону Дань Хэна, в котором сквозь издёвку на миг промелькнуло странное, предупреждающее сочувствие. — Поправляйся, Блэйд. Лагерю нужен здоровый генерал. А твоему… сокровищу — живая стена. С этими словами Цзин Юань резко развернулся и скрылся за пологом шатра, оставив после себя удушающую, звенящую от ярости тишину. Блэйд тяжело, прерывисто дышал, буравя взглядом закрывшийся выход, а его забинтованная грудь ходила ходуном. Блэйд ещё несколько секунд стоял неподвижно, буравя бешеным взглядом закрывшийся полог шатра. Напряжение в его широких плечах было настолько осязаемым, что, казалось, воздух вокруг него вибрировал от подавляемой ярости. Но стоило шагам Цзин Юаня окончательно стихнуть снаружи, как генерал резко, прерывисто выдохнул и покачнулся. Лицо его мгновенно побледнело, приобретая сероватый оттенок, а по телу прошлась крупная, болезненная дрожь. Безумная вспышка гнева дорого ему обошлась — растревоженная рана отозвалась дикой, ослепляющей болью. Блэйд глухо, утробно зарычал, хватаясь ладонью за левую сторону груди, и бессильно рухнул обратно на шкуры. Полог постели жалобно скрипнул под его весом. Он откинулся на подушки, тяжело и хрипло ловя ртом воздух, а на чистых белых бинтах прямо по центру груди медленно, неумолимо расползалось свежее багровое пятно. Швы Стеллы снова не выдержали. В дальнем углу кровати Дань Хэн испуганно вздрогнул от этого глухого стука. Он по-прежнему сидел, поджав колени, и весь его разум кричал о том, что нужно замереть, притвориться ветошью и не привлекать к себе внимания раненого хищника. Блэйд сейчас был на взводе, и любое движение могло обернуться новой вспышкой жестокости. Но вид свежей крови, проступающей сквозь марлю, подействовал на Дань Хэна сильнее любого страха. Всю прошлую неделю он вырывал эту жизнь у смерти, он не спал ночами, по каплям отсчитывая настойку, и теперь мысль о том, что его единственная, пусть и удушающая стена сейчас рухнет, парализовала его волю к побегу. Пересиливая дрожь в теле, Дань Хэн медленно опустил ноги. На коленях он осторожно, стараясь не издавать ни звука, пополз по шкурам из своего тёмного угла ближе к Блэйду. Пальцы юноши судорожно сжали подол собственной формы. — Генерал… — едва слышно, испуганным шёпотом позвал он, останавливаясь у самого бедра мужчины. Блэйд не ответил. Его глаза были плотно зажмурены, на висках проступил холодный пот, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Каждое дыхание давалось ему с трудом. Понимая, что медлить нельзя, Дань Хэн переступил через остатки собственной гордости и страха. Он придвинулся почти вплотную, протянул дрожащую ладонь и аккуратно, самыми кончиками пальцев коснулся краев сочащейся повязки. Кожа Блэйда под его пальцами снова была слишком горячей. Юноша потянулся к комоду, схватил чистый кусок марли и жестяную баночку с хвойным порошком Охотников, которую он так и не успел спрятать до прихода Цзин Юаня. Дань Хэн действовал уже увереннее, чем неделю назад — руки помнили каждое движение. Он бережно прижал чистую ткань к свежей крови, слегка надавливая, чтобы остановить поток. Блэйд резко открыл глаза. Его взгляд, всё ещё подёрнутый дымкой ярости и боли, сфокусировался на бледном лице Дань Хэна, который склонился над ним, полностью беззащитный, пачкающий пальцы в его крови, но упрямо пытающийся помочь. В янтарных глазах генерала на секунду мелькнуло глухое удивление. Он не шевельнулся и не оттолкнул его, лишь тяжело, хрипло выдохнул, позволяя юноше хозяйничать над своим телом. Дань Хэн сосредоточенно и бережно продолжал прижимал марлю к сочащейся ране, стараясь даже не дышать, чтобы случайно не причинить генералу лишней боли. Кровь на этот раз останавливалась быстрее. Юноша уже потянулся за свежим рулоном бинта, чтобы зафиксировать повязку, как вдруг полог шатра снова резко зашуршал. Дань Хэн испуганно отпрянул, едва не перевернув баночку с порошком, и вжал голову в плечи. В шатёр стремительным шагом вошла Стелла. Её жёлтые глаза горели неподдельным, холодным бешенством. В руках она сжимала свой неизменный медицинский саквояж, которым сейчас, судя по её виду, ей очень хотелось ударить кого-нибудь по голове. Она встретила на улице довольного Цзин Юаня и сразу поняла: добром этот визит не закончился. — Вы издеваетесь надо мной?! Оба?! — с порога рявкнула Стелла, даже не пытаясь соблюдать субординацию перед грозным командиром легиона. Она швырнула саквояж на комод так, что склянки внутри зловеще зазвенели, и в три широких шага оказалась у кровати. Дань Хэн инстинктивно попытался сползти на пол, чтобы уступить ей место, но лекарь бесцеремонно схватила его за плечо, удерживая на шкурах. — Сиди где сидишь! — приказала она юноше, а затем перевела испепеляющий взгляд на Блэйда, который лежал бледный, но упрямо и хмуро смотрел в потолок. — Ну что, генерал? Сила есть — ума не надо? Я потратила неделю, вытаскивая тебя с того света! Я лично зашивала эти ткани! А ты стоило мне выйти за порог, вскакиваешь на ноги и рвёшь швы ради того, чтобы помериться эго с Цзин Юанем?! Блэйд лишь недовольно дёрнул желваками на скулах и глухо хрипнул: — Уймись, Стелла. Ничего со мной не сделается. — Замолчи, Блэйд! Твоё счастье, что твой мальчик оказался умнее тебя и вовремя прижал артерию! — Стелла бесцеремонно отпихнула руку Блэйда, которой тот пытался прикрыть грудь, и склонилась над раной. Она осмотрела порванные нити, сердито цыкнула сквозь зубы и полезла в карман за хирургической иглой. Дань Хэн при виде тускло блеснувшего металла побледнел ещё сильнее и попытался тихо отползти в сторону, но Стелла, не оборачиваясь, резко скомандовала: — Куда назад? А ну держи его за плечи, чтобы он не дёргался! Мне нужно перешить два узла наживую, а этот баран в таком состоянии может разнести мне половину палатки. Дань Хэн замер, переводя испуганный взгляд с лекаря на Блэйда. Генерал смотрел на него снизу вверх — тяжело, утомлённо, но в его янтарных глазах не было злости на юношу. Мужчина лишь едва заметно кивнул, беззвучно разрешая коснуться себя. Пересиливая подступающую к горлу тошноту от вида открытого мяса, Дань Хэн робко придвинулся ближе. Он опустил свои ладони на широкие, горячие плечи Блэйда, слегка надавливая и фиксируя его на матрасе. Генерал под его тонкими пальцами ощущался как затаившийся, раненый зверь — мощный, опасный, готовый в любой момент сорваться. — Держи крепче, — буркнула Стелла, обрабатывая иглу спиртом. — Сейчас будет больно, генерал. Терпи, раз ума не нажил. Она точным, резким движением проколола воспалённую кожу. Блэйд мгновенно выгнулся в спине, его тело натянулось как струна, а из горла вырвался глухой, страшный рык боли. Дань Хэн зажмурился, изо всех сил наваливаясь на его плечи всем своим весом, удерживая на месте. В этот момент он молился лишь о том, чтобы всё это поскорее закончилось. ... Стелла закончила шить через несколько бесконечно долгих, удушающих минут. Закрепив последний узел суровой нити, она наложила поверх свежую, тугую повязку и с силой похлопала Блэйда по здоровому плечу. — Всё. Ещё раз дёрнешься на Цзин Юаня — зашивать не стану, пущу на корм волкам, — сурово отрезала она, складывая инструменты в саквояж. Лекарь бросила быстрый взгляд на Дань Хэна. Юноша сидел ни жив ни мертв, его пальцы всё ещё мелко дрожали, а на ладонях остались багровые отпечатки от того, как сильно он вжимал генерала в матрас. Стелла лишь тяжело вздохнула, коротко кивнула ему в знак благодарности и, подхватив вещи, стремительно покинула шатёр. Полог захлопнулся, и внутри снова воцарился полумрак, разбавляемый лишь тихим потрескиванием углей в жаровне. Блэйд лежал неподвижно, раскинув руки. Его мощная грудь тяжело и рвано вздымалась, на лбу блестели крупные капли пота, а бледные губы были искусаны в кровь от наживую перенесённой боли. Но взгляд его янтарных глаз, устремлённый в потолок, постепенно становился чистым и пугающе осознанным. Дань Хэн медленно, стараясь не издавать ни звука, убрал руки с его плеч. Он хотел тихо сползти на край кровати, чтобы снова спрятаться, раствориться в тени палатки. Юноша надеялся, что после пережитого шока и дикой боли Блэйд просто забудет о прерванном разговоре. Но стоило Дань Хэну сдвинуться на пару сантиметров, как огромная, горячая ладонь генерала лениво, но мертвой хваткой перехватила его за тонкое запястье. Не оборачиваясь, Блэйд потянул его обратно, заставляя лечь рядом, почти вплотную к своему левому боку. — Куда собрался? — глухо, с сильной хрипотой выдохнул мужчина. Он медленно повернул голову на подушках, фиксируя Дань Хэна тяжёлым, пронизывающим взглядом. — Мы не закончили. Ты что-то спросил до того, как припёрся этот белобрысый идиот. Дань Хэн замер. Сердце испуганно пропустило удар. Его собственный вопрос, заданный мгновения назад в порыве отчаянной смелости, теперь казался ему глупым и смертельно опасным. Но отпираться под этим взглядом было невозможно. — Я… я спросил, почему именно я, генерал, — едва слышно, пересохшими губами повторил юноша. Он опустил голову, глядя на то, как пальцы Блэйда собственнически сжимают его руку. — Вокруг много пленников. Тех, кто сильнее, тех, кто покорнее. Но Вы…Зачем Вам тратить время на кого-то вроде меня? Блэйд долго молчал. В тишине шатра было слышно лишь его глубокое, выравнивающееся дыхание. Он смотрел на Дань Хэна — на его хрупкие плечи, на похудевшее, бледное лицо, на то тотальное, безвыходное доверие, с которым этот мальчик только что держал его во время пытки Стеллы. На удивление, в облике генерала не осталось и следа прежней лагерной жестокости. — Потому что все они — стадо, Дань Хэн, — наконец тихо, почти интимно заговорил Блэйд, и его голос отозвался вибрацией в груди. — Солдаты, кочевники, дезертиры… Они ломаются за секунду. Начинают скулить, вымаливать жизнь, предавать своих. Они пустые. В них нет ничего, кроме животного страха. Мужчина чуть потянул Дань Хэна за запястье вверх, заставляя юношу наклониться ниже к своему лицу. — А в тебе есть то, чего я давно не видел в людях, — Блэйд прищурился, и в его глазах на миг блеснуло что-то похожее на мрачное восхищение. — В тебе есть стержень. Чистота. Ты готов был умереть у кузницы, закрывая собой ту мразь, просто чтобы остановить резню. Ты ненавидишь насилие, но той ночью, когда я подыхал, ты переступил через свой страх, залез в мои вещи и спас меня. Ты не сбежал, хотя мог. Генерал медленно разжал пальцы на его запястье, переведя ладонь на затылок Дань Хэна, и мягко, но настойчиво притянул его ещё ближе, заставляя юношу коснуться лбом его здорового плеча. — Мне не нужен послушный скот, который заглядывает в рот от страха за свою шкуру. Мне нужен был ты, — хрипло прошептал Блэйд прямо ему в волосы, и его удушающее, монолитное тепло полностью окутало юношу. — Твоя гордость, которую я ломаю каждую ночь. Твоя забота, которую ты даришь мне вопреки всему. Ты — мой особенный трофей, Дань Хэн. И теперь ты отсюда никуда не уйдёшь. Сами твои ноги не смогут сделать шаг от этой постели. Дань Хэн уткнулся лицом в его плечо, вдыхая ставший уже привычным запах полыни, пота и горьких лекарств. Его палач только что признался, почему выделил его среди сотен других. И в этой жуткой, извращённой логике Дань Хэн впервые обрёл свой дом — здесь, на груди раненого чудовища. ... Прошло ещё около двух недель. Свежие швы, которые Стелле пришлось перешивать наживую, благодаря крепкому организму генерала и регулярным компрессам Дань Хэна затянулись плотными, багровыми рубцами. Жар больше не возвращался, а в мощное тело Блэйда наконец полностью вернулась былая, сокрушительная сила хищника. Стены шатра, бывшие для них двоих целым миром на протяжении почти месяца, стали для мужчины слишком тесными. В то утро Блэйд проснулся первым, едва бледные рассветные лучи коснулись сукна палатки. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к лагерю. Снаружи уже слышался глухой стук топоров, ржание коней и ленивые перекрикивания часовых — армия просыпалась. Блэйд перевёл взгляд на Дань Хэна, который спал рядом, свернувшись калачиком у его левого бока. Юноша за последние недели чуть округлился, смертельная бледность уступила место более здоровому цвету кожи, а спал он теперь спокойно, без прежних кошмаров, уткнувшись носом в генеральский плащ. Блэйд аккуратно, чтобы не разбудить своего драгоценного пленника, убрал тяжёлую руку с его талии и поднялся с постели. Он впервые за долгое время не почувствовал тянущей боли в груди. Мужчина быстро оделся в свои привычные тёмные одежды, закрепил на поясе ножны с мечом и накинул на плечи свежее суконное знамя-плащ, пахнущее лагерным дымом. Обернувшись у самого выхода, Блэйд бросил последний взгляд на спящего Дань Хэна, укрыл его одеялом до самого подбородка и решительно откинул тяжёлый полог. Шагнуть на улицу пришлось, сощурившись от яркого, бьющего в глаза солнца. Генерал глубоко, полной грудью вдохнул холодный, пронзительный степной воздух. Его появление из шатра произвело эффект разорвавшейся бомбы. Два молодых часовых, стоявших у входа, мгновенно вытянулись в струнку, а их лица побледнели от шока — в лагере до сих пор ходили слухи, что генерал легиона при смерти. Блэйд окинул их ледяным, пронизывающим взглядом янтарных глаз, от которого у солдат по спине пробежали мурашки. Охотник вернулся в строй. По всему лагерю, стоило Блэйда заметить на вытоптанной земле, пронеслась волна затихающих голосов. Солдаты у костров замирали с кружками в руках, кузнецы опускали молоты, а командиры сотен спешно бросали свои дела. Генерал шёл уверенной, тяжёлой походкой, и его суровый вид наглядно доказывал: власть в лагере снова в руках этого жестокого воина. Дань Хэн проснулся от того, что лагерный шум снаружи стал непривычно громким. Сквозь плотное сукно палатки долетал глухой гул сотен голосов, ржание коней и резкие выкрики командиров. Юноша по привычке потянулся рукой вправо, ища привычное удушающее тепло, но пальцы наткнулись лишь на холодные, пустые шкуры. Он мгновенно распахнул глаза и сел на постели. Блэйда в шатре не было. Одеяло было аккуратно натянуто до самого подбородка Дань Хэна, словно генерал перед уходом лично позаботился о том, чтобы его трофей не замёрз в утренней прохладе. Но эта мимолётная забота больше не приносила юноше прежнего хрупкого успокоения. Дань Хэн опустил взгляд на постель, затем посмотрел на комод, где больше не стояли пустые склянки от настойки Кафки. Полог шатра слегка колыхался от ворвавшегося снаружи степного ветра. Всё стало предельно ясно: генерал вернулся в своё прежнее состояние. Лихорадка отступила, тяжёлая рана затянулась багровым рубцом, и хищник снова обрёл свою сокрушительную, пугающую силу. Дань Хэн медленно сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, парализующего предчувствия. Пока Блэйд лежал беспомощным и бредил, между ними существовало странное, почти мирное затишье — Дань Хэн был нужен ему как сиделка, как спаситель, удерживающий его у реки жизни. Но теперь это время вышло. Юноша обхватил себя руками за плечи, пряча пальцы в рукавах тугой новой формы, и прислушался к отдалённому, тяжёлому шагу генерала где-то на площади лагеря. Дань Хэн отчётливо понимал: Блэйд восстановился. Ещё немного, его тело окончательно окрепнет после штурма, и тихие, изнурительные ночи в уединении шатра вернутся. Генерал снова потребует свою полную, безоговорочную покорность, забирая его тело и ломая остатки гордости с той же дикой, собственнической яростью, что и до ранения. И на этот раз у Дань Хэна не будет никакого повода умолять его остановиться. ... Дань Хэн так и остался сидеть на краю огромной постели, обхватив руками колени и невидящим взглядом уставившись на закрытый полог шатра. Время тянулось невыносимо, удушающе медленно. Прошёл целый час, но юноша почти не шевелился, боясь нарушить хрупкую тишину внутри палатки. Зато снаружи лагерь гремел на полную мощность: Дань Хэн отчётливо слышал, как вдали зычно раздавался тяжёлый, властный голос генерала, раздающий приказы сотникам, как воодушевлённо гудели воспрявшие духом солдаты, как стучали молоты в кузнице. Весь этот час Дань Хэн жил в парализующем предчувствии. Понимая, что Блэйд полностью восстановился, он до предела отчётливо осознавал: мирное затишье закончилось. Рана затянулась, хищник вернулся в строй, и ещё немного — лагерь погрузится в сумерки, и Блэйд снова будет готов силой брать его ночью, ломая остатки гордости с прежней безумной яростью. На исходе этого мучительного часа тяжёлый полог наконец резко качнулся, и внутрь размашистым шагом вошел Блэйд. Дань Хэн инстинктивно вздрогнул и подобрался, глубже вжимаясь спиной в подушки. От генерала, обошедшего за это утро половину лагеря, веяло бодрящим степным воздухом, пороховой гарью и едва уловимым запахом оружейного масла. Он выглядел пугающе огромным, собранным и полным сил — прежний монолитный вожак. В его шагах не осталось и следа от той лихорадочной слабости, что заставляла его ломать ногти о простыни. Но в его руках вместо оружия было тяжёлое деревянное блюдо, на котором исходил паром свежий, сытный завтрак: сочный ломоть запечённого на углях мяса, пышная горячая лепёшка и глиняная кружка с ароматным травяным взваром. Генерал лично принёс ему еду из походной кухни. Блэйд подошёл к постели, и его янтарный взгляд сверху вниз скользнул по фигуре Дань Хэна. Он мгновенно подметил всё: и то, как юноша судорожно сжался в комок после часового ожидания в одиночестве, и то, как испуганно заблестели его тёмные глаза, и то, как он едва заметно затрепетал, едва тень генерала упала на матрас. Мужчина тяжело и сыто ухмыльнулся. Ему не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, какие мысли крутились в этой растрёпанной тёмной голове весь последний час. Блэйд видел этот страх, этот безвыходный трепет, и это доставляло ему дикое, собственническое удовлетворение. Генерал опустил блюдо на комод, а сам сел на край кровати, прямо перед Дань Хэном. Матрас под его весом ощутимо просел. Блэйд протянул руку и грубовато, но без капли злости ухватил юношу за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. Пальцы мужчины были горячими и абсолютно сухими. — Что, Дань Хэн, испугался, когда проснулся один? — хрипло, с едва заметной насмешкой спросил Блэйд. Его большой палец медленно, с нажимом очертил нижнюю губу Дань Хэна, заставляя того приоткрыть рот. — Целый час сидишь тут и дрожишь. Понял, что я полностью в порядке? Дань Хэн не ответил. Он лишь судорожно сглотнул, чувствуя, как сердце бьётся у самого горла. Его молчание и этот покорный, замерший взгляд были для Блэйда лучшим признанием. — Ешь, — приказал генерал, отпуская его подбородок и кивая на деревянное блюдо. — Ты слишком исхудал за те ночи, пока дежурил у моей постели. Мне в шатре бледный призрак не нужен. Блэйд чуть наклонился вперёд, и его удушающее, опасное тепло снова окутало юношу со всех сторон, напрочь стирая из памяти весь прошедший месяц их вынужденного перемирия. — Набирайся сил, Дань Хэн, — тихо, почти зловеще прошептал генерал прямо ему в губы, и в его глазах вспыхнул тот самый тёмный, голодный огонь, от которого у юноши подкосились колени. — Скоро наступит ночь. И я возьму с тебя всё, что ты задолжал мне за это время. Дань Хэн послушно, стараясь не смотреть генералу в глаза, потянулся к тёплой лепёшке, чувствуя, как пальцы мелко дрожат. Он отчётливо понимал, что этот принесённый завтрак — лишь сытая, милостивая отсрочка перед тем, как его тело и воля снова будут полностью подчинены этому чудовищу.