Между гудками

Когда он оказался у массивной двери многоквартирного дома, то проигнорировал любые здравые доводы. Ему нужно было увидеть Шарля. Живого либо мёртвого. Его рука крепко сжала ручку, прежде чем со всей силы дёрнуть её. Магнит, удерживающий дверь в запертом состоянии, оказался не настолько мощным, как он думал. С громким лязгом металла дверь открылась, и Макс, не медля, вошёл внутрь. Его разум игнорировал боль в ногах. Он прошёл слишком много, чтобы какая-то уродливая лестница позволила ему сдаться. Макс не включал фонарик: ему было вполне достаточно света, который шёл из высоких окон. Тратить единственный фонарь было бы неразумно в ситуации дефицита. В подъезде было тихо, но одновременно с этим ужасная вонь разложения, сочившаяся из чужих квартир, заставляла Ферстаппена заткнуть нос, чтобы выдержать давление рвотного рефлекса. Белоснежная плитка казалась серой, уже не такой домашней, какой её помнил Макс, когда поднимался к Шарлю в гости. Он бы с радостью воспользовался лифтом сейчас, но отсутствие электричества играло с ним злую шутку. — Давай, Макс, ещё немно-... — он прервал себя, услышав странный звук сверху. Ферстаппен сжал зубы, остановился и достал из рюкзака фонарь, уже приготовившись к встрече с одним из уродов. По дороге сюда он уже успел встретить нескольких мертвецов, но Максу повезло тихо избежать прямой встречи. Сейчас же выбора не было. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, прежде чем начать всё более уверенно подниматься вверх. Чем ближе он был, тем сильнее становилась вонь. Нос Макса жгло от этого отвратительного смрада; ему казалось, что если он подойдёт ближе, то просто упадёт в обморок от отравленного гнилью воздуха. Отогнав тревожные мысли и кричащий инстинкт самосохранения, Макс продолжил путь. Когда он поднялся на лестничную клетку, то заметил существо стоящее там. Это нечто едва держалось на ногах. Оно было иссохшим, а по телу были видны липкие следы смешанных жидкостей и крови. От рубашки остались редкие клочки ткани, висящие на худощавом теле. Это было отвратительное зрелище, а ещё отвратительнее было, когда мёртвое существо повернуло свою голову к нему, пытаясь вдохнуть запах. Челюсть была вывернута под неправильным углом, с неё стекали ниточки слюны, смешанные с кровью. От этого зрелища Макс дёрнулся всем телом. Глаза мертвеца были мутными, запавшими внутрь. Белок был грязного, коричнево-жёлтого оттенка, будто там скопился старый гной. Когда оно двинулось на него, поднимая изломанные, вывернутые руки, желая прикоснуться к живой плоти и поскорее разорвать её, Макс сделал выпад ногой, после чего существо с ужасным хрустом отлетело назад, словно тряпичная марионетка, опустившись на пол. Даже несмотря на удар и очевидное усугубление уже существующих травм, оно поползло на него с неудержимым голодом. Макс занес над головой фонарь, позволяя твари подойти как можно ближе, прежде чем резко опустить руку. Череп существа проломился под силой удара. Плоть брызнула чем-то темным, напоминающим кровь, запачкав Макса, прежде чем мертвец полностью рухнул на кафельный пол в безжизненной позе. Макс с отвращением бросил взгляд на испачканную ткань, а затем на труп. Что-то в этом уроде сильно смущало его. Но стоять и гадать было некогда: он переступил через уже окончательно мёртвое тело, чтобы начать подниматься выше. В тот момент, когда Макс добрался до двери Шарля, в его мыслях уже скопились сомнения. А что, если Шарля уже нет? Что, если от Шарля осталась одна изувеченная оболочка? Или хуже: то, что он убил, и являлось самим Шарлем. Заметив закрытую дверь, он немного успокоился, но напряжение душило, как и раньше. Его рука сначала дёрнула ручку, а затем, не стесняясь, начала тарабанить в дверь, ожидая, когда её откроют. В это время Шарль, сидевший за кухонным столом и глядевший на свои первые записи, пытался понять: излагать ли то, что произошло, дальше? Звук ручки, а затем грубые удары по двери заставили его подпрыгнуть и выронить ручку от испуга. Это был тот страшный человек? Или... Его удары были слишком сильными. То исхудалое, уродливое существо не смогло бы стучать так сильно и часто, даже если бы навалилось всем телом. Вскочив из-за стола, он ринулся к двери, первым делом проверяя глазок. Кажется, в душе он молился, чтобы это был никто иной, как Макс. Увидев знакомые очертания лица, он от счастья чуть не выдернул ручку, в спешке открывая все замки, на которые закрылся после нападения. Распахнув дверь, он едва ли не ринулся в объятия, но вовремя заметил пятна и болезненную худобу. Бледное лицо, тёмные мешки под глазами — всё это очевидно указывало на его состояние. Видя это, Шарль инстинктивно сделал большой шаг назад, потянувшись к дверной ручке, чтобы захлопнуть её, но Макс вовремя оттолкнул его от двери, войдя внутрь и, не церемонясь, захлопнув её. Теперь они были вдвоём. И ни Макс, ни Шарль не произносили ни слова. Некогда глубокий синий цвет его глаз, напоминавший Шарлю атлантические воды, сильно побледнел, стал тусклее. Макс смотрел на него с нечитаемым выражением лица, не произнося ни слова. Сам Ферстаппен оценивал его состояние. Ранен ли? Голоден? Устал? Всё это было важно. Ему было плевать на свой внешний вид — не тогда, когда он наконец добрался. Обоим казалось, что прошло куча времени, пока в конце концов от Шарля не раздался тихий шмыг. Он не сдержался и отвел взгляд, сразу начав вытирать лицо руками, пытаясь успокоить внезапный наплыв эмоций. Заметив это, Макс замялся. Ему было тяжело реагировать на чужие слёзы: это было похоже на внутренний ступор, не дававший ему проронить ни одного утешительного слова. В конце концов тот поджал губы и неохотно дёрнул мужчину к себе. Пока тот давал себе волю выплакаться, Ферстаппен стоял как столб, чувствуя очевидную скованность в объятиях, но не отталкивая. Он знал, что Шарлю это нужно, но дискомфорт не становился меньше от этой мысли. Леклер проплакал так несколько минут, всё время цепляясь за то небольшое, но живое, что у него было. Иногда пытался что-то сказать, но слова просто не вязались между собой, превращая всё в кашу из всхлипов, шмыгов и тихого, искажённого рыданиями бормотания. Когда звуки от его друга стали утихать, Макс не спешил отрываться. Возможно, ему не хотелось этого контакта, но он понимал, что лучше дождаться момента, когда Шарль сам создаст дистанцию. Проглотив тот ком в горле, который у него был, тот, не глядя, бросил: — Всё? От такого короткого и, казалось бы, грубого вопроса Шарль замер. Его сознание внезапно осознало весь стыд и абсурдность ситуации, когда он вцепился в Макса, как маленький мальчик, рыдая навзрыд. Так же внезапно, как и вопрос Макса, Шарль сделал шаг назад, возвращая себе спокойное поведение — если так можно было назвать покрасневшие глаза и слипшиеся от слёз ресницы. Шарль только кивнул, в последний раз вытирая лицо. Он не прекращал шмыгать, чувствуя всю неловкость ситуации. Впервые за всё время конца света Шарлю захотелось провалиться под землю из-за человеческого стыда.