Сталь куётся в огне

      Ливень, обрушившийся на плато Светлой короны, сплошной серой стеной отсекал скалы от остального мира. Грязные, пенные ручьи с шумом неслись по колее, смывая с выветренной породы густую тёмную кровь хиличурлов и утягивая её багровыми шлейфами вниз, к самому краю обрыва.              Потоки ледяной воды нещадно хлестали по лицу, пока офицер упрямо пробивался вперёд по размытому склону, тяжело, с нажимом втыкая острие копья в скользкую глину. Каждый шаг давался с трудом — синее сукно разорванного мундира намокло, утяжелилось и неприятно липло к телу, а глубокие порезы горели от въедливой дождевой влаги. Штормовой ветер яростно рвал полы плаща и швырял в глаза пелену брызг, от которой невозможно укрыться.              Лоэн хрипло дышал, сквозь зубы втягивая сырой воздух. Древко оружия мелко вибрировало, когда вице-капитан всем весом наваливался на него, силой заставляя израненные ноги перешагивать через валуны каньона, но в какой-то момент силы окончательно иссякли. Офицер накрыл набалдашник копья обеими ладонями, опустил плечи и медленно запрокинул голову кверху.              Он неотрывно смотрел на беспросветное, налившееся свинцом небо, подставляя измученное лицо под секущие капли. Ливень заливал глаза и тёк по подбородку, смывая багровый подтёк крови у уголка рта, но офицер оставался неподвижен — мысли, от которых он так отчаянно пытался сбежать, всё-таки настигли его, окончательно лишая покоя.              Мысль о Джинн мелькнула на периферии сознания и растаяла, не оставив после себя даже тени беспокойства. На Действующего магистра с её идеализированными законами и парадными отчётами Ордена ему было откровенно плевать — вице-капитан прекрасно знал, что без труда составит безупречный рапорт, закроет дело парой выверенных тактических формулировок и навсегда похоронит случившееся в пыли архивов. Чужая реакция его не заботила. Куда сильнее его гордость прижимало к земле осознание того, чьё именно доверие он только что поставил под удар.              Варка. Человек, который когда-то разглядел в нём потенциал, сделал своей правой рукой и приблизил к верховному командованию. Великий магистр превыше всего ценил абсолютную эмоциональную отстранённость и умение действовать с холодной головой в любых обстоятельствах, но теперь, посреди размытой дороги, Лоэн отчетливо понимал, что совершил непростительную ошибку. Он позволил девчонке полностью выбить себя из колеи. Её слова попали в цель, и офицер, всегда гордившийся своим безупречным самообладанием, опустился до импульсивной, грязной расправы на краю обрыва, попросту избавившись от раздражителя.              До этого мгновения он убеждал себя, что новобранец всего лишь заслужила свой финал, но непогода словно смыла с него остатки высокомерия. Лоэн не справился с ситуацией.              Разгоревшийся в мыслях шторм оборвался мгновенно, когда сквозь плотный гул падающей воды и завывание ветра из самого провала донёсся надрывный, испуганный человеческий крик. Лоэн резко повернул голову, вглядываясь в серую дымку — истошный, срывающийся на чистую панику голос звал на помощь откуда-то со дна ущелья:              — Эй! Помогите кто-нибудь! Тут человек разбился! Ох, Архонты, она еле дышит!              Идеальное оправдание рассыпалось в прах, ведь на самом дне каньона обнаружился свидетель, умудрившийся наткнуться на тело выжившей девушки среди острых валунов. Что этот несчастный вообще здесь забыл?              Лоэн перехватил копьё, собирая остатки воли в кулак, и на ходу меняя планы бросился к узкому каменистому спуску, где к отчаянным крикам уже примешивалось зловещее, леденящее душу хохотание магов Бездны, выуживающих свою добычу из тумана. Он стремительно сбегал по узкой тропе, отчаянно скользя на размытых ливнем уступах, пока камни градом летели из-под его подошв в тёмный провал. Истерзанное тело горело, а многочисленные раны при каждом резком рывке отзывались режущей болью, но вице-капитан упорно пробивался вперёд.              Офицер ворвался в пелену ущелья, где возле брошенной деревянной телеги двое противников уже заносили мерцающие посохи над неподвижной Ирис и вжавшимся в доски телеги перепуганным мужчиной. Не давая врагам опомниться, Лоэн с ходу пошёл в яростную лобовую атаку. Первому монстру он мощным, точным выпадом пробил ледяной щит — стальной наконечник оружия с треском расколол магический кокон, отбросив визжащую тварь на острые камни. Второй противник попытался перехватить инициативу, выставив перед собой оружие, но капитан наотмашь перерубил вражеский выпад, и сильный встречный удар снёс порождение бездны, опрокинув его в грязные потоки. Потеряв магический заслон, испуганные маги поспешили раствориться в воздухе, а офицер тяжело перевёл дыхание, едва удерживаясь на ногах, пока вокруг него медленно оседали серые остатки развеянного колдовства.              Опустив копьё, Лоэн сделал несколько тяжёлых шагов к распластанному телу девушки, которая в блёклом свете грозового дня казалась пугающе маленькой и беззащитной. Намокшая, разорванная куртка облепила хрупкий силуэт, обнажая неестественные, жуткие изгибы покалеченных конечностей. Правое бедро было глубоко рассечено, и яростные потоки вымывали из глубокого пореза алую кровь, смешивая её с грязной жижей под валунами.              Голова Ирис покоилась на мокрой породе под странным, неестественным углом. Губы посинели от подступающего холода, кожа отливала мёртвенной бледностью, а дыхание было настолько редким и поверхностным, что грудь под промокшей тканью едва заметно вздымалась лишь раз в несколько секунд. По раненому лицу непрерывно текли струи дождя, смывая копоть недавнего боя. Офицеру на долю секунды показалось, что эта сломанная игрушка больше никогда не откроет глаза.              Торговец, всё ещё дрожавший у борта, наконец заставил себя отлепиться от деревянных досок. Он уставился на вице-капитана дикими, полными ужаса глазами, переводя взгляд со стального наконечника оружия на офицерскую форму, а затем снова косясь на неподвижную девушку.              — Господин рыцарь… — хрипло, сорванным от паники голосом выдавил мужчина, указывая трясущимся пальцем на камни. — Я ехал, а тут она… Что это с ней?              Лоэн проигнорировал расспросы, даже не повернув головы. Стоя над телом кадета, он хмуро бросил через плечо замершему в ступоре мужчине:              — Вести можешь? Нужно в город.              Торговец быстро закивал, мгновенно уловив приказной тон военного. Он бросился к телеге, отшвыривая в сторону пустые ящики, мешки и прочий путевой хлам, чтобы освободить место на соломе. Как только с этим было покончено, Лоэн наклонился к Ирис. Просунув руки под её спину и колени, он медленно выпрямился. Каждое движение отзывалось во всём измученном теле новой порцией режущей боли, но челюсти офицера слегка расслабились — девушка оказалась пугающе лёгкой.              Вице-капитан донёс её до повозки и осторожно опустил на солому, стараясь не сместить сломанные кости. Мужчина тут же укутал Ирис своим плотным шерстяным плащом до самого подбородка, уберегая от пронизывающего ледяного ветра. Тяжело перемахнув через борт, Лоэн сел на дно рядом с ней, вытянул уставшие ноги и обессиленно привалился спиной к деревянной стенке. Телегу резко тряхнуло, колёса со стуком покатились по валунам, и они наконец двинулись в сторону Мондштадта.              Колёса тяжело увязали в грязном месиве тропы, а скрип мокрых деревянных осей давил на слух, сливаясь с монотонным перестуком копыт. Лоэн сидел неподвижно, откинув голову на холодный край обшивки. Свинцовая усталость стягивала мышцы, но разум продолжал лихорадочно крутить одну и ту же мысль — его безупречный, до секунды просчитанный план рухнул. Тот идеальный сценарий, в котором он возвращается один и докладывает Джинн о трагической гибели кадета от рук магов Бездны, разлетелся в щепки в мгновение, когда на дне ущелья обнаружился проклятый свидетель. Офицер злился на это стечение обстоятельств, злился на то, что вместо спокойного рапорта ему приходится сидеть на мокрой соломе рядом с девчонкой, которую он сам же туда и сбросил, и везти этот очевидный, едва дышащий компромат прямо к воротам города.              Транспорт резко подбросило на скрытом под лужей камне, и намокшая шерстяная ткань накидки съехала с плеч девушки. В зыбком, слабом полумраке, едва пробивавшемся сквозь дождевые струи, кожа пострадавшей отливала пугающей серостью. Лоэн медленно наклонился вперед, опершись локтями о колени, и неотрывно уставился на её застывший профиль. Внутри него ворочалось мрачное недоверие: он ведь видел её падение, он был уверен, что скалы не оставляют шансов. Ему захотелось коснуться её, проверить, реальна ли она вообще или это просто бред, вызванный его собственными ранениями.              Офицер медленно протянул руку. Его пальцы, испачканные в подсохшей чужой крови, зависли в паре сантиметров от лица Ирис. Едва дыша, он осторожно коснулся девичьей кожи и замер — она оказалась ледяной, влажной от дождевых капель. Плавным, непривычно мягким движением Лоэн поддел прилипшую тёмную прядь волос. Он вёл ладонь не спеша, чувствуя рельеф старого шрама, и бережно заправил намокший локон за её ухо, полностью открывая измученное лицо. В этот затянувшийся миг, пока его рука скользила по ней, капитан поймал себя на новой мысли: он впервые видел кадета такой. Без своей упрямой спеси, в редких сполохах грозы, она казалась просто беззащитной молодой девушкой. Эта чужеродная доля нежности к той, кого он сам обрёк на смерть, окончательно завела его рассудок в тупик.              В эту секунду веки дрогнули. Ирис на мгновение приоткрыла глаза, и её мутный, расфокусированный взгляд остановился на мужчине. По бледным щекам, смывая грязные разводы, беззвучно покатились крупные слёзы от невыносимой физической боли, после чего она тут же снова забылась, глубоко проваливаясь в беспамятство.              Лоэна словно ударило током. Он резко отдернул руку, выпрямился и сжал ладонь в кулак, пряча пальцы в складках плаща. Его раздражало, что он добровольно полез к ней, проявил минутную слабость и нарушил привычную дистанцию. Но, как бы он ни пытался вымести из головы это замешательство, кожа всё ещё отчётливо ощущала могильный холод.              Повозка преодолела последний размытый подъём, и впереди, сквозь плотную стену ливня, проступили массивные очертания главных ворот. Ночной Мондштадт казался вымершим, окутанным ледяной сыростью. Двое стражников в промокших накидках жались к каменным нишам у въезда, но стоило колёсам загрохотать по мостовой, как они подобрались, поднимая фонари. Тёплый жёлтый свет скользнул по фигуре перепуганного торговца, а затем высветил изнутри деревянную повозку: разорванную синюю ткань мундира вице-капитана и неподвижный силуэт на соломе, укрытый шерстяным плащом.              Один из караульных дёрнулся было вперед, собираясь задать вопросы, но Лоэн на ходу перехватил его взгляд. Блёкло-алые глаза офицера, казалось, светились из-под намокшей чёлки леденящим, парализующим отчуждением. Он не произнёс ни слова, лишь едва заметно, жёстко качнул головой, приказывая им оставаться на месте. Рыцари замерли, покорно отступая назад в тень каменных арок. Телегу сильно тряхнуло на стыке плит, и она покатилась дальше по пустым, залитым водой переулкам, направляясь прямиком к верхнему ярусу — туда, где над городом возвышался массивный силуэт собора. Грохот колес растворился в темноте улиц, обрывая эту бесконечную ночь.              

***

             В лазаретном крыле собора пахло жжёными горькими травами, церковным воском и подвальной сыростью, от которой веяло неизбежным тленом. Лоэн неподвижно сидел на краю жёсткой кушетки, безучастно уставившись в глухую каменную стену перед собой, пока пожилая монахиня аккуратно разрезала стальными ножницами остатки его разорванного синего мундира. Промокшее, отяжелевшее сукно намертво присохло к краям глубоких рваных порезов. Когда женщина принялась медленно отделять окровавленную ткань от открытых, воспалившихся ран, вице-капитан лишь сильнее сжал челюсти, так что на скулах заходили желваки, но не издал ни единого звука. Тяжёлые лоскуты некогда безупречной форменной одежды один за другим с глухим влажным стуком падали на холодные плиты, обнажая его истерзанную грудь и широкие плечи. В полумраке госпитальной палаты обнажённая кожа офицера казалась пугающе мертвенной, резко контрастируя с багровыми, ещё сочащимися следами недавнего безжалостного сражения.              На плечах чётко проступили глубокие, рваные следы от тяжёлых тесаков, уродливо перемешавшиеся с тёмными, обугленными чужеродной магией Бездны ожогами. Лекарственные настойки нещадно жгли обнажённую плоть, но Лоэн обречённо терпел эти прикосновения без единого движения, ловя нагим торсом мимолётную прохладу госпитального воздуха, которая хоть немного унимала невыносимый внутренний жар. Крупные, блестящие капли пота медленно катились по его бледному лбу от действия едкого антисептика, пока сестра молча очищала грудь офицера от налипшей дорожной грязи и корок запёкшейся крови. Однако разрывающая физическая боль сейчас беспокоила его меньше всего.              — Вам нужен покой, вице-капитан, — негромко, но строго проговорила женщина, туго затягивая чистые льняные бинты на его глубоко рассечённом левом плече. — Вы потеряли много крови, а сила Бездны до сих пор травит живые ткани. Мы обработали всё, что было в наших силах, но вам лучше не двигаться в ближайшие дни.              Стоило тяжёлой дубовой двери захлопнуться за лекарем, как Лоэн, превозмогая слабость, поднялся с кушетки. Офицер накинул на плечи сухую госпитальную рубаху, которая тут же неприятно заскользила по свежим льняным повязкам, и, держась ладонью за ледяную каменную кладку, двинулся по прохладному коридору собора. Каждый шаг отзывался режущей вспышкой в бедре, но вице-капитан упорно шёл вперёд, ведомый желанием увидеть последствия ночного кошмара собственными глазами.              В сумраке, пробивавшемся сквозь узкое стрельчатое окно, кадет казалась не просто хрупкой — она выглядела изуродованным, наспех собранным анатомическим манекеном под ворохом белых больничных простыней. Её голова неподвижно покоилась на жёстком деревянном изголовье, намертво зажатая тисками кожаных валиков и стянутая грубыми брезентовыми ремнями. Эти путы удерживали её череп так, словно при малейшем наклоне раздробленные шейные позвонки могли окончательно разлететься в труху. Шею намертво сковал глухой воротник-каркас; жёсткие швы въедались прямо в подбородок, неестественно задирая бледное лицо кверху, из-за чего Лоэну казалось, будто перед ним натянута струна, готовая лопнуть от малейшего вздоха.              На бескровной, почти прозрачной коже, лишённой жизни, проступали страшные следы пережитой ночи. Под закрытыми веками залегли глубокие углистые тени, а на висках бурели уродливые, налитые чернотой кровоподтёки от ударов о камни. Из-под марли на её лбу просачивалась желтоватая сукровица, смешиваясь со стойким, приторно-сладким запахом лекарств и едкого больничного антисептика. Разглядывая изломанные черты её лица, Лоэн чувствовал, как внутри него разгорается ярость на самого себя. Это была не просто импульсивная расправа. Он превратил человека в груду перебитых костей, и теперь этот кошмар лежал прямо перед ним, безмолвно отсчитывая секунды до неминуемой катастрофы.              Лоэн сидел неподвижно, затылком подпирая холодную каменную кладку. Это томительное, вязкое ожидание растянулось на несколько бесконечных дней. Офицер почти безвылазно дежурил у постели, превозмогая собственную нарастающую слабость, и неотрывно сканировал лицо кадета, над которой мерно, с сухим щёлканьем отсчитывали секунды капли лекарственных настоек из подвешенных стеклянных сосудов. В сырой тишине комнаты его неотступно преследовало удушающее неведение. Вся его безупречная, годами выстраиваемая репутация в Ордене теперь целиком зависела от того, очнётся ли этот новобранец вообще. Вице-капитан не сомневался, что Ирис сдаст его Джинн в ту же секунду, как вернётся в сознание, и эта неизвестность выжигала его изнутри сильнее, чем глубокие порезы. Ему оставалось только обречённо караулить чужое редкое дыхание в лазарете, ожидая, когда эта ментальная бомба наконец взорвётся и похоронит под обломками всю его жизнь.              На исходе вторых суток ливень за окнами собора наконец утих, оставив после себя лишь мерные, тяжёлые шлепки капель по каменным карнизам лазаретного крыла. В палате становилось душно; воздух, насквозь пропитанный горьким запахом мазей, казалось, застыл вместе с этой изнуряющей тишиной. Лоэн не шевелился, хотя его плечо под госпитальной тканью давно онемело, а повязки стягивали изрезанную кожу. Он сидел в углу, прижавшись затылком к стене, и неотрывно смотрел на неподвижный силуэт на койке.              В этой душной комнате его хвалёная холодная логика, спасавшая его в десятках грязных политических интриг Ордена, окончательно дала трещину. Офицер смотрел на собственные ладони, всё ещё хранившие фантомное ощущение могильного холода её кожи, и чувствовал накатывающую, глухую ярость. Это было за гранью его понимания. Несколько дней назад он хладнокровно, без секундного колебания столкнул девчонку в бездну, как обычный мешающий фактор. А той же ночью, в грязной повозке, он же бережно, почти благоговейно убирал мокрые волосы с её разбитого лица. Эта непростительная, чужеродная сентиментальность к собственному недобитому трупу казалась Лоэну изощренным безумием. Он злился не на стечение обстоятельств, а на то, что эта сломанная им же игрушка умудрилась нащупать в его броне единственную уязвимость.              Самый простой тактический выход лежал на поверхности, прямо здесь, в шаге от него, на прикроватном столике лазарета. Достаточно было подсыпать пару капель концентрированной настойки туманного цветка в её капельницу — и Ирис тихо, без лишнего шума скончалась бы от остановки сердца прямо во сне, списанной врачами на последствия тяжёлых травм. Никаких свидетелей, никаких рапортов и трибуналов, полная ликвидация компромата. Лоэн неотрывно смотрел на её бледную шею и понимал, что этот прагматичный, грязный сценарий решит все его проблемы за одну секунду. Но его ладонь, лежавшая на колене, даже не шевельнулась в сторону склянок. Офицер с трудом сдержал брезгливую усмешку над самим собой. Он, всегда действовавший безжалостно и доводивший зачистки до конца, сейчас упёрся в стену собственного необъяснимого, дикого желания не доламывать эту вещь.              Размышления оборвало едва заметное, судорожное движение на койке. Тонкие пальцы Ирис коротко дёрнулись, слепо сжимая край простыни, а следом из глубины её груди вырвался тихий, гортанный хрип — задушенный, полный муки стон от вернувшейся физической боли, мгновенно разрезавший звенящую тишину палаты. Кадет не открыла глаз, её лицо по-прежнему оставалось неподвижной бескровной маской, но участившееся, рваное и тяжёлое дыхание, от которого слабо вздрогнули натянутые госпитальные ремни, безошибочно выдало возвращение сознания.              Офицер медленно поднялся со стула. Превозмогая свинцовую слабость в теле и резкую боль в бедре, он осторожно придержал ладонью израненное плечо, стараясь не нарушить натяжение свежих повязок. Лоэн не проронил ни слова. Он бесшумно пересёк комнату, потянул на себя массивную дубовую ручку и выскользнул в прохладную пустоту коридора. Остановившись у порога, вице-капитан громким, сухим окриком подозвал дежурных лекарей собора. Его голос хлёстким эхом разнёсся по погружённым в полумрак каменным сводам лазаретного крыла, давая монахиням знак, что пострадавшая наконец очнулась.              Врачи торопливо зашли в палату, на ходу шурша накрахмаленным сукном одеяний. В сырой тишине лазарета сразу поднялась суета, наполнившая комнату приглушёнными женскими голосами и мерным, тревожным перестуком стеклянных склянок. Несколько сестёр собора мгновенно окружили койку, деловито проверяя плотность брезентовых ремней на груди кадета и меняя подвешенные сосуды с настойками.              Лоэн не стал привлекать к себе внимания целителей. Офицер бесшумно сделал несколько шагов вглубь помещения, проходя вдоль постели и останавливаясь у самого изножья койки Ирис. Здесь, у массивного каменного выступа стены, густая тень полностью скрывала его фигуру. Привалившись здоровым боком к холодной кладке и хмуро скрестив руки на груди, вице-капитан застыл безмолвным изваянием.              Ирис открыла глаза в самый разгар этой безликой монастырской неразберихи. Веки поднялись тяжело, преодолевая яростное, мучительное сопротивление изломанного тела, и в первую секунду она ничего не увидела, ослеплённая блёклым, тусклым лучом света из узкого окна. Кадет лежала абсолютно неподвижно, скованная крепкой хваткой воротника-каркаса, но её туманный взор медленно, с видимым физическим трудом начал перемещаться по незнакомому, пропитанному сыростью помещению. Она безучастно скользила глазами по серому каменному своду, по тёмным, шуршащим накидкам суетящихся над ней сестер, пока траектория этого слепого, расфокусированного осмотра резко не оборвалась. Там, у самого изножья койки, в густой, хищной тени углового выступа стены, её блуждающий взгляд наткнулся на застывшую фигуру вице-капитана.              Лоэн замер, перестав дышать, словно это могло сделать его невидимым. Ирис уставилась прямо на него — неотрывно, пугающе осознанно, сквозь плотную пелену возвращающейся адской боли. Этот немой, леденящий контакт в один миг уничтожил два дня его томительного, изнуряющего ожидания. Офицер чувствовал, как в голове раздался резкий, тонкий ультразвуковой звон, полностью отсекший приглушённый шёпот настоятельниц и далёкий, монотонный стук капель за окном. Весь мир вокруг сузился до этой единственной точки — до обвиняющего, измученного взора кадета, который буквально пригвоздил его к каменным плитам пола. В груди мужчины, привыкшего к бешеному ритму бесконечных пограничных сражений, сердце впервые в жизни совершило пугающий сбой и пропустило удар. Если бы он просто хладнокровно довёл дело до конца и удостоверился в её смерти, добил её там, внизу, скалы подарили бы девушке быструю, честную смерть. Ей сейчас было бы неизмеримо легче. Она бы не мучилась на этих мокрых простынях. Лоэн смотрел на её бледное лицо и понимал, что вся эта затянувшаяся, страшная пытка — целиком его вина, результат его собственной непростительной слабости, которую он так и не смог в себе подавить.       Стоило их взглядам скреститься, как он бесшумно отлепился от стены. Офицер развернулся и тихо удалился из палаты, скрывшись в прохладном проёме коридора ещё до того, как они успели закончить свои манипуляции.              Сестра собора наклонилась прямо к бледному лицу Ирис, негромко и ласково спросив:              — Ирис, ты слышишь меня?              Кадет попыталась разомкнуть сухие, покрывшиеся коркой губы. Она судорожно втянула воздух, отчаянно силясь извлечь из пересохшего горла хотя бы членораздельный звук, но вместо слов из груди вырвался лишь едва слышный, жалкий сип. Адская, режущая вспышка боли мгновенно пронзила позвоночник от малейшего напряжения, заставляя испуганно замереть. Инстинктивно девушка попыталась утвердительно кивнуть, но монахиня тут же мягко, но непреклонно прижала теплую ладонь к её лбу, пресекая это мимолётное движение.              — Нет, даже не вздумай, — строго прошептала целительница, предостерегающе качая головой. — Говорить нельзя. Кивать тоже категорически запрещено. Тебе вообще не дозволено шевелить шеей, просто лежи неподвижно.              Ирис медленно опустила и снова подняла отяжелевшие веки, покорно подчиняясь жёсткому требованию. Женщина аккуратно убрала пальцы от её лба, но отходить от постели не спешила. Она наклонилась ещё ближе, внимательно всматриваясь в изнемождённые, бескровные черты лица пострадавшей, и осторожно перехватила её тонкое запястье, чутко перепроверяя прерывистый ритм пульса после перенесённого приступа муки.              — А теперь послушай меня внимательно, — тихо, с глубоким сочувствием продолжила врач, бережно поправляя край шерстяной накидки на её груди. — Чувствуешь ли ты свои ноги? Попробуй слегка пошевелить пальцами на правой ступне. Получается? Ощущаешь тепло? А левую руку? Боль под ребрами сильная, дышать тяжело? Ты просто моргай мне в ответ: один раз — если чувствуешь отклик, два раза — если совсем ничего не ощущаешь. Мне необходимо знать, насколько сильно повреждено тело.              Ирис застыла, затаив дыхание и испуганно прислушиваясь к собственным онемевшим конечностям. Сквозь общий, разрывающий кости жар она уловила едва заметный, слабый импульс в пальцах ног и послушно опустила веки один-единственный раз. Монахиня удовлетворённо, с явным облегчением вздохнула и ласково погладила её по здоровому плечу.              — Слава Барбатосу, спинной мозг не задет, — прошептала женщина, выпрямляясь в полный рост. — Кости срастутся, Ирис, ты молодая, твой организм справится. Сейчас я пущу по капле сильную успокоительную настойку, чтобы ты могла поспать. Отдыхай. Мы будем заглядывать к тебе каждый час.              Лекарь аккуратно повернула бронзовый вентиль у стеклянного сосуда, настраивая мерный ритм падающих капель, после чего собрала с деревянного стола пустые флаконы. Она дала знак остальным сёстрам убрать окровавленные материалы, и весь медицинский персонал наконец направился к выходу. Тяжёлая дубовая створка негромко скрипнула, глухо захлопнувшись за ними.              Тяжёлая тишина лазарета, наступившая после ухода врачей, казалась почти осязаемой. Ирис лежала неподвижно, уставившись в выбеленный каменный свод палаты, пока по её венам медленно растекался холодный успокоительный раствор. Физический жар в шее и рёбрах постепенно тупел, превращаясь в плотную тяжесть, но разум упрямо цеплялся за остатки контроля. Она отчаянно пыталась собрать воедино осколки памяти, восстановить ту безумную цепочку событий, которая привела её на эту госпитальную койку. Но мысли путались, превращая суровые факты в зыбкий, обрывочный бред.              Ирис едва, на грани подсознания вспомнила его блёкло-алые глаза и осторожное, непривычно мягкое прикосновение к своей щеке, убирающее мокрый локон за ухо. Но именно от этого внутри неё, вопреки сковывающей слабости, поднималась холодная злость. Ей было невыносимо осознавать, что из-за этого человека она теперь вот такая — неподвижная, стянутая ремнями, лишённая возможности даже шевельнуть головой.              Действие настойки нарастало, безжалостно затапливая сознание вязким, тягучим сном. Окружающие звуки начали отдаляться, превращаясь в монотонный, глухой гул. Ирис изо всех сил пыталась удержать ускользающую нить рассудка. Ей хотелось вспомнить, понять, зачем вице-капитан вообще стоял здесь, у самого изножья койки, и почему смотрел на неё этим леденящим взглядом, но лекарства окончательно сломили её последнее сопротивление.              Веки налились свинцом и медленно опустились. Под действием сильного седативного раствора кадет окончательно отключилась, снова погружаясь в спасительное тёмное беспамятство.              Лоэн сидел на краю своей госпитальной койки, уперевшись локтями в колени и равнодушно разглядывая свежие повязки на предплечье. Отрезвлённый застывшим видом кадета под ремнями фиксаторов, вице-капитан безуспешно пытался вернуть себе привычную эмоциональную броню, но мысли упрямо возвращались за стену, к её постели. Он думал о ней, и внутри него росло исключительно тяжёлое, мрачное непонимание самого себя.              Какая же она сейчас жалкая. Лоэн криво усмехнулся, вспоминая, как этот новобранец ещё несколько дней назад самонадеянно пыталась качать права на аванпосте. И к чему это привело? Теперь девчонка лежит через стену от него как изуродованная кукла, запертая в кожаном ошейнике и не способная издать даже внятного звука. Офицер до треска в суставах сжал ладони, чувствуя, как его тактический прагматизм полностью капитулирует перед этой картиной. Он ведь сам зашёл слишком далеко. Если Ирис откроет рот, его репутации конец, и он не сможет это исправить — оправдания его поступку не было. Но сильнее страха перед трибуналом Лоэна мучил другой вопрос, на который у него не находилось ответов.              Офицер медленно поднялся, превозмогая режущую боль в бедре, и подошёл к узкому окну, за которым занимался блёклый рассвет. Не злило даже то, что пришлось безвылазно провести двое суток у чужой кровати, карауля слабое дыхание. Пугало и по-настоящему терзало другое: Лоэна туда тянуло. Тот жест в телеге, дежурство в полумраке угла — всё это шло наперекор годами выстраиваемому хладнокровию. Вице-капитан не понимал, почему судьба покалеченной девчонки внезапно стала волновать его сильнее, чем собственный рапорт. Он чувствовал, что застрял в лазаретном крыле, не в силах разорвать странную, опасную связь со своей жертвой.              

***

             На следующее утро Ирис очнулась от того, что сквозь окно палаты ей прямо в лицо бил резкий, холодный дневной свет. Сознание возвращалось тяжело, пробиваясь через плотную пелену вчерашних лекарств, но первая же попытка сделать глубокий вдох заставила её содрогнуться. Физическая боль не ушла — она лишь изменила свой характер, превратившись в сплошной, пульсирующий жар, который сковал всю верхнюю половину тела. Каждое ребро под госпитальной тканью отзывалось режущим огнём, а шея, зажатая в каркасе, ныла так сильно, будто под кожу загнали раскалённые иглы. Девушка лежала абсолютно неподвижно, боясь даже перевести взгляд, чтобы не спровоцировать новый приступ этой выматывающей судороги.              Её пальцы слабо сжались, сминая край промокшей от пота простыни. Ирис была прикована к постели, но внутри неё, вопреки физической беспомощности, медленно созревало совершенно иное, чёрное чувство. Это была не та слепая, отчаянная вспышка, что лишила её разума на плато Светлой короны, а расчётливая, выверенная ненависть к вице-капитану, который обрёк её на этот ад. Ей было тошно от собственного бессилия, тошно от стерильной белизны монастырских стен и капельницы, мерно отсчитывающей секунды у изголовья. Каждое мгновение вынужденного паралича лишь сильнее разжигало в ней жажду расплаты.              Тяжёлая дубовая дверь палаты негромко скрипнула, нарушая звенящую тишину. В комнату вошла молодая сестра собора, державшая в руках чистый таз с заготовленными повязками и свежими настойками.              — Доброе утро, Ирис, — негромко, стараясь говорить как можно мягче, произнесла монахиня, подходя ближе к койке и аккуратно составляя медицинские принадлежности на прикроватный столик. — Нам нужно поменять твои бинты и обработать рану на бедре. Потерпи, может быть немного больно.              Женщина откинула край шерстяной накидки, и прохладный, сырой воздух палаты мгновенно лизнул обнажённую кожу. Она действовала неторопливо и пугающе сосредоточенно: её пальцы в тонких полотняных перчатках аккуратно подцепили край присохшей повязки на искалеченной ноге. Марля успела намертво прикипеть к рваным краям рассечённого бедра. Когда женщина принялась медленно, миллиметр за миллиметром, отрывать пропитанную сукровицей ткань, обнажая сочащиеся ткани, Ирис до хруста в суставах сжала пальцы свободной руки, натягивая простыню. Поврежденные мышцы непроизвольно свело судорожным спазмом, а по вискам покатился крупный липкий пот. Лекарь потянулась к стеклянному флакону, щедро смачивая развороченную алую плоть вяжущим, ледяным антисептиком. Химический раствор буквально выжег открытые волокна, вымывая остатки дорожной грязи, и девушка почувствовала, как по конечности разливается невыносимый, пульсирующий огонь.              Сестра ловко наложила свежие марлевые пластыри, пропитанные горькой мазью, и принялась туго, с нажимом перетягивать ногу, фиксируя сустав. Закончив, она перешла к грудной клетке. Женщина бережно расстегнула брезентовые ремни, освобождая сдавленные лёгкие, и принялась методично прощупывать каждое ребро через тонкое сукно рубахи. Её ладони двигались осторожно, но при каждом сильном нажатии у Ирис темнело в глазах, а грудную клетку словно пережимало раскаленным железным обручем. Трещины в костях отзывались глухим, невыносимым хрустом где-то внутри. Она безропотно терпела это истязание, впиваясь невидящим взглядом в побеленные плиты потолка и упрямо копя ярость ко всему Ордену, который взрастил её палача.              В самом конце перевязки монахиня придвинула деревянный стул ближе к изголовью и аккуратно запустила пальцы под жёсткие, въевшиеся в кожу края воротника-каркаса. Она мягко прошлась вдоль основания черепа, проверяя состояние шейных позвонков и затылочных мышц, которые за эти двое суток превратились в каменный, болезненный узел. Ирис замерла, слепо ловя руками края матраса, пока та разминала шею, разгоняя застоявшуюся под фиксатором кровь. Убедившись, что сильный внутренний отёк наконец спал, она слегка ослабила переднее крепление кожаного ошейника и, заглянув Ирис прямо в глаза, тихо произнесла:              — Ну вот и всё, повязки свежие. Отёк с горла сошёл, Ирис. Попробуй сейчас что-нибудь сказать. Только очень медленно, не напрягая связки. Посмотрим, вернулся ли голос.              Ирис сглотнула, чувствуя, как внутри гортани противно царапает сухой спазм. Она разомкнула покрывшиеся сухой коркой губы и попыталась силой протолкнуть воздух через сжатые связки. Первые несколько секунд из груди выходил лишь пустой, свистящий сип, но кадет упрямо продолжала давить, пока наружу наконец не вырвался тихий, надсадный хрип:              — Я... могу...              Звук получился чужим, рваным и до неузнаваемости плоским, словно она пыталась говорить с забитыми песком лёгкими. Повреждённые мышцы мгновенно натянулись под кожаным каркасом, но той острой, ослепляющей боли, которая скрутила её накануне, на этот раз не последовало. Вместо неё в основании черепа разлилась лишь тяжёлая, но вполне выносимая тупая ломота.              Сестра внимательно всмотрелась в лицо пострадавшей, не убирая пальцев от шейных позвонков, чтобы лично контролировать малейшее сокращение сухожилий.              — Ну как? — негромко, с явным беспокойством в голосе спросила женщина, слегка наклоняясь над постелью. — Больно? Сильно режет внутри, когда пытаешься говорить?              Ирис едва заметно выдохнула через нос, прислушиваясь к ощущениям.              — Вроде... не очень, — так же хрипло, растягивая каждое слово, выдавила она. — Терпимо.              — Хвала Барбатосу, — заботливо и с явным облегчением выдохнула женщина, убирая ладони от её шеи. Женщина ласково погладила девочку по здоровому плечу и покачала головой, искренне восхищаясь её невероятной стойкостью. — Ты поразительно сильная, Ирис. С такими повреждениями люди неделями не могут издать ни звука, а ты уже разговариваешь. Настоящий боец.              Монахиня поднялась со стула, аккуратно поправила жёсткий каркас, проверяя, чтобы кожаные края больше не давили на гортань, и принялась неторопливо собирать инструменты со столика. Сложив испачканные материалы в таз, она задержалась у койки и внимательно посмотрела на кадета.              — К тебе пришёл посетитель, — негромко произнесла лекарь, кивнув в сторону закрытой дубовой двери. — Он ждёт в коридоре. Ты не против, если я впущу? Только помни: много не говори, связки ещё слишком слабые. Отвечай понемногу, буквально по паре слов за раз, береги силы.              Ирис медленно опустила и подняла веки, давая согласие. Сестра подхватила таз, неторопливо подошла к двери и приоткрыла её, приглашая гостя войти. Сама она тихо выскользнула наружу, и створка за её спиной плотно закрылась, отсекая палату от прохладного коридора.              В комнату вошла Джинн. Действующий магистр была без своего привычного парадного плаща, в строгом рыцарском колете, а её светлые волосы были аккуратно собраны назад. В руках она бережно держала небольшой букет белоснежных сесилий, чей тонкий, едва уловимый аромат диких скал мгновенно заполнил душный лазаретный воздух, вытесняя горький запах лекарственных мазей. Джинн остановилась у изножья койки, и на её обычно безупречном лице отразилась глубокая, чисто человеческая тревога при виде обездвиженного тела юной девушки.              Магистр сделала несколько мягких шагов вперёд, опустила цветы на прикроватный столик рядом со стеклянными сосудами и аккуратно присела на освободившийся стул. Она посмотрела на бледный профиль Ирис, зажатый в кожаном каркасе, и тихо, с глубоким сожалением произнесла:              — Здравствуй, Ирис. Мне очень жаль, что твоё первое серьёзное патрулирование закончилось здесь. Я пришла, как только врачи позволили навестить тебя.              Ирис с трудом сглотнула, силясь разжать сухие губы.              — Здрав... ствуйте, — хрипло, едва слышно выдавила она, растягивая каждый слог.              Голос прозвучал надсадно, но магистр понимающе приподняла ладонь, останавливая её от лишних усилий.              — Не напрягайся, Ирис, — мягко произнесла Джинн, наклоняясь ближе. — Монахиня предупредила меня, что тебе нельзя много говорить. Лиза очень просила передать тебе пожелания скорейшего выздоровления и обещала лично заглянуть, как только целители снимут строгий режим. Если тебе что-то понадобится — книги, особые настойки или любая помощь — сразу передавай через сестёр. Орден полностью обеспечит твою реабилитацию.              Магистр на секунду умолкла, бросив грустный взгляд на белоснежные лепестки цветов. На её лице отразилась тяжёлая, усталая сосредоточенность. Она аккуратно расправила полы формы и тихо вздохнула:              — Барбара сегодня утром прибежала ко мне в кабинет и сказала, что вы находитесь здесь, оба в повязках. А я ведь как раз готовила официальные письма для магистра Варки, собирала текущие отчёты по снабжению авангарда. Перед своим уходом он просил меня лично контролировать твои успехи на службе и держать его в курсе всего, что с тобой происходит. Даже не знаю, как он теперь отреагирует на такие известия.              Джинн устало потёрла переносицу, и на её запястье тускло блеснула серебряная пряжка наруча. Ирис, превозмогая ломоту в шее, едва слышно, на одном лишь рваном выдохе прохрипела:              — Магистр... не говорите... Варке. Пожалуйста.              Женщина тихо, понимающе вздохнула, глядя на её отчаянную попытку сохранить гордость даже на госпитальной койке, и мягко кивнула.              — Хорошо. Я не стану сообщать ему лишних подробностей, пока ты не поправишься. Сейчас это не имеет значения. Самое главное, чтобы ты шла на поправку. Со всем остальным мы разберёмся позже.              Магистр мягко поднялась со стула, бережно разгладив складки своего мундира, и ободряюще посмотрела на неподвижного кадета.              — Лиза передавала, что как только тебе разрешат читать, она пришлёт целую стопку книг из библиотеки штаба, чтобы ты не скучала здесь. Отдыхай, Ирис, и копи силы. Набирайся сил, а со всеми служебными делами мы потом разберёмся.              Она ласково коснулась ладонью края её простыни, прощаясь, и направилась к выходу. Дубовая дверь палаты тихо затворилась за Действующим Магистром, и в комнате снова воцарилась давящая лазаретная тишина.              Джинн медленно шла по прохладному коридору, и мерный стук её сапог разносился под каменными сводами собора. Магистр выглядела уставшей. На ходу поправив манжеты строгого колета, она остановилась у тяжёлой двери, за которой находилась палата вице-капитана, и негромко постучала.              За дверью на мгновение воцарилась тишина, после чего донёсся сухой, хриплый голос Лоэна:              — Войдите.              Действующий магистр переступила порог и прикрыла за собой створку, отсекая палату от внешнего мира. В комнате царил прохладный сумрак. Вице-капитан сидел на постели, спиной опершись на жёсткое деревянное изголовье. Его ноги были поджаты, локти упирались в колени, а пальцы оставались плотно переплетены. Офицер неподвижно смотрел в противоположную каменную кладку, глубоко увязнув в собственных мыслях, и повернул голову к вошедшей лишь в секунду, когда Джинн сделала первый шаг.              Лоэн не двинулся с места. Магистр медленно окинула его фигуру оценивающим взглядом, подмечая каждую деталь после недавнего боя. Сухая госпитальная рубаха едва скрывала масштаб повреждений офицера авангарда: левое плечо было туго замотано чистыми повязками, а широкие марлевые пластыри на груди стягивали истерзанную плоть. Из-под края ткани на бедре виднелись тёмные отметины от скверны Бездны, которые монахини только успели обработать едкими антисептиками. Вице-капитан выглядел изможденным, его блёкло-алые глаза оставались холодными.              Офицер едва заметно, слабо усмехнулся одними уголками губ, нарушая давящее безмолвие палаты хриплым голосом:              — Четвёртый мундир за этот месяц. Интендант скоро начнет вычитать из моего жалованья.              Джинн тихо вздохнула, проходя дальше и останавливаясь в паре шагов от его койки. На её лице отразилась тяжёлая усталость, смешанная с привычной рыцарской заботой.              — Как твоё самочувствие, Лоэн? — негромко спросила она.              — Жить буду, — сухо бросил вице-капитан.              Джинн едва заметно опустила плечи, и её привычная властная осанка на секунду сменилась тяжёлым, глухим замешательством.              — Я только что заходила к Ирис, — тихо произнесла командир, и её голос едва заметно дрогнул. — Видела, в каком она состоянии. Врачи буквально собирают её по частям.              Она умолкла, неотрывно всматриваясь в его неподвижные глаза, словно пыталась отыскать в них хоть какое-то разумное тактическое оправдание произошедшему.              — Как же вы так умудрились? — с тяжёлым нажимом спросила Джинн. — Как обычный выезд обернулся этой катастрофой?              В палате мгновенно повисла плотная, звенящая тишина. Лоэн медленно разорвал зрительный контакт и опустил взгляд на свои переплетённые пальцы. Офицер глубоко задумался над тем, что именно сейчас ответить, взвешивая в голове каждое слово, чтобы не выдать своего беспокойства и сохранить хладнокровие перед лицом командира.              — Мы с ней… — начал он, но договорить не успел.              Их затянувшуюся паузу бесцеремонно нарушил резкий скрип дверных петель. В палату торопливо зашла сестра собора, державшая перед собой чистый госпитальный таз со свежими льняными бинтами и склянками. Заметив Действующего Магистра, женщина смущённо замерла на пороге, прижимая медицинские принадлежности к груди.              — Ох, простите… Не хотела вам мешать, — виновато проговорила лекарь, переводя растерянный взгляд с капитана на командира Ордена.              — Ничего, всё в порядке, проходите, — мягко отозвалась Джинн, моментально возвращая себе привычную собранность.              Магистр сделала полшага назад, уступая место вошедшей, и снова перевела взгляд на Лоэна. В её глазах больше не было требовательности — только глубокое сострадание к раненому товарищу.              — Не противься лечению, Лоэн. Выполняй всё, что говорят врачи, — негромко, но строго напутствовала она, делая шаг к выходу.              Джинн на мгновение остановилась возле его койки. Она медленно протянула ладонь к его сцепленным пальцам, но на секунду с явной опаской задержала её в воздухе, словно боясь потревожить его глухую замкнутость. Преодолев мимолётное колебание, Магистр заботливо, едва ощутимо коснулась его холодной руки, оказывая негласную рыцарскую поддержку, после чего развернулась и тихо вышла из палаты.              Лоэн сидел неподвижно, уставившись в ту же точку на каменной кладке, пока монахиня торопливо расставляла на прикроватном столике стеклянные флаконы. В палате снова поднялась суета: зашуршало накрахмаленное сукно, звякнули стальные ножницы, и женщина принялась снимать с его плеча потемневшие от сукровицы марлевые пластыри. Прохладный, сырой воздух коснулся обнажённой кожи, но вице-капитан этого почти не заметил. Внутри него медленно поднималось тяжёлое отвращение ко всему, что происходило вокруг в этих душных монастырских стенах.              Его откровенно бесила вся эта обстановка. Жалостливые, сочувственные взгляды, которые бросала на него ушедшая Джинн, напускная забота лекарей, шептавшихся в коридорах, — всё это вызывало у офицера лишь острое раздражение. Он презирал слабость в любых её проявлениях, а сейчас его самого пытались выставить беспомощной жертвой, нуждающейся в утешении. Лоэн крепче сцепил пальцы в замок, превозмогая жжение едкого раствора, который сестра бережно втирала в края ожогов на бедре. Она действовала подчёркнуто аккуратно, словно боялась причинить боль суровому офицеру Авангарда, и эта суетливая мягкость раздражала его сильнее, чем рваные следы от тесаков.              Вице-капитан упрямо терпел чужие прикосновения, мысленно закрываясь от навязчивого госпитального ухода. Ему хотелось как можно скорее сорвать с себя повязки, вернуть форменный мундир и уйти прочь из лазарета, где каждый угол был пропитан чужой жалостью. Ему не нужны были ни сострадание командира, ни ласковые жесты монашек. Лоэн остановил взгляд на узком оконном проёме, с трудом сдерживая порыв прогнать женщину вон, и упрямо ждал, когда эта бессмысленная экзекуция заботой наконец закончится.       

***

             Через день Ирис стало самую малость легче. Острая, ослепляющая боль в теле наконец отступила, сменившись изнуряющим, непрерывным жаром, но это едва ли приносило облегчение. Девушка смертельно устала от белых монастырских стен, давящего запаха мазей и полной неподвижности. Лёжа часами и безучастно глядя в потолок, она увязала в собственном ментальном хаосе, не в силах разорвать этот круг. Её рассудок отказывался мириться с реальностью: она просто не понимала, как вообще оказалась здесь, в этой палате.              Внезапно сквозь этот плотный ворох мыслей до её слуха донеслись шаги в коридоре. Звуки раздавались прямо за дверью, у самого порога палаты, и Ирис, напрягая слух, едва слышно различила приглушённые голоса. Один принадлежал старшей сестре собора, а второй, сухой и хриплый, моментально заставил её замереть на постели.              — Как она? — сухой мужской голос за дверью прозвучал негромко, но Ирис пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать слова.              — Динамика положительная, вице-капитан. Критический момент миновал, повреждения постепенно затягиваются. Но делать долгосрочные прогнозы я пока просто не могу. Травмы остаются крайне тяжёлыми, сейчас всё зависит от реабилитации.              В коридоре повисла короткая пауза. Ирис, замерев на постели, ловила каждый шорох за пределами палаты.              — Когда она сможет вернуться в строй?              — Вернуться в строй? — в интонации женщины проскользнуло искреннее удивление, смешанное с упрёком. — Об этом сейчас не может быть и речи. Она поступила с множественными закрытыми трещинами рёбер, глубокими рассечениями мягких тканей и сильным ушибом внутренних органов. Но наибольшую опасность представляла закрытая травма шейного отдела позвоночника с выраженным отёком гортани. Сейчас отёк спал, и спинальный шок не подтвердился. Мы надеемся, что обойдётся без поздних неврологических осложнений. Но гарантировать полное восстановление собор пока не может. Вы должны это понимать.              Эти бездушные медицинские термины оседали в голове Ирис неподъёмным, гнетущим грузом. Её рассудок цепенел от осознания масштаба собственной беспомощности: пока она тешила себя слепой ненавистью, лекари за стеной взвешивали шансы на простую человеческую способность нормально дышать. Переломы, ушибы, трещины — весь этот страшный перечень окончательно растаптывал её гордость, превращая амбициозного кадета в жалкий, прикованный к постели балласт.              Но сильнее всего изнутри её выжигало то, как буднично Лоэн расспрашивал о возвращении в строй. Он словно проверял исправность испорченного им же механизма, который нужно было поскорее наладить и вернуть на место. Она оказалась выброшенной за борт, и звенящее безмолвие пустой палаты теперь казалось персональной клеткой, из которой уже невозможно было вернуться прежней.              Массивная створка отворилась почти бесшумно. Лоэн переступил порог, не издав ни единого звука, словно в палату скользнула сама полуночная тень. Он двигался медленно, упрямо преодолевая скованность в бедре, и плавно вернул задвижку на место, отсекая комнату от внешнего мира. Не глядя на Ирис, офицер подошёл к изножью койки, придвинул к себе грубый деревянный стул и тяжело опустился на него.              Вице-капитан не проронил ни слова. Повинуясь утомлённому, мрачному импульсу, он подался вперёд, поставил локти на колени и сцепил бледные пальцы в плотный замок, в который уткнулся лбом. В этой неподвижной позе, скрыв лицо от блёклого дневного света, он замер, превратившись в безмолвную часть госпитального интерьера. Каждое мгновение этой затянувшейся паузы ложилось на них весомым, могильным гнетом.              Лоэн замер. Ирис продолжала безучастно смотреть в побеленный потолок, даже не пытаясь повернуть голову в его сторону. Её ярость, которая только что угасала от сурового медицинского приговора, вспыхнула с новой силой от одного осознания, что этот человек находится в комнате. Она с трудом набрала воздух, преодолевая сопротивление плотно стягивающих грудь ремней, и разомкнула сухие губы.              — Я всё слышала, — хрипло просипела она в пустоту.              Её слова отчётливо разрезали гнетущую тишину. Каждое из них далось через острую ломоту в связках, но кадет упрямо сохраняла неподвижность, отказываясь опускать взгляд к изножью койки.              Лоэн медленно поднял голову, разрывая замок сцепленных пальцев. На его бледном лице проступило мимолётное смятение: он не подумал о том, что она могла услышать их разговор. Офицер внимательно всмотрелся в её профиль.              Ирис по-прежнему упрямо сверлила взглядом выбеленный свод, но по её щекам беззвучно и обессиленно катились крупные слёзы. При виде этой картины внутри капитана мгновенно поднялось холодное, брезгливое раздражение. Какая нелепость. Эта девчонка ещё пару дней назад на поручении гордо била себя в грудь, называясь воином, а теперь беспомощно рыдала на госпитальной койке, стоило ей лишь услышать перечень своих травм, и эта слабость новобранца вызывала у наставника лишь разочарование.              Лоэн тяжело перевёл дыхание и заговорил, криво усмехнувшись:              — Прекрати. Послушай, я…              — Выйди, — хрипло перебила его Ирис.              В этом коротком, измученном слове, сорвавшемся с её губ, было столько леденящей ненависти, что офицер на секунду осёкся, так и не закончив начатую фразу. Лоэн нахмурился, и его блёкло-алые глаза опасно сузились. Он подался вперёд, собираясь напомнить ей про субординацию:              — Ты не в том положении, чтобы указывать мне…              — Я сказала — выйди! — гораздо громче, срываясь на свистящий хрип, выкрикнула Ирис.              От резкого усилия мышцы под кожаным каркасом болезненно свело, отчего силы окончательно оставили кадета. Ирис крепко, до дрожи зажмурила глаза, и из её груди вырвался рвущий гортань стон. Сил бороться со своей беспомощностью просто не было — слезы хлынули сплошным потоком, и девушка разрыдалась в полный голос, тяжело и рвано дыша на мокрых простынях. Лоэн осёкся на полуслове, глядя на то, как её окончательно ломает эта истерика.              Офицер резко поднялся на ноги так, что ножки грубого стула с противным скрежетом полоснули по каменным плитам. Лицо офицера окаменело от брезгливого нетерпения — оставаться здесь и слушать эти вопли он больше не собирался.              Вице-капитан развернулся и в несколько широких шагов пересёк помещение. Он рванул на себя дверную ручку, выскочил в прохладную пустоту коридора и с силой толкнул преграду обратно. Створка захлопнулась за его спиной с оглушительным грохотом, который раскатистым эхом ударил под своды собора. Кадет осталась одна, наедине со своими слезами.              Ирис словно провалилась на самое дно. Из неё будто разом выкачали всю жизнь. Напряжение, которое она упрямо удерживала все эти бесконечные дни, рухнуло, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустоту. Не осталось сил даже на то, чтобы испытывать ненависть — ярость, ещё минуту назад согревавшая изнутри, испарилась, сменившись полным, парализующим оцепенением. Пострадавшая лежала абсолютно распластанной на промокших простынях, чувствуя себя окончательно раздавленной.              Дыхание оставалось рваным, прерывистым, а каждый новый вдох отзывался тупой ломотой под рёбрами, но физическая мука сейчас казалась чем-то далёким. Гораздо страшнее было гнетущее чувство полного поражения. Ирис сознавала, что он ушёл победителем, оставив её один на один с собственной беспомощностью и суровым вердиктом лекарей. Всё существование кадета теперь сузилось до размеров этой больничной койки, а амбиции и мечты о службе в авангарде сейчас казались глупым, призрачным бредом. Ей было невыносимо тошно от осознания, что её воля сдалась так быстро, при первом же столкновении с подлинной, неприкрытой жестокостью.              Постепенно рыдания утихли, перейдя в беззвучные, редкие вздохи. Ирис прикрыла веки, не желая больше видеть побеленные каменные плиты, которые за эти дни стали свидетелями её краха. Сознание, истощённое вспышкой эмоций и действием сильных седативных, медленно погружалось в вязкую, тяжёлую дремоту. Силы окончательно покинули девушку, и она безучастно скользнула в темноту сна, понятия не имея, как ей теперь возвращать себя прежнюю и что ждёт её за пределами собора.       

***

             На следующее утро Ирис разбудило осторожное прикосновение к плечу. Сознание возвращалось уже без навязчивого вязкого тумана, и хотя всё внутри по-прежнему отзывалось сплошной, пульсирующей ломотой, дышать стало самую малость легче. Возле койки привычно шуршала накрахмаленным сукном молодая монахиня, расставляя на прикроватном столике свежие повязки и флаконы с мазями.              — Доброе утро, Ирис, — заботливо прошептала целительница, аккуратно откидывая край накидки для очередной обработки. — Динамика у тебя хорошая, отёк с гортани полностью ушёл. Доктор осмотрел записи и разрешил сегодня на пару часов снять этот корсет. Дадим шее немного отдохнуть, пока мы меняем марлевые пластыри. Потерпи, сейчас я ослаблю крепления.              Женщина умело принялась расстёгивать тугие ремни фиксатора, бережно придерживая голову кадета ладонями. Ирис замерла, улавливая непривычное, долгожданное ощущение свободы от мёртвого хвата. Пользуясь тем, что сдавливающий каркас больше не пережимал горло, она с трудом сглотнула, сделала медленный вдох и хрипло, растягивая слова, озвучила мучивший её вопрос:              — Скажите… как я… здесь оказалась?              Монахиня тепло улыбнулась, не отрывая ладоней от шеи кадета, чтобы та случайно не дёрнулась без привычной поддержки.              — Тебя твой вице-капитан принёс, — тихо, с искренним уважением в голосе произнесла она, аккуратно разминая затёкшие мышцы у основания черепа. — Лоэн доставил тебя посреди ночи на повозке какого-то торговца. На нём самом лица не было — весь в крови, мундир в клочья разорван, ожоги до костей выжжены. Дежурные братья собора хотели забрать тебя прямо у входа, переложить на носилки, но он наотрез отказался. Никому не отдал. Сам, хромой, на руках занёс сюда, уложил на постель и заставил врачей немедленно заняться твоими повреждениями. И когда убедился, что ты в безопасности, его силы окончательно иссякли и он рухнул прямо здесь, у изножья койки.              Женщина на секунду прервалась, чтобы смочить пальцы в прохладном травяном масле, и покачала головой, вспоминая ту безумную ночь:              — Мы его едва в соседнее помещение утащили, из лихорадки вытаскивали. Монахи ему строжайший постельный режим выписали, запретили на ноги вставать, а он едва я ушла — поднялся и к твоей койке похромал. Все эти двое суток, пока ты была без сознания, офицер от твоей постели ни на шаг не отходил. Сидел в углу палаты, бледный как призрак, голодный, воспалёнными глазами твоё дыхание караулил. Врачи ругались, лихорадкой пугали, а ему плевать. Удивительный человек. Другой командир бросил бы подчинённого, а он ради тебя собственной жизнью рисковал.              Слова сестры собора мерно падали в тишине комнаты, а у Ирис от этого известия перед глазами всё поплыло. Вся её выстроенная ярость к человеку, который хладнокровно столкнул её в пропасть, в один миг разбилась об этот непостижимый факт. Зачем? Зачем её палач упрямо тащил её на руках сквозь шторм, не отдавая санитарам, и забылся только после того, как уберёг от смерти? Мысли путались, превращаясь в плотный хаос, а в груди закипало замешательство от того, что мотивы её несостоявшегося убийцы теперь казались совершенно невозможными.