Связь прерывается

У всех есть прошлое. Кто-то перешагивает через него, даже если в нём зияют чёрные дыры ужаса, и продолжает идти вперёд. А кто-то… возвращается. Погружается в него с головой, захлёбываясь в воспоминаниях. Прошлое нужно вспоминать, а не жить им. Вспомнить ушедших — значит сохранить их свет внутри. Но что делать тем, чьё прошлое стёрто? Тем, чья жизнь началась с чистого листа, у кого нет ни истории, ни корней? Что остаётся тому, кто сам для себя — чужак?

***

Пронзительный писк приборов. Резкий запах антисептиков. Белый потолок без единой трещинки давит на глазницы. Тело ломит тупой, фантомной болью, а в голове — густая каша. В ушах стоит монотонный звон, перед глазами медленно проступают очертания предметов, словно проявляясь на засвеченной фотобумаге. Разлепить веки оказалось сложнее, чем сдвинуть бетонную плиту. Они казались чужими, покрытыми песком пустыни. Окна, кушетки, тумбочки, лампы дневного света. Где я? Я попытался ухватиться за любую мысль, но пальцы разума соскальзывали в пустоту. Каша. Ни имени, ни возраста, ни того, как я оказался здесь. Я помню механику: как складывать губы, чтобы говорить, как переставлять ноги, как дышать. Помню абстрактное знание о том, что дважды два — четыре. Но где моё «я»? Куда делась моя личная история?.. Сквозь назойливый писк донёсся сухой щелчок. Входная дверь. В палату вошёл человек в белом халате. Заметив мои открытые глаза, он подошёл ближе. Звук его шагов тонул в звоне. — Вы очнулись… Это хорошо… — сквозь шум его голос звучал глухо, будто из-под воды. — Как вы себя чувствуете? Я разлепил сухие, потрескавшиеся губы, пытаясь вытолкнуть звук: — Гхаар… Не вышло. Горло драло наждакой, принося только боль, а не слова. — Сейчас, подождите… — врач достал из шкафчика бутылку минеральной воды, затем аккуратно перелил содержимое в стаканчик. Я кивнул, принимая пластиковый стаканчик непослушными пальцами. Жадно глотал ледяную жидкость, пока она не закончилась. Горло отпустило. — Кх-где я? — собственный голос показался хриплым карканьем птицы, которая забыла, как петь. — Вы в больнице. Помните, как попали сюда? По какой причине? — мужчина в белом достал планшет и приготовился записывать. Я напрягся до боли в висках. Пустота. Абсолютная, звенящая стерильность там, где должны быть воспоминания. Будто меня только что собрали по частям и впервые включили. — Я… — горло снова перехватило. Я замолчал, не в силах выдавить правду. Врач перестал писать. Его взгляд стал цепким, профессиональным. — Вы помните, как вас зовут? Пустота. Я отрицательно мотнул головой. — Нет… Почему я ничего не помню? Что со мной?.. — Тише-тише… — он быстро сделал пометку. — Возможно, это посттравматическая амнезия. Память почти всегда возвращается. Пусть и не сразу. Постарайтесь сейчас не насиловать мозг. Отдыхайте. На бейджике было написано: Ави. Он поправил халат и вышел, оставляя меня наедине с этой идеальной белизной стен и абсолютным вакуумом в черепной коробке. Я откинулся на подушку, вцепившись взглядом в потолочную плитку. Мозг работал на износ, перебирая шестерёнки памяти. Имя. Друзья. Дом. Родители. Характер. Всё, что составляет личность. Эти вопросы множились, жаля изнутри. Единственное прошлое, которое я осознавал — это пара секунд назад, когда я лежал и думал о том, кто я. Нужно вспомнить. Проверки рефлексов, МРТ, расспросы, безвкусный больничный обед. Бесконечная пустота палаты зеркалила пустоту в голове. Ави вернулся ближе к вечеру. И то, что он держал в руках, заставило сердце пропустить удар, а затем забиться загнанной птицей. Голубой шарф в чёрную клетку. Шершавая вязка пахла чем-то родным, но этот запах был заперт за звуконепроницаемой стеной. Врач осторожно положил ткань мне на колени. — Я расскажу тебе про тебя. Это поможет тебе хоть что-то вспомнить Я приготовился слушать и запоминать. Лишь бы помогло — Тебя зовут Лололошка Уильямс Дейвисон. Тебе двадцать один год, день рождения девятого марта две тысячи пятого года. Сегодня двадцать шестое июля две тысячи двадцать шестого года… Я впитывал слова, как губка. Нейронные связи натужно заскрипели, пробивая первые тропы во тьме. Отголоски прошлого зашевелились под кожей. — Точно… — выдохнул я, сжимая край одеяла. — Меня зовут Лололошка… Как я мог забыть?.. Казалось, что до этого момента моей жизни вообще не существовало. Только имя, данное кем-то другим, и несколько дат в календаре. Я знал, что дни рождения были, но не видел ни тортов, ни подарков, не чувствовал радости. Выдержав паузу, давая мне переварить собственное имя, Ави продолжил — Ты живёшь на улице Прайм, дом девяносто четыре, квартира сто девяносто три. Твоих родителей звали Дейвис и Мажда. Мне очень жаль, Ло, но они погибли два года назад, когда тебе исполнилось девятнадцать. Мир не рухнул. Он лишь сухо, картонно хрустнул от осознания факта, который должен был стать ударом. Мне не стало грустно. Стало всё равно. Я не помнил их лиц, голосов, прикосновений. Не знал, смеялись ли они громко или ругались из-за мелочей. Были ли они хорошими людьми. Два года сиротства прошли мимо моего сознания. Всё, что осталось — набор букв. Их имена. — Лололошка… — голос врача вернул меня в реальность. Он смотрел настороженно, готовый ловить истерику. — Как вы себя чувствуете? — Нормально — ответил я обыденно, буднично. Словно мы обсуждали погоду. Врач кивнул, явно сбитый с толку моим спокойствием, поднялся и направился к выходу. — К вам посетители. Думаю, они помогут заполнить пробелы. Если станет плохо — кнопка вызова медсестры справа от вас. Дверь открылась, и в стерильную тишину палаты ворвался запах коридора и встревоженные лица людей, которые почему-то были знакомы. Внутрь буквально ввалились трое. Парень с таким же, как у меня, шарфом, только оранжевым. Девушка с длинными волосами, красивого тёмно-синего цвета. И ещё один парень в нелепой зелёной майке, надетой поверх классической рубашки. Все выглядели так, будто не спали неделю. Они бросились ко мне. — ЛО! — девушка обхватила меня руками, но тут же испуганно отпрянула. — Ой, прости-прости! Тебе больно? Мы чуть с ума не сошли! Парень в зелёном встал рядом, нервно теребя рукав своей рубашки — Чувак, ты нас реально напугал. Как голова? Парень с оранжевым шарфом обошёл койку, тяжело опустился на стул и накрыл мою ладонь своей. Я повернул голову. Он выглядел хуже всех: бледный, нездоровый цвет лица, мешки под глазами, похожие на синяки, искусанные в кровь губы. По его щеке скатилась слеза, оставив влажный след. Он уткнулся лбом в мои колени, пряча лицо. Остальные замерли, боясь нарушить эту хрупкую секунду. — Джон больше всех переживал за тебя… — тихо сказала синеволосая, мило, но вымученно улыбаясь и тоже вытирая глаза краем ладони. Джон… Имя легло на язык тёплой каплей. Оно казалось правильным, знакомым до дрожи, но за ним стояла такая же выжженная пустыня, как и за всем остальным. — Я… Простите… — я перевёл взгляд на свои руки, не решаясь посмотреть им в глаза. Они ведь мои друзья. Каково им будет узнать, что я превратился в пустой сосуд?.. Все взгляды упёрлись в меня. Джон поднял голову, размазывая влагу по лицу, но руку не выпустил. — За что? — спросил он севшим голосом, слегка сжимая мои пальцы. — Я… Я не помню. Совсем ничего. В палате повисла мёртвая, плотная тишина. Воздух зазвенел от напряжения. По их лицам прошла судорога — мир каждого из них только что дал трещину. Джон продолжал смотреть мне в глаза расширенными, полными животного ужаса зрачками. — Н-не помнишь?.. Совсем-совсем ничего? Я слабо кивнул. Челюсть свело. — Врач сказал, что память должна вернуться… Но пока пусто. Он назвал моё имя, дату рождения, адрес… Сказал про родителей. — То есть, ты уже в курсе, что они… ну… того? — ляпнул парень в зелёной майке. — РИЧИ! — девушка резко ударила его в плечо. — Следи за языком! — Да, знаю — мой голос остался ровным. — Но я ничего не чувствую. — В смысле? — нахмурился Ричи. — Он просто не может по ним грустить, идиот — отрезал Джон, делая глубокий, судорожный вдох. — Нельзя оплакивать призраков, которых не знаешь. — Так, спокойно — Райя села на край кровати с другой стороны. — Давайте заново. Меня зовут Райя. Мы все учимся в одной группе на третьем курсе. Универ помнишь? Лекции, семинары, долги по физре? Я кивнул. Абстрактное понятие университета никуда не делось, да и в голове была вся та информация, которую мы проходили на парах. — Хорошо, уже что-то... — с облегчением выдохнул Джон. Он показал на парня в зелёном. — Это Ричард. Для своих — Ричи. Ведёт канал про городские легенды, вечно лезет куда не просят. — Эй, между прочим, подписчиков уже двести тысяч — фыркнул тот. — остался я... — Джон сглотнул ком в горле. На секунду показалось, что он не сможет продолжить. — Я.... Джон. Я… твой парень. Слово прозвучало оглушительно. Парень. Мой. Внутри должно было что-то вспыхнуть — узнавание, нежность, страсть. Но была только тихая констатация факта. Хотя рука в его руке действительно ощущалась правильной. — А шарф… — я коснулся синей ткани на коленях. — Парные — уголки губ Джона дрогнули в подобии улыбки. — Я подарил его тебе на прошлый Новый год, а после ты нашёл в магазине такой же, но другого цвета и купил мне... — Спасибо— вырвалось у меня само собой. От его тепла вдоль позвоночника растеклось странное, но такое правильное чувство безопасности. Словно мышца, о существовании которой забыл, наконец расслабилась. — Я постараюсь всё вспомнить. Они закивали, растягивая губы в улыбках, которые не затрагивали глаз. Боль сочилась из каждой поры их кожи. — А как я тут оказался? — спросил я, переводя взгляд с одного лица на другое. — Авария… Прости… — голос Джона сорвался. Он резко вскочил, едва не опрокинув стул, и быстрым шагом вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. — Что случилось? Я что-то не то сказал? — я посмотрел на оставшихся друзей. Они синхронно уставились в пол. — Почему он извинился? — Понимаешь, Ло… — Райя вздохнула. — Он был за рулём. И винит в случившемся только себя. Авария. Улица. Скорость. Удар. Ничего. Абсолютно тёмный экран. Спустя минут десять, показавшихся часом, Джон вернулся. Сел обратно на стул, взял мою руку. Теперь его трясло крупной дрожью. — Ты как? — спросил я первое, что пришло в голову, просто чтобы разорвать тишину. Он не ответил. Просто качнул головой и крепче сжал мои пальцы. — Прости, Ло… — А кто такой Ло? — вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать. Ричи усмехнулся сквозь общее напряжение: — Это ты. Слишком длинное имя, вот мы и сократили. — А… Понятно. — Я свободной рукой неловко похлопал его по напряжённой спине. — Джон. Посмотри на меня. Он нехотя поднял красные, воспалённые глаза. — Ты не виноват. — Нет. Это моя вина. Из-за меня ты врезался в отбойник. Из-за меня ты теперь… такой. Снова тяжёлая тишина. Запах антисептика вдруг стал невыносимо едким. Я вздохнул, собираясь с мыслями. Говорил ли я так раньше? Кажется, да. Эта интонация поддержки сидела во мне глубже, чем моторика ходьбы. — Случилось и случилось. Хватит извиняться. Я тебя прощаю. Мы справимся. Осталось только собрать разбитую мозаику. И тогда всё будет хорошо. Должно быть.

***

Но далеко отсюда, в той самой тёмной, бесконечной пустоте головы, существовала маленькая никому не нужная и не известная комнотка. Плотно закрытая старая деревянная дверь. На шатком столике моргает неисправной лампочкой дешёвая настольная лампа. Рядом лежит выключенный старый телефон с треснувшим экраном. Эта дверь заперта изнутри. Пока снаружи друзья держат меня за руку, прошло стучит в эту дверь с другой стороны и умоляет, чтобы я вошёл