Двое из Дома-на-Холме

По Даре было видно, что у него никогда не было ни жены, ни детей. Он явно не привык, чтобы его обслуживали за столом. Дома отец не обращал внимания, если мать или Софи ставили перед ним единственную в доме миску, наполненную супом, наливали воду в его кружку или клали рядышком с тарелкой ломоть хлеба. Он просто продолжал сосредоточенно жевать, хлебать и глотать, не обращая на хлопочущих у стола женщин ни малейшего внимания. Если же в дом заглядывал кто-нибудь из соседей, то они беседовали с отцом, не отвлекаясь на Софи и ее мать. Если Мари некстати начинала плакать, отец кривился и говорил – «Уймите уже этого ребенка!», но это «уймите» даже не адресовалось им – то есть Софи, Луизе или матери. Это значило просто «пусть этот младенец замолчит». После этого ужин в доме де Верни показался Софи самым странным опытом в ее жизни. Месье Даре с хозяином поместья тоже были заняты беседой – французская речь перемежалась латинскими фразами, мужчины за столом смеялись и явно были довольны и друг другом, и сами собой – но, когда Софи наполнила тарелку Даре супом и поставила ее перед другом хозяина, тот мельком посмотрел на девушку и обходительно сказал «Благодарю вас», и господин де Верни, хотя уже и приступивший к супу с куском хлеба в крепких загорелых пальцах, после этих слов тоже с набитым ртом промычал нечто благодарное. От этого привычное, в общем-то, дело – тщательно следить за тем, чтобы мужчины за столом имели под рукой все необходимое, и чтобы у них не возникло поводов для недовольства – выглядело чем-то странным и почти пугающим, и Софи чувствовала себя неуклюжей, словно ее заставляют танцевать на глазах у толпы соседей, да еще в чужой и неудобной обуви. Она не привыкла к тому, что люди за столом реагируют на ее присутствие и вообще думают – «вот Софи», а не видят в ней просто пару рук, способных наполнять стаканы, резать хлеб или уносить грязные тарелки. Дом был старым, и в просторном нижнем зале царила приятная прохлада, но Софи все равно взмокла от этого непривычного внимания. - Они всегда такие вежливые?.. – жалобно спросила она у Мари-Жозеф, быстро споласкивая ложки и тарелки в большом кухонном тазу. - Привыкнешь, - отмахнулась та. – Это все оттого, что наш хозяин не женился. Давно бы уже привык покрикивать и требовать, и ухом бы не вел, когда его обхаживают… Софи слабо улыбнулась, удивляясь неожиданному совпадению своих недавних мыслей с заключением, к которому пришла Мари-Жозеф. Видимо, несмотря на разность возраста и неуживчивый характер экономки, между ними все же было что-то общее – просто эта общность скрывалась глубже, чем можно увидеть с первого взгляда. Секунду спустя она подумала – а почему, действительно, хозяин не женился?.. С ее точки зрения, господин де Верни был чудо как хорош собой. Мужчины из деревни – ладно, тут и сравнивать не стоит, но, даже если иметь в виду дворян, которых Софи видела за свою жизнь, она уверенно бы предпочла любому из них Адриана де Верни. Что это за мужчины, в самом деле – белые, холеные, надушенные, с тараканьими подкрученными усиками… Де Верни – совсем другое дело: загоревший на весеннем солнце, улыбчивый и веселый, перемазанный вареньем, с крепкими широкими плечами и светлой полоской кожи там, где шляпа прикрывала лоб от солнца… Софи, в отличие от своих сверстниц и подружек, никогда не увлекалась _страстно_ внешностью какого-нибудь парня из деревни, и не начинала думать о нем с жарким, беспокойным интересом – видимо, в смысле душевных склонностей она так же необратимо отставала от своих ровесниц, как и в смысле её щуплой и невыразительной детской фигурки. Но зато ей очень часто доводилось _любоваться_ на мужчин. Рассматривать их внешность так же, как она рассматривала красивое платье, или миловидного соседского ребенка, или вообще засматривалась на тяжеловесную, внушительную грацию рабочей лошади с ее переливающимися под гладкой шкурой мышцами… Господин де Верни, в ее понимании, был по-настоящему красив. Трудно было представить, чтобы женщины в Лионе не проявляли к нему никакого интереса… Мари-Жозеф, несомненно, поняла, о чем задумалась Софи – тут догадалась бы любая женщина, хоть из деревни, хоть из Дома-на-Холме – и, вытирая тряпкой поданную Софи миску, пояснила: - Хозяйка, пока была жива, обычно говорила – во всем виноват Даре. Он без пяти минут иезуит, практически священник, Адриан всегда был так к нему привязан, что перенял все его привычки – возню с книгами, мужское общество и всякие учёные беседы на латыни вместо светских развлечений. Потом она обязательно вздыхала и говорила – нет, я его не виню, месье Даре хороший человек… Молодой де Верни так и писал ей в своих письмах – Даре, мол, всегда ему говорил: я латинист из Тринитэ, вы дворянин, негоже брать пример с меня. Но господин де Верни его не послушал. Вот и остается со своим Даре и со своей латынью в пустом доме!.. Ни жены, ни детей, только пять пудов пыльных книг. И они ещё новые выписывают, хотя им старые девать некуда. Софи вздохнула. - Непохоже, что сеньору де Верни чего-то не хватает, - сказала она, вспомнив веселую и оживленную беседу за столом. И сама удивилась вырвавшимся у нее словам. Ещё сегодня утром ей бы в голову не пришло так дерзко рассуждать о потребностях владельца дома, да и вообще – их общего сеньора, человека, перед которым принято снимать шапку и кланяться, все равно что перед церковью или дорожным крестом. Софи была уверена, что женщина вроде Мари-Жозеф не станет терпеть подобной развязности со стороны посудомойки, и сейчас же напустится на нее с упреками. Ладно еще она сама, но уж девчонке из деревни точно не к лицу судить господские дела!.. Однако в этот раз мысли Мари-Жозеф, видимо, были заняты другими вещами, так что она только хмыкнула. - Ээээ, милочка, чего ты в этом понимаешь!.. Да мужчины всегда всем довольны, если их не трогать. Мой покойный муж был такой же – возьмёт стакан вина, сядет с друзьями из деревни, и тра-та-та-та, болтают до заката… Говорят, что это от того, что все мужчины пьяницы, и им бы только пить вино. Но нет – Жанно, к примеру, домой возвращался почти трезвым. Думаю, мужчины в кабаке сидят ради того, чтобы только сбежать из дома и ничего не делать, а только болтать языками. Дети за подол не дёргают, жена не просит починить дверной косяк или нарубить дров, обед готовить и стирать тоже не надо – вообще не жизнь, а сказка… А вот попроси их что-то сделать – они говорят "потом", ноют и сердятся, как дети малые, когда им скажешь вымыть уши. Мужчины думают, что все их время должно принадлежать только им. Ловко они придумали: все наше время – им, и все их время – тоже им… Господин де Верни, конечно, в этом смысле лучше моего Жанно, который болтать с друзьями сбегал от пяти детей, которые меня с ума сводили дома. Но всё-таки это не дело. Нагулялся, надо полагать, с девицами в Лионе, и доволен – а наследников на огороде, что ли, думает найти?.. Мари-Жозеф продолжала ворчать, но перешла от частных интересных заключений к общему несовершенству мира, так что Софи перестала вслушиваться и сосредоточилась на протирании тарелок и кухонного стола. Когда они закончили наводить порядок в кухне, экономка оставила ей свечу, чтобы Софи могла подняться к себе на чердак, и ушла спать. Софи полагалось дождаться, пока Даре и хозяин в общем зале не закончат разговаривать и пить вино, а потом сполоснуть стаканы, убрать остатки десерта в кухонный шкаф, протереть стол и погасить огонь в камине, благо топить ночью в мае было уже совершенно ни к чему, и круглое полено с лизавшими его язычками пламени в большом – хоть свинью запекай – камине было положено исключительно ради уюта и праздничной атмосферы. Господин де Верни любил огонь. Бескрылые и низменные соображения об экономии его в таких делах не волновали. Впрочем, если не считать подобных мелочей, хозяйство в Доме-на-Холме велось умеренно и бережливо – например, сегодня днем, пока Софи мыла кухонный пол, Мари-Жозеф придирчиво осматривала овощи из подпола, чтобы прикинуть, какие свободно долежат до будущего урожая, а какие начинают вянуть и должны быть пущены на суп немедленно. Когда ее начальница ушла, Софи довольно быстро заскучала и, не удержавшись, приоткрыла дверь в нижний зал. Слушать, как де Верни с Даре беседовали на своем ученом языке, было все-таки интереснее, чем сидеть в пустой кухне. Софи придвинула тяжелый табурет к кухонной двери, прислонила голову к стене, чтобы видеть часть зала в щель, и стала наблюдать. Если бы кто-то упрекнул ее в подглядывании или подслушивании, Софи бы очень удивилась. «Подглядывание» – это когда мальчишки из деревни из кустов следят за тем, как девушки и женщины купаются в пруду у мельничной запруды. Как можно «подглядывать» за двумя полностью одетыми мужчинами, которые сидят за столом точно так же, как тогда, когда Софи входила в зал, чтобы унести грязные тарелки или же подать десерт – варенье и очищенные грецкие орехи – и кувшин вина? И о «подслушивании» чужого разговора речь тоже не шла, поскольку Софи все равно не понимала в нем ни слова. Тем не менее, пока она смотрела в зал, сидя на своем жестком и неудобном табурете и думая главным образом о том, чтобы не размориться от безделья и тепла и не начать клевать носом, у нее все же возникло ощущение, что она следит за чем-то, совершенно не предназначавшимся для ее глаз. Де Верни, чей подсвеченный огнем в камине профиль был виден ей довольно хорошо, крошил в руках хлебную корку – видимо, слишком живой характер не давал хозяину сидеть без дела и требовал чем-то занять руки, а полезные дела, вроде плетения корзин или починки старой сбруи, были де Верни заказаны его дворянским положением – и смотрел на соседа по столу с таким выражением, которого Софи не видела еще ни у кого и никогда: как будто бы налюбоваться на него не мог или боялся, что Даре вот-вот исчезнет. Самого Даре Софи толком не видела – только темные волосы, обрезанные чуть повыше плеч, белый манжет и локоть, обтянутый рукавом черного пурпуэна – но контраст между двумя мужчинами все равно был разительным. Даре, в отличие от своего соседа, оставался неподвижен – только изредка брал со стола стакан, подносил его к губам и почти сразу же ставил на место. Говорил он тише, чем хозяин дома, но зато гораздо больше – а Адриан де Верни, в отличие от большинства мужчин, не перебивал своего собеседника и не спешил ввернуть какое-нибудь замечание, а слушал его латинские рассуждения, улыбаясь почти умиленно. «Странные они люди» – подумала про себя Софи, пытаясь угадать, о чем эти мужчины с таким увлечением беседуют. Явно не о политике – Софи отлично знала интонации и выражения лица мужчин, когда они начинают разговоры о политике. Когда отец и кто-то из его знакомых принимались обсуждать дурные времена, жалели о хотя бы относительном спокойствии при старом короле или последними словами отзывались о «проклятом Мазарине», голоса у них всегда делались напряженными, а тон – запальчивым, даже если они беседовали тихо. Явно не о делах – о делах они разговаривали по-французски, и во время этих разговоров де Верни смеялся и перебивал своего собеседника, а не сидел с таким лицом. Может, о богословии? В конце концов, Мари-Жозеф сказала, что этот Даре – практически священник, заразивший де Верни своими интересами. А может, о тех книгах, которых они, по словам экономки, притащили в Верни целый воз… О чем, вообще, можно написать целую _телегу_ книг? Софи казалось, что все мысли, которые можно выразить словами, кончатся быстрее, чем удастся исписать ими такое страшное количество бумаги. Около одиннадцати вечера де Верни потянулся, хлопнул по столу и встал. Даре поднялся следом. Тронул хозяина дома за плечо, что-то тихо сказал. Де Верни отозвался радостной усмешкой. Потом они вместе поднялись по лестнице, и дом затих. Софи вздохнула с облегчением. Дома, в деревне, они все ложились рано, и ее давно клонило в сон. Она быстренько вымыла стаканы, затушила водой из кувшина угли в очаге и, взяв свечу, поднялась к себе на чердак. Сейчас, при маленьком колеблющемся огоньке свечи, он показался ей гораздо больше, чем сегодня днем, когда Мари-Жозеф наскоро показала ей, где она будет спать. Узелок с нижними рубашками, чулками и гребенкой лежал в изголовье ее тюфяка – единственная вещь, которая сейчас напоминала ей о доме. Софи захотелось обхватить его руками и прижать к себе. Тени от балок под потолком лежали на полу – черные, длинные – и двигались в такт колыханию огня на фитильке свечи. В доме царила тишина, но тишина в таких больших старых домах никогда не бывает полной. Где-то скрипят половицы, как будто бы кто-то поднимается по лестнице, где-то стрекочет в темноте невидимый сверчок… Задуть свечу и остаться в темноте, наедине с этими звуками, отрезанной огромным пустым домом от живых людей, казалось слишком страшным. Но Мари-Жозеф уж точно не станет выдавать ей по свечке каждый вечер, так что ту свечу, которая у нее есть, надо беречь. Софи задула огонек, затушила пальцами крошечную искорку на конце фитиля и поставила глиняную плошку с укрепленной в ней свечой на пол рядом со своим тюфяком. А после этого зажмурила глаза и попыталась представить, что она сейчас лежит совсем не здесь, на темном пустом чердаке, а дома, рядом с Жанной и Луизой. Получалось плохо. Без дыхания сестер и острого локтя Луизы, упирающегося ей в бок, эта фантазия была бесплотной, бессильной отвлечь ее от ее страха и от чувства одиночества. Софи уткнулась лбом в старое свернутое одеяло, служившее ей подушкой. «Я привыкну, - сказала она сама себе. – Это только сначала трудно. Потом я привыкну… Да и вообще, жить здесь не так уж плохо. Если бы Луиза знала, что я делала сегодня – она бы мне позавидовала. Почти никакой работы, вкусная еда, отдельная постель… Даже этот чердак! На это ведь можно и по-другому посмотреть – не «я совсем одна на темном, страшном чердаке», а «у меня есть целый чердак только для меня одной! Как ни крути, а ведь ни у кого в деревне в жизни никогда не будет столько места. Я здесь все равно, что королева во дворце». Утешившись такими мыслями, Софи, в конце концов, уснула. Колодец располагался у задней стены дома, в тени нескольких высоких старых тополей. Софи крутила ворот обеими руками, навалившись на рукоятку из последних сил – ворот шел туго, веревка была мокрой и скользкой, а механизм ворота был просто не рассчитан на кого-нибудь ее роста и веса. Наконец, ведро все-таки поднялось из показавшейся Софи бездонной темной глубины, покачиваясь и расплескивая воду. По-хорошему, Софи стоило вылить половину («ведь не донесу же!»), но Мари-Жозеф ждала воду для каши и мытья посуды, а настроение у Мари-Жозеф с утра было воинственным. Софи сняла ведро с крюка, вцепилась в ручку на ведре двумя руками, и сделала шаг вперед. А потом еще один шаг. Ледяная вода плеснула на ее босые ноги, намочив край юбки. Софи сжала зубы. Упрямо сделала еще несколько шагов вперед. Софи не любила сдаваться. Хотя ей казалось, что железная ручка ведра впивается ей в пальцы до кости, и пальцы сейчас разожмутся сами собой, она решила, что это – только жалобы разленившегося со сна тела. Она должна донести это ведро – и она его донесет! Краем глаза заметив у угла дома темный пурпуэн Даре, она мотнула головой, пытаясь изобразить вежливый поклон. - День добрый… - пробормотала она. Вместо того, чтобы ответить «добрый день» или просто кивнуть, Даре направился прямиком к ней и решительно перехватил ведро за дужку. Когда тяжесть, отрывавшая ей руки, неожиданно исчезла, Софи замерла от изумления – но с губ у нее все-таки сорвался облегченный вздох. Пальцы горели и пульсировали болью. Даре поставил ведро на землю. - Зачем вы налили до краев? Вы надорветесь, - сказал он. Упрек у него вышел мягким и почти рассеянным, и краска бросилась Софи в лицо от понимания того, как она выглядит со стороны – мелкая, тощая, шатающаяся с этим полным ведром, словно подрубленное дерево. Соседская дочь Катрин, которая дома чаще всего оказывалась у колодца вместе с ней, была ровесницей Софи – но она была крепкой, рослой, и могла поднять тяжелое ведро одной рукой, да еще и болтать при этом о чем-нибудь постороннем. И грудь у Катрин тоже была, как у нормальной девушки, а Софи до сих пор выглядела так, как будто ей от силы лет двенадцать… - Мне не тяжело, м’сье, - возразила она. Даре вздохнул. - Знаете, наше общество все-таки удивительно нелепо… Если девушку ваших лет звали бы Софи де Верни, любой мужчина ужаснулся бы идее, что тащите тяжелое ведро, чтобы он мог позавтракать. Но если девушку зовут просто «Софи», то все в порядке – можно поручить ей таскать ведра и спокойно заниматься своим делом… Софи хлопала глазами, чувствуя себя так же нелепо, как если бы друг хозяина заговорил с ней на латыни и рассчитывал бы на какой-нибудь ответ. Впрочем, Даре, судя по его задумчивому взгляду, ответа как раз не ждал. - Вчера я обратил внимание, что вы сидели в кухне до тех пор, пока мы с господином де Верни не поднялись наверх. Вы ждали, пока мы закончим? – спросил он. Софи кивнула – «да, месье» – и друг хозяина слегка нахмурился. – Это никуда не годится. Я хочу сказать, это бессмысленно – не высыпаться для того, чтобы вымыть пару стаканов. Почему нельзя заняться ими утром? - Мухи… Мужчина дернул плечом. - Лично мне плевать на пару мух. Сеньору де Верни, уверен, тоже. - Еще надо потушить камин. - Камин мы можем потушить и сами. За пятнадцать лет в Лионе ни один из нас пожара не устроил, - возразил Даре. - Мари-Жозеф никогда не допустит, чтобы в кухне были грязные стаканы, или чтобы я шла спать, оставив зажженный камин! – возразила Софи тоном «Господи, вы же умный человек, как вы не понимаете?!». Даре негромко рассмеялся. - Вы правы... Женщины вроде Мари-Жозеф всегда считают мужчин слишком безответственными для того, чтобы доверить им самим тушить камин. Видимо, из-за тирании нашей экономки мне и господину де Верни придется идти спать сразу после десерта. Софи испугалась. - Что вы, господин Даре!.. Мне совсем не трудно подождать, пока вы не закончите. Мне очень нравится, что вы с хозяином вот так беседуете вечерами. Я бы совсем не хотела вам мешать. Вы там беседуете о важных вещах… О Боге… Брови ее собеседника удивленно приподнялись. - Почему вы решили, что мы с господином де Верни беседуем о Боге? - Ну… - Софи сообразила, что она невольно выдала свои попытки вслушиваться в их вчерашний разговор, и ощутила, что уши у нее начали гореть. – Вы говорили на латыни, так что я, конечно, ничего не поняла. Но «Domine» – это я знаю. Это значит «Бог». Отец Фурнье так говорит на мессе. Темные глаза Даре сверкнули, он прикусил нижнюю губу, как человек, который старается не рассмеяться. - Нет, Софи, - мягко, как будто бы извиняясь перед ней, возразил он. – Вы очень наблюдательны – ваш вывод, в сущности, заслуживает всяческого восхищения. Но в данном случае вы ошибаетесь : мы говорили вовсе не о Боге. «Domine», и в самом деле, значит «Господи», если мы говорим об обращении. Но это в тоже время значит просто «господин», «monsieur»… Ладно, пойдемте, отнесем это ведро на кухню, - оборвав себя на полуслове, сказал он. И прежде, чем Софи успела ужаснуться и спросить – что значит _отнесем_?! – он уже подхватил тяжелое ведро с земли и зашагал в сторону кухни впереди Софи, не слушая ее протестов и отчаянных просьб не сердить Мари-Жозеф. Начальница Софи стояла у стола, отмеряя пшено на кашу, и, увидев в дверях Даре с ведром воды и бледную, готовящуюся к чему-нибудь по-настоящему ужасному Софи, замерла с черпаком в руке. Поджавшиеся губы женщины не обещали Софи ничего хорошего. - Месье Даре… - сказала она таким тоном, что это вполне можно было принять и за приветствие, и за упрек. На лице у Мари-Жозеф было написано «Не будь вы здесь хозяином – я бы уж объяснила вам, что я об этом думаю! А так, к большому сожалению, придется промолчать». - Я случайно увидел Софи во дворе, - сказал Даре, поставив свою ношу на пол. – Это ведро для нее слишком тяжелое. - Ну а кому носить? – тут же пошла в атаку экономка. – Я с моей спиной это ведро даже не подниму. Вы полагаете, месье Даре, мне в радость, что я разогнуться не могу? Нет, ничего подобного!.. - Я вас ни в чем не обвиняю, - заверил Даре, - У меня в мыслях не было, что вы должны ходить к колодцу – с вашей поясницей… Но скажите мне – кто носил воду, пока не было Софи? Мари-Жозеф нахмурилась. - Мика носил, - буркнула она недовольно. Даре улыбнулся. - Так это же замечательно! Вот Мика пусть и носит. Он здоровый, крепкий парень. Для него это ведро – не тяжелее ложки… Кухарка воинственно уперла руку в бок. - Здоровый – это точно! Только вы его вблизи не видели. Под ногтями земли – на целый огород, башмаки в глине, и пахнет после него на кухне, как в конюшне. Я уже не знала, как мне от него избавиться – а вы его назад?.. По мнению Софи, в этот момент человек в положении Даре вполне мог бы вспылить и напомнить сварливой экономке, что она здесь не хозяйка, чтобы говорить об этой кухне, как о своей полновластной вотчине. Но Даре всего лишь сказал: - Ему необязательно заходить дальше порога. Поставит ведро у двери – и все. И, кивнув женщинам, покинул кухню сам – Даре, видимо, собирался прогуляться перед завтраком, и несмотря на столкновение с Софи, не позабыл об этом плане. Экономка возмущенно обернулась к Софи, и та невольно вжала голову в плечи. - Мика! – возмутилась та. – Мику ей подавай! Чтобы он тут топтал своими сапожищами, растаскивал навоз по кухне, совал в нашу воду свои немытые руки! Я однажды видела – он поставил ведро на край колодца, спокойно умылся из него, попил воды, а после этого _эту же воду_ притащил сюда! После того, как полоскал в ней свои пальцы, которыми он копается в земле, и ковыряет у себя в носу, и я даже не знаю, что еще!.. О Господи. И все из-за тебя. Нашлась принцесса, фу-ты ну-ты!.. Увидела во дворе Даре и принялась кряхтеть, чтобы он тебя пожалел – так, милочка моя? И как только не стыдно! Остальные девушки носят по два ведра за раз, и никому не жалуются, а ты у нас деточка, бедняжечка, куда тебе тяжелое ведро поднять… Софи почувствовала, что глаза у нее сами наполняются слезами. - Ну я же не виновата, что я не расту последние три года!.. – сорвалось у нее с языка. Еще и голос задрожал. Да что ж такое, в самом деле. Как будто мало ей своих переживаний из-за собственного неказистого внешнего вида – так еще и каждый встречный норовит добавить и ударить по больному!.. Мари-Жозеф нахмурилась. Она, видно, была не против поскандалить и излить свое негодование – но явно не рассчитывала довести помощницу до слез. - Да ладно… вырастешь еще, какие твои годы, - пробурчала она. Софи медленно перевела дыхание – и, ставя на каминную решетку ковшик с молоком, почувствовала, что жалеть себя и плакать от несправедливости других людей ей расхотелось. В сущности, никаких оснований для такого чувства у нее и не было. Совсем даже наоборот – Даре сегодня утром отнесся к ней с невероятной добротой, да и Мари-Жозеф, в конце концов, была совсем не вредной женщиной – просто все время чем-то раздраженной, словно закипавший котелок. Если так подумать, то ей находиться в таком состоянии должно быть даже тяжелее, чем всем остальным – терпеть ее придирки. После обеда, который прошел тихо – де Верни рассказывал Даре о трудностях с каким-то арендатором – Мари-Жозеф отправила Софи во двор выбить половики. Козлы, использовавшиеся сразу для распилки дров и для выбивания пыли из ковров и покрывал, находились за дровяным сараем, по соседству с прилегавшим к дому садом. Софи сначала колотила пыльный коврик палкой, а потом начала чистить его мокрой щеткой – и услышала мужские голоса. Де Верни и Даре шли по дорожке, отделенной от нее кустами ежевики, и разговаривали на ходу – негромко, доверительно, как люди, которые рады обществу друг друга и которым совершенно некуда спешить. На этот раз они беседовали по-французски, и Софи подумала, что надо забрать половик и побыстрей уйти, чтобы не подслушивать чужие разговоры – но тут же невольно замерла на месте, услышав веселый голос де Верни. - «О Боге»? Она в самом деле так сказала?.. – он рассмеялся – громко и заливисто. Софи подумала, что люди, которые потешаются над чужой глупостью, почему-то всегда радуются ей так, как будто получили дорогой подарок. - Да, так она и сказала, - подтвердил Даре. – Так что в следующий раз ведите себя сдержаннее, Адриан. И бросьте уже это ваше «domine»… Софи – умная девочка. Она с первого раза выделила повторяющееся слово и попыталась его интерпретировать. Ход рассуждений – абсолютно безупречный. Повезло, что данных недостаточно. - Подумаешь! Мы что-нибудь придумаем, - возразил де Верни беспечно. Сеньор де Верни ей нравился, но сейчас звук его голоса вызывал у Софи смутное раздражение. Зачем он вообще решил над ней смеяться? - Что вы там намерены «придумать»? Будете орать мне «ere», как герои из комедий Плавта?.. – обреченным голосом спросил Даре. Его попутчик рассмеялся снова. - Ну а что – отличная идея! Плавта ваша Софи точно не читала! Софи дождалась, пока они уйдут, и, размахнувшись, со всей силы треснула выданной Мари-Жозеф палкой по уже вычищенному половику. Даре ей покровительствует, де Верни над ней смеется, но оба явно считают ее деревенской дурочкой – и самое обидное, что они правы. В их глазах любое ее слово в самом деле всегда будет звучать глупо. Ну и пожалуйста. Она, по крайней мере, может держать язык за зубами и не давать де Верни и его другу новых поводов для шуток.