🔹Тень Мерцающих Сетей🔹

Как-то Соло, решив, что Белимар спит, наклонился совсем близко и прошептал еле слышно: — Пожалуйста, не уходи. Останься. Я скоро вернусь. Ещё немного потерпи… Тихие шаги. Скрип двери. Металлический скрежет ключа в замке.  И дроу остался один. Сил не было ни двигаться, ни дышать глубже. Сквозь белёсые ресницы он видел, как дрожит пламя единственной свечи. Он не знал, утро сейчас или ночь. В Подземье это никогда не имело значения. Здесь же оставался только он, глухой стук сердца и ленивый, перекатывающийся хруст внутри, который отзывался тупой, тянущей болью.  Белимар был один в этой тишине. Невыносимо и долго. Время стало вязким, тягучим. Ему почему-то не хватало воздуха и голоса этого человека. Без него келья казалась холодной и чужой. Он не заметил, когда отключился. Очнулся уже иначе.  Первое, что он понял: хруст под кожей превратился в давящий, глухой гул. Всё ещё ныл, всё ещё присутствовал, но с этим уже можно было жить. На груди лежал какой-то новый амулет — простой, тёплый на ощупь. От него веяло магией. Белимар не был магом, но эльфийская кровь безошибочно чувствовала отголоски чужой, поверхностной силы. Рядом на полу сидел Соло. Усталый, с синевой под глазами, но всё такой же — с той тихой, мягкой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь? — еле слышно и сипло спросил он. Кончиками пальцев юноша коснулся ледяных пальцев дроу. Белимар не знал, что это за магия. Не мог ответить. Но медленно, почти незаметно кивнул. ––– Прошло несколько дней. Белимар не знал, сколько именно — он потерял счёт времени в этой келье, где свет свечи сменялся тьмой, а тьма — снова светом. Но он чувствовал, как что-то внутри него медленно, мучительно, но всё же возвращалось к жизни. Сначала он пил только воду. Соло приносил её в грубой глиняной кружке, и Белимар пил мелкими глотками, чувствуя, как холодная влага омывает пересохшее горло, смывая горечь и кровь. Потом, на второй день, Соло принёс жидкую кашу — безвкусную, пресную, но тёплую. Белимар съел её, не поднимая глаз. На третий день он съел кусок хлеба и выпил травяной отвар. Его тело наливалось силой медленно, как высохшее русло, в которое по каплям возвращается вода. Хруст под кожей стал тише — не исчез, но превратился в глухой, далёкий шум, который он научился игнорировать. Боль притупилась до ноющего фона, с которым можно было жить. Но самое странное было не в теле. Соло становился частью его мира. Белимар перестал вздрагивать, когда юноша входил в келью. Перестал напрягать плечи, когда тот садился рядом. Он больше не искал в его движениях угрозы — не потому, что доверял, а потому, что его тело само, без его воли, привыкло к этому присутствию. Он не говорил. Он не знал, что говорить в таких случаях. В Подземье слова были оружием — ими обманывали, угрожали, торговались. Здесь, в этой тихой келье, слова казались ему чужими, неуклюжими, как камни во рту. Но он слушал. Он слушал так, как умел только он — дроу, выросший во тьме, где тишина была смертельной. Он улавливал каждую интонацию голоса Соло, каждое изменение дыхания, каждый шорох его одежд. Он слышал, как бьётся его сердце — спокойно, когда он молится, и чуть быстрее, когда он смотрит на Белимара. Он смотрел. Он впитывал каждое движение человека: как тот наклоняет голову, когда перевязывает раны, как его пальцы дрожат, когда он касается пепельной кожи, как его губы шевелятся беззвучно, когда он читает молитвы. Он изучал его так, как изучают карту местности, по которой предстоит идти, — но без желания найти слабое место. Просто чтобы знать. Он заметил, что Соло много сидел рядом. Он сидел на полу, иногда на лежанке, и тихо молился — шепотом, почти не слышно, но Белимар всё равно слышал каждое слово. Он слышал, как тот просил Латандера о защите, о исцелении, о прощении за то, что он «боится и не понимает». Иногда, когда Белимар прикрывал глаза и делал вид, что спит, он чувствовал, как тонкие пальцы касаются его волос. Соло перебирал их — осторожно, неуверенно, словно учился обращаться с чем-то хрупким. И в эти мгновения Белимар не мог понять: почему это прикосновение не вызывает у него желания отшатнуться. Однажды, когда он лежал с закрытыми глазами, Соло заговорил. Он не знал, что дроу слышит его. — Я не думал, что… — начал юноша, и его голос был тихим, почти виноватым. — Я всегда думал, что дроу — это чудовища. Что они рождаются с жестокостью в крови. Но ты… ты не такой. Ты просто потерянный. Ты как будто заблудился в темноте и не знаешь, как выбраться. Он помолчал, и Белимар услышал, как его дыхание стало чуть глубже. — Мне стыдно, что я боюсь тебя. Ты не сделал мне ничего плохого. Ты не напал на меня. А я всё ещё вздрагиваю, когда ты открываешь глаза. Прости меня. Соло замолчал, и в тишине Белимар почувствовал, как его пальцы снова коснулись его волос — легко, почти невесомо. — Я даже представить не могу, что ты пережил, — прошептал юноша, и в его голосе появилась дрожь. — Ты такой сильный, Белимар. Ты пережил столько боли… и ты всё ещё здесь. Ты не сдался. Я не знаю, смог бы я так. Голос Соло сорвался, и он замолчал. — Мне страшно даже думать об этом, — добавил он почти беззвучно. Белимар не открыл глаз. Он продолжал лежать неподвижно, но внутри него что-то дрогнуло — как камень, упавший в глубокую воду. Он не знал, что ответить. Он не знал, что такое «быть сильным». Он просто выживал — потому что не умел умирать. Но слова Соло остались в нём, как тёплый свет, который не гаснет, даже когда глаза закрыты. Он не сказал ничего. Он просто позволил пальцам юноши продолжать перебирать его волосы, и впервые за долгое время его дыхание стало ровным, спокойным, почти безопасным.