Протокол наблюдения

Комната пахла стерильностью. Не той дешевой стерильностью больничных коридоров, где хлорка смешивается с чужим страхом, а тяжелой, сладковатой чистотой лабораторных помещений — запахом этанола, озона после работы ультрафиолетовых ламп и чего-то едва уловимого, химического, что щипало в носу, если дышать слишком глубоко. Панталоне дышал ровно. Он стоял в центре комнаты босиком на холодном белом полу. Температура здесь была намеренно занижена — на пару градусов ниже комфортной. Достаточно, чтобы кожа покрылась мелкими мурашками, но недостаточно, чтобы это стало заметным невооруженным глазом. Дотторе всегда рассчитывал параметры с хирургической точностью. В этом и заключалась его суть. Панталоне был обнажен по пояс. Бледная кожа, никогда не видевшая солнечного света, казалась почти фарфоровой в холодном люминесцентном свете. Линии ключиц выступали резко, под ними угадывалось ровное, спокойное движение грудной клетки. Никакой лишней эстетики. Никаких украшений. Только тело. На глазах Панталоне была плотная черная маска — как для сна, но без прорезей для глаз. Ткань закрывала верхнюю половину лица, оставляя открытыми только рот, подбородок и шею. Панталоне не видел ничего, кроме темноты. Его зрение было отключено, лишено возможности контролировать происходящее. Он слышал только звуки — собственное дыхание, гул вентиляции, шаги Дотторе по полу. Это лишало его привычной власти. Лишало возможности просчитывать ситуацию на десять ходов вперед. Он мог только чувствовать. И это пьянило. Руки Панталоне были скрещены за спиной. Он сам скрестил запястья, когда вошел в эту комнату, принимая правила игры. Ладони лежали на противоположных локтях — поза, которая раскрывала грудную клетку, делала его уязвимым. Открытым. Он стоял ровно, голову держал прямо, несмотря на маску. Ему не нужно было видеть, чтобы сохранять достоинство. Достоинство было в нем самом. Напротив него стоял Дотторе. Белый халат. Наглухо застегнутый, до самого горла. Серебряные заклепки на карманах поблескивали, отражая свет. В руках — планшет с сенсорным экраном, где уже строились графики: температура тела, частота сердечных сокращений, сопротивление кожи. На лице Дотторе была маска — белая, с жесткими контурами, закрывающая переносицу и скулы. Она скрывала верхнюю часть лица, но глаза оставались видны. Их окружала тень, отбрасываемая маской, но даже в этой тени можно было разглядеть радужки — ярко-алые, словно свежая кровь. И сквозь холодную, отстраненную позу Панталоне чувствовал: эти глаза смотрят на него с жадным, голодным интересом. Ученый, впервые получивший доступ к уникальному образцу. Камера на штативе моргнула красным индикатором. Запись началась. — Приветствую, — произнес Дотторе, и его голос разнесся по комнате, усиливаемый микрофоном, встроенным в стойку камеры, — Меня зовут BJ Доктор. Сегодня — второй сеанс нашего эксперимента. Тем, кто подписал контракт и ждет трансляции — добро пожаловать. Те, кто здесь случайно, — он чуть наклонил голову, и в голосе появилась ледяная усмешка, — не обещаю, что вам понравится то, что вы увидите. Панталоне стоял неподвижно. Он знал, что на него сейчас смотрят сотни, а может, и тысячи людей по ту сторону экрана. Люди, которые платят за доступ к этому безумию. Которые хотят видеть, как неизвестный, чье лицо скрыто маской для сна, стоит с голым торсом, ожидая прикосновений чужого человека. Анонимный. Безликий. Просто тело. Просто материал для эксперимента. Это унижение пьянило. Но Панталоне не подавал вида. Его губы оставались сжатыми в ровную линию, подбородок — чуть приподнят. Как будто он ждал очереди на прием к стоматологу, а не стоял перед камерой в позе подчинения. — Вчера, — продолжил Дотторе, подходя ближе, — мы зафиксировали базовые показатели в состоянии покоя. Твой организм продемонстрировал удивительную стабильность. Пульс в покое — шестьдесят два удара в минуту. Артериальное давление — сто десять на семьдесят. Кожная проводимость — в пределах нормы. Он сделал паузу, заглядывая в планшет. Пальцы в перчатках скользили по сенсорному экрану, прокручивая данные. — Поступил донат от пользователя "Кровавая луна", — Дотторе поднял глаза к камере. В его голосе появилась легкая, почти незаметная насмешка, — Он спрашивает: "Почему объект так спокоен? Он под наркотиками?" — Дотторе усмехнулся, обнажая зубы, — Нет. Он абсолютно трезв. Он просто знает, что подписал контракт, и понимает: его спокойствие — часть эксперимента. Продолжаем. Панталоне молчал. Его сердце билось ровно. Но внутри он отмечал каждое слово — Дотторе проверял зрителей, создавал атмосферу. И это было частью игры. — Однако, — продолжил Дотторе, делая шаг ближе, — базовые показатели в изоляции ничего не дают без реакций на раздражители. Сегодня мы начнем картировать твои тактильные пороги, — Он поднес планшет к глазам, пробегая по экрану пальцем в перчатке, — Ты подписал согласие. Ты ознакомлен с возможными последствиями. У тебя есть право остановиться в любой момент. Но, — он поднял взгляд, и ярко-алые глаза встретились с черной тканью маски, скрывающей лицо Панталоне, — если ты прервешь эксперимент досрочно, контракт будет аннулирован. Ты потеряешь доступ ко всем будущим сеансам. Понимаешь? Панталоне чуть приподнял уголок губ. — Я знаю, — сказал он. Голос был низким, бархатным, без тени страха, — Я здесь, потому что хочу этого. Дотторе замер на долю секунды. Его глаза — алые, горящие в тени маски — сузились. Что-то мелькнуло в их глубине. Удивление? Интерес? Панталоне не мог видеть, но чувствовал — его слова задели что-то внутри ученого, то, что не укладывалось в протокол. Добровольность, лишенная трепета. — Хорошо, — сказал Дотторе, и голос его стал на тон жестче, — Ложись на кушетку. Панталоне сделал шаг вперед. Он двигался плавно, уверенно — его глаза были открыты, он видел каждую деталь. Подопытный опустился на холодную, обтянутую кожей поверхность кушетки и лег на спину. Руки он оставил скрещенными за спиной — даже лежа, это было неудобно, но он не размыкал их. Дисциплина. Часть контракта. Дотторе отошел к столу у стены. На нем лежали инструменты. Панталоне видел, как он взял свечу, как чиркнула зажигалка. — У нас есть еще донаты, — сказал Дотторе, не оборачиваясь. Он явно читал сообщения на планшете, пока готовил свечу, — Пользователь "Послушный_сабик" спрашивает: "А что будет, если объект заплачет?" — Дотторе усмехнулся, поворачиваясь к камере, — Эксперимент покажет. Я не исключаю слез, но пока объект демонстрирует удивительный контроль. Посмотрим, как долго он продержится. Он взял свечу. Длинная, черная, с толстым фитилем. Пламя уже горело, парафин плавился, собираясь у фитиля прозрачной, жидкой каплей. — Первый стимул, — произнес BJ, приближаясь к кушетке, — Термический, с быстрой сменой модальности. Парафин нагревается до температуры около шестидесяти градусов Цельсия. Это ниже порога ожога первой степени, но достаточно, чтобы вызвать выраженную болевую реакцию. Он наклонил свечу. Панталоне видел, как капля падает. Горячая, вязкая, она летела медленно, почти невесомо. Он мог бы увернуться. Мог бы отодвинуться, но не сделал этого. Осознанно. Жидкий парафин шлепнулся на ключицу, прямо в углубление между костью и мышцей. Боль пришла не сразу. Сначала — просто тепло. Приятное, почти уютное, от которого хотелось закрыть глаза. А затем — ожог. Резкий, пронзительный, заставляющий мышцы дернуться в конвульсивном спазме. Панталоне дернулся. Не сильно. Едва заметно. Плечо дрогнуло, пальцы, скрещенные за спиной, сжались в кулаки. Он выдохнул — громко, сквозь зубы, чувствуя, как воздух со свистом вырывается из легких. Парафин растекался по коже, застывая в белую твердую пленку. Ожог пульсировал. Алая, раздраженная кожа виднелась даже по краям вокруг капли. — Данные: частота пульса стабильно растет, — прокомментировал Дотторе, глядя на планшет и одновременно на Панталоне. Голос звучал буднично, как у лектора на скучной лекции, — Стартовая точка — шестьдесят два. Через пять секунд после воздействия — сто двенадцать. Через пятнадцать — сто двадцать один. Реакция выраженная, но контролируемая. Зрачок расширен. Дыхание участилось на два цикла. Кожная проводимость… — он сделал паузу, вглядываясь в цифры, — повышена. Ты испытываешь не только боль, но и возбуждение. Интересно. Он шагнул ближе. Второй рукой он держал пинцет. На конце пинцета — кубик льда. Матовый, почти прозрачный, с капельками воды на поверхности. — Поступил еще один донат, — произнес Дотторе, не глядя в планшет. Голос его был насмешливым, — Пользователь "ФанатДока" пишет: "Он так красиво стонет. Можно еще?" — Дотторе усмехнулся, обнажая зубы в хищной улыбке, — Ты слышал, объект? Зрителям нравится твой голос. Продолжим. Он приложил лед к тому же месту. Панталоне выгнулся. Это было невозможно — контраст оказался слишком резким. Ожог, все еще пульсирующий, и вдруг — ледяной холод, проникающий в самое нутро, заставляющий кожу онеметь, а мышцы — сократиться в попытке спрятаться от удара. Он застонал — коротко, низко, почти рычание, вырвавшееся из горла помимо воли. — Именно, — удовлетворенно произнес Дотторе, на выдохе, будто с облегчением, — Пульс — сто тридцать два. Дыхание сбито. Это то, что мне нужно. Чистая реакция, без сознательного контроля. — Он бросил взгляд в камеру, возвращая беспристрастный холод в голос, — Для тех, кто спрашивает: нет, я не использую анестезию. Объект должен чувствовать все. Иначе эксперимент теряет смысл. Он убрал лед, оставляя на месте контакта капли талой воды, которые стекали по ключице, щекоча, смешиваясь с остатками парафина. Панталоне тяжело дышал, прикусывая губу, чтобы не издать еще один звук. Во рту появился привкус металла — он прокусил кожу. Дотторе заметил. Его алые глаза сузились, в них мелькнуло недовольство. — Ты сдерживаешься, — сказал он, и в голосе впервые появилась нотка стали, — Это искажает данные. Сдерживание — это контроль. А контроль — это помеха. Он поднес свободную руку к подбородку Панталоне. Пальцы в тонкой латексной перчатке коснулись кожи, заставляя разжать зубы. Панталоне сжал челюсти, не поддаваясь. — Открой рот, — приказал Дотторе. Голос стал жестче. В нем появились стальные ноты, не терпящие возражений, — Для зрителей: объект пытается контролировать свои реакции. Это недопустимо. Если я не получу чистые данные, эксперимент теряет смысл, — Он взглянул в камеру, затем снова на Панталоне, — Следующий донат от пользователя "SADист": "Почему ты не связываешь его?" — Дотторе усмехнулся, — Связывание — это внешний контроль. Мне нужен внутренний. Я хочу видеть, как он сам выбирает подчинение. Так что, объект, — он снова коснулся пальцами губ Панталоне, в его голосе появились нотки угрозы, — выбор за тобой. Ты откроешь рот сам, или мне придется использовать инструменты? Панталоне смотрел в алые глаза Дотторе. Видел в них нетерпение. Голод. Дотторе нуждался в его реакции. Не как садист, наслаждающийся чужой болью, а как ученый, отчаянно жаждущий данных. И это знание — что Дотторе нуждается в нем, в его звуках, в его дрожи — ударило Панталоне в солнечное сплетение сильнее, чем любая боль от ожога. Он разжал зубы. — Хорошо, — выдохнул Дотторе и провел пальцем по его нижней губ, — Хорошо. Я хочу слышать тебя. Не ради садистского удовольствия, нет. Это не про удовольствие. Это про истину. Твои звуки — это данные. Твоя дрожь — это график. Не лишай меня ни единой крупицы информации. Он убрал руку. Панталоне почувствовал, как на месте прикосновения остался холод. Не от перчатки — от пальцев, которые на секунду задержались дольше, чем требовал протокол. — Продолжим, — сказал Дотторе, отворачиваясь. BJ снова подошел к столу, чтобы отложить лед и выбрать новый инструмент. На столешнице лежал десяток различных предметов, от обычных бытовых до максимально опасных. Панталоне наблюдал за напряженной спиной стримера, гадая, что же происходит в голове у этого гения. В итоге Доктор выбрал перо. Длинное, черное, с жестким стержнем и пушистым кончиком. Настоящее, птичье — Панталоне видел, как переливаются перья на свету. — Очередной донат, — произнес Дотторе, глядя в планшет, — Пользователь "Тихий_наблюдатель" спрашивает: "Он знает, что его снимают?" — Дотторе усмехнулся, — Знает. Друзья, в нашем контракте все было прописано, я ничего не утаивал от объекта. И он знает, что каждый его стон, каждая дрожь будут увидены тысячами людей. Это часть игры. — Он наклонился над Панталоне, его голос стал тише, почти интимным, — Ты знаешь, что они смотрят, правда? Что они видят тебя — беспомощного, открытого, мокрого от пота? Как тебе это нравится? Панталоне не ответил. Его дыхание сбилось. Но глаза — серо-голубые, холодные — смотрели на Дотторе с вызовом. Дотторе провел пером по его животу — от пупка вверх, к груди, оставляя тонкую, почти невесомую линию. Щекотка была невыносимой. После огня и льда этот контраст сбивал с толку. Панталоне дернул бедрами, пытаясь уйти от прикосновения, но Дотторе надавил ладонью на его бедро, прижимая к кушетке. — Реакция избегания, — прокомментировал Дотторе в камеру, и провел пером снова. Теперь по ребрам. Медленнее, более дразняще, — Но пульс… — он глянул на планшет, — сто двадцать восемь. Кожная проводимость — выше базовой на сорок процентов. Объект наслаждается контрастом. Даже когда пытается уйти. Панталоне смотрел на Дотторе. Сквозь маску, сквозь халат, сквозь все барьеры. Видел, как бьется жилка на его бледной открытой шее. Как дрожат пальцы, когда он водит пером по коже Панталоне. — Ты улыбаешься, — сказал Дотторе, и в голосе послышалось замешательство, — Почему? — Потому что я вижу, — ответил Панталоне, голос все еще хриплый от стона, — Ты не просто экспериментируешь, Доктор. Ты наслаждаешься. Дотторе выпрямился. В его движениях появилась скованность. Он отложил перо и взял скальпель — хирургический, тонкий, с зеркальной поверхностью, отражающей свет люминесцентных ламп. — Последний на сегодня, — сказал он. Голос звучал ровно, но Панталоне слышал в нем напряжение, — Прерывистый стимул. Острая кромка. Давление — минимальное. Без повреждения кожного покрова. Он провел острием по ребрам Панталоне. Легко. Едва касаясь. Только обещание боли, а не сама боль. Панталоне затаил дыхание. Он чувствовал холод металла на коже, слышал едва слышный шелест — лезвие скользило по поверхности, не врезаясь, но оставляя за собой тонкую липкую дорожку холода. Мурашки побежали по рукам, по позвоночнику, заставляя дрожать. Но страха не было. Вместо страха было что-то другое. Головокружение от доверия. Панталоне смотрел в алые глаза Дотторе и видел там сосредоточенность. Абсолютную, почти болезненную. Дотторе был так поглощен процессом, так сосредоточен на траектории лезвия, что не замечал, как его собственные пальцы дрожат. Едва заметно. Микроскопически. Панталоне видел это. — Пульс, — выдохнул Дотторе, убирая скальпель, — Сто двадцать восемь. Реакция удовлетворительная, — Он отступил на шаг и посмотрел в камеру, — На сегодня эксперимент окончен. Спасибо за внимание. Донаты приветствуются. Следующая трансляция состоится, когда я буду готов к новым данным. И, — он чуть склонил голову, и в голосе появилась ледяная усмешка, — помните: подчинение — это не слабость. Это выбор. И мой объект сделал этот выбор осознанно. Он щелкнул пальцем по сенсору на штативе. Красный индикатор погас. Камера отключилась. Тишина заполнила комнату. Без гула камеры она стала почти осязаемой. Панталоне лежал на кушетке, чувствуя, как дрожат ноги — адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и боль в ключице. Он медленно сел, но маску не снял. Не было нужды. – Советую использовать успокаивающую мазь на покрасневшем участке кожи, чтобы не осталось шрама, – Дотторе стоял у стола, спиной к нему. Он снимал перчатки — медленно, методично, как будто это был ритуал. Панталоне смотрел на его спину, на линию позвоночника, угадывающуюся под белым халатом. — Почему ты не смотришь на меня? — спросил он тихо. Дотторе замер. Плечи напряглись, но он не обернулся. — Я смотрю на данные, — ответил он, и голос его звучал ровно, без эмоций, — Результаты эксперимента важнее, чем его объект. Панталоне усмехнулся. Он встал с кушетки, делая шаг вперед. Босые ступни ступали по холодному полу бесшумно. — А если я не хочу быть просто объектом? Дотторе резко обернулся. В движении его была почти звериная стремительность. Белая маска на верхней половине лица скрывала брови и переносицу, но алые глаза, окруженные тенью, были видны отчетливо. Они смотрели на Панталоне с недоверием. С настороженностью. — Тогда я найду другого саба, — сказал Дотторе, и голос его стал ледяным, — Все очень просто. Если ты отказываешься от этой роли — контракт аннулируется. Я найду кого-то другого, кто сможет дать мне чистые данные. Кого-то, кто не будет пытаться переписать правила. Панталоне покачал головой, и на его губах заиграла тонкая, хищная улыбка. — Ты не сделаешь этого. — Ошибаешься. — Нет, — Панталоне шагнул ближе. Он двигался медленно, плавно, как хищник, который знает, что жертва уже никуда не денется, — Не сделаешь. Потому что я вижу тебя, BJ Доктор. Дотторе напрягся. Панталоне видел, как дернулся кадык на его бледной шее. Как алые глаза расширились на долю секунды, прежде чем ученый взял себя в руки. — Я вижу, как бьется твое сердце, — продолжил Панталоне, останавливаясь в шаге от него, – Я слышу твое дыхание. Я вижу, как дрожат твои руки, когда ты прикасаешься ко мне. И это не дрожь ученого, который боится испортить образец. Он наклонил голову, заглядывая в алые глаза, горящие в тени маски. — Ты боишься признаться, что тебе тоже нравится это. Что тебе нужен именно я, а не какой-то другой саб. Потому что я не просто подчиняюсь. Я отвечаю. Я вижу тебя. И это пугает и одновременно заводит тебя сильнее, чем любой эксперимент. Тишина повисла в комнате, тяжелая, почти осязаемая. Дотторе стоял неподвижно. Его лицо было бесстрастным, но Панталоне видел, как под тонкой кожей на шее бешено пульсирует жилка. Слишком быстро. Слишком хаотично для человека, который должен был сохранять хладнокровие. Алые глаза смотрели на Панталоне долгую секунду. В их глубине мелькнуло что-то — страх? Гнев? Желание? Панталоне не мог точно определить. А затем Дотторе резко развернулся и направился к двери. Белый халат взметнулся за его спиной. Шаги были быстрыми, почти поспешными — Дотторе не шел, он уходил. Спасался бегством. У самой двери он замер. Его рука уже лежала на холодной ручке, но он не открыл ее. — Я уведомлю о следующей трансляции позже, — бросил он через плечо и вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Комната опустела. Только Панталоне остался стоять посреди белого пространства, глядя на закрытую дверь. Он улыбался. Широко, открыто, с победным блеском в серо-голубых глазах. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся великий BJ Доктор, и чувствовал, как в груди разрастается теплое, ликующее чувство. "Ты не сделаешь этого, — думал он, — Потому что я прав. Ты нуждаешься во мне. Так же сильно, как я нуждаюсь в тебе". Он провел пальцами по ключице, где все еще пульсировал ожог, и тихо рассмеялся в пустоту. — Следующая трансляция, значит, — прошептал он, — Я буду ждать, Доктор. Ждать столько, сколько понадобится. Он еще постоял мгновение, впитывая тишину, оставшуюся после ухода Дотторе, а затем направился к выходу. Каждый шаг босыми ступнями по холодному полу отдавался болью в ключице — ожог саднил, напоминая о себе при каждом движении. Панталоне прижал руку к груди, ощущая влажную, липкую кожу. Парафин застыл, но под ним все еще горело. Он не пытался снять его. Боль была частью ритуала. Напоминала о том, что это все было не сном. В раздевалке он надел рубашку — белую, накрахмаленную, с высоким воротником, который скрывал следы эксперимента. Снял маску, поправил галстук, посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо. Спокойные серо-голубые глаза. Никаких следов слабости. Он снова был регентом Северного банка. Тем, кто одним взглядом заставлял трепетать подчиненных. Но под рубашкой горела кожа, а в груди билось сердце, которое Дотторе пытался прочитать. Панталоне усмехнулся своему отражению. — Ты не справишься со мной, Доктор, — прошептал он. — Потому что я вижу тебя. А ты не привык, чтобы тебя видели. --- В то же время, в нескольких коридорах отсюда, Дотторе влетел в свою лабораторию и с силой захлопнул дверь. Он сорвал маску с лица дрожащими руками и швырнул на стол. Она скользнула по гладкой поверхности и упала на пол с глухим стуком. Дотторе смотрел на свое отражение в темном стекле монитора. Бледное лицо. Тонкие, резкие черты. Глаза — алые, горящие, бешеные. Он не узнавал себя. Он не узнавал того человека, который стоял в комнате и дрожал, когда этот неизвестный смотрел на него с такой наглой уверенностью. "Я вижу тебя". Как он мог видеть? Дотторе носил маски годами. Он скрывал свое лицо, свои эмоции. Никто никогда не пробивался сквозь эту броню. Ни коллеги, ни сабы, ни зрители... Ни у кого не было ни шанса. А этот человек — который представился как "Панталоне", чье настоящее имя Дотторе даже не знал, чье лицо было скрыто маской, чья должность оставалась тайной — смотрел сквозь маску, сквозь халат, сквозь все барьеры. Его глаза — серо-голубые, холодные, проницательные — видели то, что Дотторе прятал годами. "Ты боишься признаться, что тебе тоже нравится это". Дотторе сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он не боялся. Он не мог бояться. Он был ученым, который изучал боль и удовольствие, страх и доверие. Он видел сотни объектов, сотни сабов, сотни тел, которые подчинялись его воле. Но никто из них не смотрел на него так. Никто не видел его. — Это не вписывается в протокол, — прорычал он в пустоту. — Это ошибка. Помеха. Артефакт. Но он знал, что лжет. Это не было ошибкой. Это было самое точное измерение за всю его карьеру. Потому что впервые за долгие годы он чувствовал себя живым. И этот человек — анонимный, скрытый под маской, но такой проницательный — был причиной. Дотторе провел дрожащей рукой по лицу, чувствуя, как пульс постепенно замедляется. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Панталоне, и думал о том, что сказал ему напоследок. "Следующая трансляция". Он не знал, когда она будет. Он не знал, сможет ли снова встретиться с этим человеком, который видел его насквозь. Но он знал одно: он хочет увидеть его снова. И это знание было самым страшным из всех. Ночь прошла без сна. Панталоне лежал на своей огромной кровати в пентхаусе, глядя в потолок. Рубашка была распахнута, повязка на ключице белела в темноте. Он прикасался к ней, чувствуя, как пульсирует боль, и улыбался в пустоту. Он прокручивал в голове каждое слово Дотторе. Каждый жест. То, как тот дрожал, когда Панталоне сказал "я вижу тебя". То, как его дыхание сбивалось, когда Панталоне приближался. Это было завораживающе. Панталоне знал Дотторе как ученого — холодного, безжалостного, одержимого. Но сейчас он увидел другого Дотторе. Раненого. Одинокого. Отчаянно нуждающегося в том, чтобы его видели. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, где алые глаза смотрели на него с чем-то, что не укладывалось в протоколы. Утром Панталоне пришел в банк раньше обычного. Он разбирал бумаги, подписывал контракты, проводил совещания. Его голос был ровным, взгляд — пронизывающим. Никто из подчиненных не заметил бы перемены. Но внутри него все кипело от предвкушения. В обед он зашел на сайт, где транслировались стримы Дотторе. Ничего. Новый анонс еще не появился. Панталоне усмехнулся. Дотторе брал паузу. Обдумывал. Переваривал. Хорошо. Панталоне умел ждать. В конце концов, терпение было его главным оружием в банковском деле. Он написал короткое анонимное сообщение, которое доставил курьер в лабораторию Дотторе. "Я жду. Объект П." Ответа не было. Но Панталоне знал — Дотторе прочитал. И внутри него, под маской, под халатом, под всеми барьерами, которые он выстроил, что-то дрогнуло. И это было только начало.