Холод подозрения

Малюта стоял у окна, глядя, как снег падает на кремлёвские стены. Государь сидел за столом, перебирая бумаги. В комнате было тихо. Малюта заговорил, не оборачиваясь: — Фёдор Алексеевич в последнее время часто бывает у бояр. Вчера вечером его видели у Шуйского. Долго беседовали. Иван Васильевич не поднял головы, но его пальцы на мгновение замерли. — У него много знакомых, — ответил он ровно. — Это не новость. Малюта улыбнулся — едва заметно, почти невесомо. — Конечно, государь. Просто я подумал, что вам стоит знать. Он ведь ваш любимец, и я бы не хотел, чтобы у вас были неприятные сюрпризы. Он повернулся и посмотрел на царя. Тот всё ещё смотрел в бумаги, но его плечи слегка напряглись. — Благодарю за заботу, — сказал Иван холодно. — Можешь идти. Малюта поклонился и вышел, прикрыв дверь. Он знал: семя посеяно. Прошло несколько дней. Государь сидел в опочивальне, глядя на огонь в камине. Фёдор должен был прийти ещё час назад. Это было странно — он всегда приходил вовремя. Иван не хотел думать о том, что сказал Малюта. Он отгонял эти мысли, но они возвращались. Снова и снова. Он вспомнил, как Фёдор в последнее время иногда задерживался, как его взгляд на мгновение становился отсутствующим, как он улыбался немного иначе, чем раньше. Иван сжал подлокотник кресла. Он не хотел в это верить, но он знал: Малюта не стал бы говорить просто так. Он мог быть жестоким, но он не был глупцом. Дверь открылась, и в комнату вошёл Фёдор. Запыхавшийся, с раскрасневшимися от мороза щеками, с той самой улыбкой, от которой у Ивана всегда теплело внутри. — Прости, государь, я задержался. Боярин Шуйский… — Я знаю, — перебил его царь, и голос его звучал ровно, почти холодно. — Ты часто бываешь у Шуйского. Фёдор на мгновение замер. Он не ожидал такого тона. — Он звал меня посмотреть на новых соколов, — сказал он осторожно. — Ничего важного. Иван не ответил. Он просто смотрел на него, чувствуя, как внутри разрастается тот самый холод, который он так хорошо знал. Холод подозрения. Фёдор шагнул ближе. — Государь, что-то случилось? Иван покачал головой. — Ничего, Федя. Просто устал. Он сказал это, но ни один из них не поверил... Когда Фёдор ушёл и дверь за ним закрылась, государь остался один, глядя на камин. В комнате было тихо, только дрова потрескивали. Он хотел успокоиться, хотел сказать себе, что это просто усталость, что он слишком много думает. Но внутри всё ещё сидел тот холод, который не хотел уходить. Он подошёл к столу, взял бумаги, которые принёс Фёдор, и нечаянно задел что-то, что упало на пол. Иван наклонился. Это была записка — свёрнутый, видимо выпавший из складок одежды клочок пергамента. Он развернул её, пробежал глазами по строчкам. В ней не было имени, не было подписи, но слова были такими, что Иван почувствовал, как кровь застывает в жилах. «Ш ждёт ответа. Если не решишь — дело будет передано дальше. Ты знаешь, что будет, если он узнает». Он перечитал это дважды. Потом ещё раз. Записка не была адресована ему, но она была у Фёдора. Она была в его вещах. Иван сжал её в руке. Он хотел найти оправдание, сказать себе, что это не его, что это случайность. Но он знал, что Малюта уже говорил о Шуйском. И теперь эта записка — и не просто записка, а то, что Фёдор носил её с собой, — подтверждала то, что он боялся признать. Паранойя накинулась на государя с новой силой. Он знал, всегда знал, что вокруг него одни предатели. Но знать это о Фёдоре было больно. Государь не привык к таким ощущениям, он привык наказывать и карать, и тогда он велел позвать Малюту. Тот появился почти сразу, будто ждал за дверью. — Посмотри на это, — произнес Иван, не глядя на Скуратова, но протягивая ему записку. — Это ведь измена, государь, — сказал Малюта, прочитав ее, — что прикажешь делать? — Забери его… Фёдора, — приказал Иван, — Действуй быстро. Я хочу, чтобы он рассказал мне всё. Малюта удовлетворённо кивнул и скрылся за дверью. Иван остался один. Он смотрел на огонь в камине и не чувствовал ничего, кроме пустоты.

***

Федор не ожидал, что за ним придут. Когда в его покои вошли опричники вместе со Скуратовым, он сидел за столом и водил пером по бумаге, составляя список гостей на завтрашнем пиру. Увидев Малюту он сразу все понял и вскочил с места. Но Скуратов был быстрее — его кулак врезал со всей силы. Удар пришёлся в висок — резко, точно, без предупреждения. Фёдор не успел среагировать. Мир качнулся, погас, и он провалился в темноту. Он не знал, сколько прошло времени — минуты, часы. Очнулся он от холода. Он лежал совершенно голый, избитый, на куче вонючей соломы в промозглом подземелье. Всё тело болело, чувствовалось что его от души отметелили, пока он был без сознания. Кругом чадили факелы, давая рассеянный свет. Железо впивалось в запястья и лодыжки. Он дёрнулся — бесполезно. Кандалы держали крепко. Фёдор медленно приподнял голову. Малюта сидел напротив, спокойный, почти ленивый, как человек, который знает, что у него есть время. Он не торопился. Он просто ждал. Басманов догадывался, что сейчас произойдет, он прекрасно знал про методы Скуратова, и как тот ломает людей в своих застенках. То, что он ещё не на дыбе, значит ему предстоит нечто другое, может быть и похуже. — В чем дело, Малюта? — спросил он, стараясь быть спокойным, — Тебе царь за меня башку оторвёт, ты это понимаешь? Скуратов усмехнулся. — Ты теперь государственный преступник, Федь, это твоя башка скоро с плеч покатится. Он подошёл ближе и со своей гаденькой ухмылочкой наступил ему на руку, выворачивая так, что Федька зашипел от боли. — Велено тебя пытать, пока не расскажешь про всех заговорщиков. Только после пыток ты уже ни на что не годен будешь, Федь. А я ведь свое удовольствие тоже получить должен. Фёдор побелел. До него дошло что собирается сделать Малюта. Но он не закричал. Не выругался. Ругаться и умолять здесь было бесполезно. Он запрокинул голову и посмотрел в потолок. Там, в сером камне, была трещина — тонкая, извилистая, похожая на карту неведомой земли. Он посмотрел на неё и подумал: «Просто перетерпеть». Малюта шагнул ближе, но Фёдор не повернул головы. Он продолжал считать трещины, пока не услышал, как расстёгивается ремень. Тогда он закрыл глаза на мгновение — ровно настолько, чтобы сделать вдох. — Наконец-то, — бормотал Скуратов, стягивая штаны, — что, Федька, уже не такой борзый? Молчишь? Гордый значит? Ну ладно, я не гордый, я тебя и таким возьму… Малюта начал шарить по его телу своими ручищами, сжимая до синяков, в каждом движении было не просто желание — было утверждение власти. Федор вздрагивал от его прикосновений, но не позволял себе закрыть глаза. Если закрыть — станет хуже. Нужно смотреть. Нужно считать. Одна трещина. Вторая. Третья. Малюта тяжело дышал, нависая над ним, и Фёдор чувствовал его запах — пот, железо, старую кровь. Он хотел отключиться, но не мог. Приходилось оставаться здесь. Малюта без подготовки вошёл в него — грубо, болезненно, сухо, до упора. Он не искал удовольствия в его теле. Он искал его во власти над ним. В том, как Фёдор сжимается от боли. В том, как его дыхание сбивается. Как выгибается его тело и судорожно сжимаются кулаки. Как из прикушенной губы яркой струйкой течет кровь. Кстати, кровь была и прекрасной смазкой, так что Малюте все нравилось. Кроме того, что он молчит. — Ну давай, Федька, — бормотал Малюта, тяжело дыша. — Покричи. Попроси. Я люблю, когда просят. Он долго возился над ним, пыхтел, вбиваясь без всякой жалости, но наконец судорога прошла по его телу и Федор понял что все закончилось. Малюта поднялся, застегнул штаны и бросил на него короткий взгляд, слегка удивленный. Фёдор лежал неподвижно, глядя в потолок. Длинные волосы разметались, на губах была кровь, он прикусил язык, когда старался не закричать. По всему телу разбросаны синяки, кровоподтёки и отметки малютиных зубов. Кровь натекала и на солому снизу. Сейчас он мало напоминал живого человека, бойкого и бодрого царёва любимца. Но когда Малюта уже повернулся, чтобы уйти, он услышал тихий, хриплый голос: — Натешился, гад? Малюта замер. Обернулся. Васильковые глаза Федора ожили. — Я ещё отомщу. Пауза. Тишина. На миг Скуратов ощутил что-то похожее на страх. Не перед Фёдором, он был уже фактически покойник. Перед тем, что царь мог узнать — и не простить. А потом Малюта рассмеялся, вернее коротко хохотнул, словно лаял. — На том свете отмстишь, — насмешливо сказал он, — только не так скоро, Федя, не так скоро. Я с тобой ещё не закончил. Федор посмотрел на него своим васильковым взглядом и внезапно улыбнулся. Улыбка была вымученной, кровавой, но все же. Малюта никогда не признался бы в этом даже самому себе, но от нее у него по спине пробежал холодок. Он вышел, захлопнув железную дверь. Фёдор остался один. Даже малейшее движение отзывалось болью в теле. Его кулаки продолжали судорожно сжиматься, так что из-под ногтей уже сочилась кровь. Тогда он снова стал рассматривать потолок. Извилистую трещину, которая теперь казалась картой пути, который ему предстоит.