B-day

Ночь накрыла Королевство Науки стремительно, по-летнему. Дневная духота, пропитанная запахом селитры и перегретого на солнце бамбука, сменилась прохладой, поднимающейся от реки. Обсерватория — гордость Сенку и, пожалуй, самое бесполезное, с точки зрения Хрома, но самое вдохновляющее, с точки зрения самого Сенку, сооружение — возвышалась на холме темным силуэтом на фоне усыпанного звездами неба. Внутри было тихо, если не считать монотонного скрипа пера и шороха бумаги. Сенку сидел за грубо сколоченным столом, на котором в живописном беспорядке валялись листы с расчетами. Единственным источником света была масляная лампа-«молния», но ее пламя было прикручено до минимума, чтобы не засвечивать адаптировавшееся к темноте зрение. Сам Исигами выглядел непривычно: никакой суеты, никаких громких команд. Просто парень, который устало потирает переносицу, отложив перо. Сегодня был его день рождения. Формально. Насколько вообще можно считать день рождения спустя 3700 лет после твоего фактического рождения. Команда, конечно, устроила шумное празднование: Кохaку заставила всех бегать наперегонки, Хром подарил очередной «безумно научный» камень причудливой формы, а Ген устроил представление с фокусами, которое едва не закончилось подрывом лаборатории (манганин — штука нервная). Сенку дал всем повеселиться, растянул губы в своей фирменной усмешке, но как только эмоциональный накал спал, он улизнул. Слишком много социальных взаимодействий для одного вечера. Сейчас ему нужно было привести в порядок главный инструмент ученого — собственный разум. Перед ним лежала не просто карта звездного неба. Это была головная боль размером с галактику. На старом, пожелтевшем клочке бумаги был набросок созвездий, какими он их помнил из 21 века. Рядом, на свежем листе из обработанной коры, — то, что он видел сейчас в самодельный телескоп-рефлектор. Небо изменилось. Собственное движение звезд — штука неумолимая. Тысячелетия для человеческой жизни — вечность, но для космоса — лишь миг. Однако этого мига хватило, чтобы Барнардовская звезда, обладающая рекордной скоростью перемещения по небесной сфере, сдвинулась на заметный угол. Сириус, Вега — фундаментальные точки отсчета — сместились, исказив привычные очертания ковша Большой Медведицы. Для обычного человека разница была бы незаметна, но для Сенку, который помнил небо 21 века с фотографической точностью, это было похоже на криво написанное уравнение. Это жутко раздражало. — Созвездия расползлись, как тараканы, — пробормотал он, делая пометку на полях. — Прецессия земной оси плюс собственные скорости… Придется пересчитывать всю эклиптику заново. Абсолютно нерациональная трата времени, но для навигации сгодится. Он на секунду поднял голову к открытому люку в потолке. Без светового загрязнения Млечный Путь был не просто полосой, а рекой из алмазной пыли, переливающейся оттенками синего и фиолетового. Сатурн, висевший низко над горизонтом, был ярче, чем он когда-либо видел в Токио. В тишине этой первобытной Земли космос казался оглушительно близким. И в этой тишине шаги, поднимающиеся по деревянной лестнице, прозвучали как удары барабана. — Сенку-чан, я знаю, что ты здесь прячешься, — раздался вкрадчивый, мелодичный голос. В проеме люка показалась голова Гена Асагири. Его двухцветные волосы в полумраке казались черно-белыми, словно персонаж старого кино, а на губах играла та самая профессиональная, чуть расслабленная улыбка фокусника, которая никогда не исчезала до конца. В руках он держал две грубые глиняные кружки, от которых поднимался пар. — Это не прятки, менталист, — фыркнул Сенку, не оборачиваясь. — Это эффективное распределение ресурсов. Мой мозг нуждается в дефрагментации после того шума, что вы устроили. Вы там, кажется, уже перешли к пению народных песен каменного века в интерпретации Кохаку? Мои барабанные перепонки просят пощады. — О, не ворчи, — Ген ловко перешагнул через разбросанные на полу линзы и сел на низкий табурет рядом со столом, поставив кружку с травяным чаем прямо перед Сенку, бесцеремонно отодвинув карту неба. — Кохаку-чан ушла патрулировать периметр, утверждая, что «тишина слишком подозрительна после такого шума». А Хром и Магма спорят, у кого крепче череп, внизу, у костра. Я решил, что наблюдать за этим с риском для жизни — не мой метод. К тому же, ты пропустил десерт. Клубника, Сенку-чан. Натуральная, сладкая. Я лично отбирал ягоды у Сумки. Ген подвинул кружку еще ближе, и его пальцы на мгновение коснулись руки Сенку. Жест был настолько легким и «случайным», что любой другой списал бы это на неловкость. Но Сенку не был «любым другим». Он был ученым, который замечал переменные. И эта переменная — тепло, распространяющееся от точки касания быстрее, чем диффузия в жидкости, — упорно не поддавалась расчетам. — Спасибо, — коротко бросил Сенку, делая глоток. Чай был именно той температуры, которую он предпочитал. Ген запоминал такие мелочи, это было частью его профессии. Или нет. Сенку отложил этот вопрос в папку «Гипотезы, требующие проверки». — Что, звезды не сошлись? — поинтересовался Ген, кивая на чертежи. Он не пытался вникать в формулы, его интересовал сам Сенку. — В буквальном смысле, — ответил тот, оживляясь. Он указал на маленькую точку на своем новом чертеже. — Видишь? Это звезда Барнарда. Красный карлик. За 3700 лет она сместилась почти на полградуса. Это единственная звезда, которую мы можем заметить невооруженным глазом спустя такой промежуток времени без точных фотопластинок. Небо перекроено. Я чувствую себя капитаном корабля, которому подменили карты. — Звучит поэтично, — Ген подпер подбородок рукой, глядя не на звезду, а на профиль Сенку, освещенный дрожащим огоньком лампы. — Капитан, потерявшийся во времени. Но ты ведь не потерялся, правда? — Конечно, нет, — хмыкнул тот. — Это просто вводные данные. Их нужно обработать. Десять миллиардов процентов раздражает, что нет нормальной вычислительной машины. Приходится все считать в уме и портить зрение. Он снова потянулся к перу, давая понять, что разговор окончен и пора вернуться к работе. Но Ген не двигался. Обычно он уступал напору Сенку, предпочитая тактику измора, но сегодня была особенная ночь. — Сенку-чан, — позвал Ген тише, и его голос утратил обычные шутовские интонации. — Сегодня твой день рождения. С формальной точки зрения, ты стал на год старше. Или на 3720 лет старше, смотря как считать. Неужели этот день не заслуживает хотя бы пятиминутной остановки? Скажи честно, как ученый ученому... ну, или как фокусник ученому. Ты счастлив? Сенку замер. Вопрос был поставлен ребром. Гэн редко позволял себе такие прямые вопросы без прикрытия иронии. Значит, это важно для него. Сенку откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрел на чистое небо в люке. — Счастье — это нейрохимический процесс, Ген, — начал он медленно, но без обычного ехидства. — Выброс дофамина и серотонина. Я мог бы синтезировать их и стать самым счастливым приматом на планете, но это скучно. Он сделал паузу, подбирая слова. Описывать эмоции было в разы сложнее, чем квантовую физику. — Но когда я смотрю на это небо, я чувствую кое-что получше дофамина. Это драйв. Мы отброшены назад на миллионы шагов эволюции, но мы уже можем шлифовать линзы и картировать звезды. Это захватывает. Видеть, как из грязи и бамбука рождается наука, видеть, как вы, пещерные люди, решаете дифференциальные уравнения или хотя бы пытаетесь их понять — вот что такое «круто». Так что да, менталист. Это можно назвать счастьем. Ген слушал, затаив дыхание. В полумраке его улыбка стала мягче, теплее. Такой улыбки не видел никто в деревне. Она не предназначалась для публики. — Знаешь, — тихо сказал Ген, беря со стола бесполезный навигационный черновик и складывая из него бумажный самолетик, просто чтобы занять руки, — когда ты так говоришь, я почти забываю, что наша миссия — спасти мир, а не просто сидеть тут и смотреть, как падают звезды. — Звезды не падают, менталист. Метеоры — это космическая пыль, сгорающая в атмосфере, — машинально поправил Сенку, но уголки его губ все же дрогнули в усмешке. — Но если хочешь загадать желание, сейчас как раз пик какого-то случайного метеорного потока, который миллионы лет назад не считался серьезным. — Я не загадываю желания на падающие звезды, — Ген покачал головой и запустил бумажный самолетик в открытый люк. Тот, подхваченный ночным бризом, взмыл вверх и пропал в темноте. — Это противоречит логике. Тратить желание на случайный камень, когда можно потратить его на человека. Он поднялся, подошел к Сенку сзади и, наклонившись, очень легко и быстро поправил ворот его туники, которая и так лежала идеально. Прикосновение обожгло шею. — Не засиживайся допоздна, ладно? Завтра нужно будет получать серную кислоту новым методом, а без твоего крика «Та-да!» процесс идет в два раза медленнее. Ген направился к люку, ступая так же бесшумно, как и вошел. — Ген, — окликнул его Сенку, не оборачиваясь, его взгляд снова был прикован к небу. — Этот самолетик. Он был сделан из черновика с расчетами аберрации света. Я убил на них три часа. — Ох, — менталист замер на полпути, в его голосе проскользнуло искреннее сожаление пополам с озорством. — Прости, Сенку-чан. — Не извиняйся, — Сенку усмехнулся, и эта усмешка была другой. Не снисходительной, а какой-то мальчишеской. — Ты только что сделал первый в истории этого каменного мира аэродинамический объект, отправившийся в суборбитальный полет на реактивной тяге, созданной атмосферным фронтом. Это чертовски научно. Ген тихо рассмеялся и исчез в проеме люка. Сенку остался один. Тишина больше не была абсолютной — ветер доносил снизу обрывки спора Магмы и Хрома о крепости черепов. Ученый взял кружку с уже остывшим чаем и сделал глоток. На языке остался привкус трав и странное, не поддающееся формуле тепло. Он снова посмотрел на карту неба. Где-то там, за чернотой, летел бумажный самолетик, унося с собой ненужные расчеты и молчаливое признание. Сенку не нужно было загадывать желание, чтобы увидеть падающую звезду. Прямо сейчас, когда тишина обсерватории еще хранила запах чая и присутствие единственного человека, понимающего его без слов, он чувствовал, что его личная вселенная уже встала на место. Он поправил фитиль лампы, делая свет ярче, и с новыми силами взялся за перо. В конце концов, впереди было еще много работы. Но эту ночь он запомнит. Десять миллиардов процентов.