Теорема Драко Малфоя

Утро после скандала встретило Драко Малфоя тишиной. Не той уютной тишиной, какая бывает в библиотеке или в личных покоях. А той особенной, звенящей тишиной, которая повисает в Большом зале, когда туда входит человек, о котором все говорят. Он шагнул через порог — и разговоры за ближайшими столами стихли. Не полностью — так, волна молчания прокатилась от входа к преподавательскому столу и обратно. Кто-то захихикал. Кто-то зашептал соседу на ухо, не потрудившись даже прикрыть рот ладонью. Драко поднял подбородок выше. Спина прямая. Лицо — маска холодного безразличия, которую он оттачивал годами. Он Малфой. Он проходил через вещи похуже, чем осуждающие взгляды подростков. Но когда третьекурсница-слизеринка хихикнула особенно громко, глядя на него, он почувствовал, как заалели кончики ушей. — Выше голову, — пробормотал Забини, шагающий слева. — Ты Малфой. Ты выдержал войну — выдержишь и школьные сплетни. — Война была менее унизительной, — процедил Драко сквозь зубы. Нотт, шагающий справа, не произнёс ни слова, но его присутствие было ощутимым. Хорошо иметь друзей, которые не задают лишних вопросов. Они сели за стол Слизерина. Драко демонстративно повернулся спиной к гриффиндорскому столу — да так, чтобы даже периферийное зрение не могло зацепить знакомый каштановый затылок. Он не будет на неё смотреть. Не сегодня. Возможно, никогда. Забини, которому открывался прекрасный обзор через зал, взял на себя роль полевого корреспондента. Но сегодня его доклад звучал чуть менее отстранённо, чем обычно. — Грейнджер сидит к нам спиной. Гарри Поттер сверлит тебя взглядом. Вон, видишь — прожигает дыру в твоём затылке. О, а Уизли делает вид, что режет колбасу. Тарелка уже треснула. — Плевать, — сказал Драко и потянулся за тостом и чуть повернул голову в сторону гриффиндорского стола. — Джинни Уизли... — Забини осёкся на полуслове. Драко проследил за его взглядом. Джинни сидела рядом с Гермионой, но смотрела не на Драко — а куда-то в сторону их стола. И она улыбалась. — Уизлетта улыбается, — наконец выдавил Блейз. Что-то в его голосе изменилось — ленивая ирония уступила место какой-то новой, незнакомой интонации. — Смотрит прямо на меня. То есть... в нашу сторону. — На меня, — поправил Драко. — Она смотрит на меня. Это хороший знак. — Да, — как-то рассеянно отозвался Забини, всё ещё глядя через зал. — На тебя. Определённо на тебя. — Он моргнул и вдруг резко уткнулся в свою тарелку. — Просто... красиво улыбается. Странно красиво. Для Уизли. В смысле, обычно они все рыжие и... агрессивные. Нотт оторвался от чая и посмотрел на Забини долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на гриффиндорский стол. Потом снова на Забини. Ничего не сказал — но уголок его рта едва заметно дёрнулся. — А почему она улыбается , как думаете? — спросил Драко, не заметивший этой пантомимы. — Это значит, что уголки её губ приподняты вверх, — ответил Нотт, не отрывая взгляда от Забини. — Обычно это выражение лица означает радость или одобрение. Или, возможно, интерес к кому-то за нашим столом. — Я знаю, что такое улыбка! — рявкнул Драко. — Я спрашиваю — почему она улыбается? Нотт наконец вернулся к своему чаю: — Грейнджер с ней говорила. И сказала что-то, после чего Джинни Уизли не хочет тебя убить. — И, видимо, не только тебя, — пробормотал Нотт в чашку. Драко ничего не услышал. Забини, который сидел ближе, дёрнул плечом и сделал вид, что очень занят своим тостом. Драко уставился в свою тарелку. На дурацком тосте не было ничего интересного, но он смотрел на него так, будто там были написаны ответы на все вопросы. Она говорила с Джинни. Она не велела Джинни его проклясть. Это... что-то значит? Впервые за это утро он позволил себе крошечную, микроскопическую надежду. Она прожила ровно до конца завтрака. — Малфой. Староста-когтевранец возник перед ним, когда Драко уже поднимался из-за стола. Парень явно чувствовал себя неловко — переминался с ноги на ногу, избегая смотреть в глаза. — Директор МакГонагалл ждёт тебя в своём кабинете. Немедленно. Драко переглянулся с Забини. Блейз ободряюще хлопнул его по плечу: — Если что — мы тебя откопаем. Или найдём хорошего адвоката. — Очень обнадёживает, — буркнул Драко и направился к выходу. Кабинет директора встретил его знакомым запахом чая и старого пергамента. Портреты бывших директоров дремали на стенах — во всяком случае, делали вид, что дремлют. Дамблдор на своём портрете едва заметно улыбался, и эта улыбка совершенно не нравилась Драко. В кабинете уже сидела Гермиона. На соседнем стуле, с каменным лицом. Она не посмотрела на него, когда он вошёл. Просто сидела, сжимая пальцами край мантии, и смотрела прямо перед собой — туда, где стояла Минерва МакГонагалл. Вид у директора был такой, будто она собиралась объявить им обоим пожизненное заключение в Азкабане. Или, что ещё хуже, исключение. — Мистер Малфой, — произнесла она ледяным тоном. — Присаживайтесь. Драко сел. Стул был жёстким и неудобным — он всегда подозревал, что МакГонагалл специально держит в кабинете самые неудобные стулья во всём замке. — Итак, — начала она, и каждое слово падало как камень, — я была вынуждена выслушать несколько... весьма колоритных версий вчерашнего инцидента. От мистера Филча — с красочными дополнениями, которые я не стану повторять, потому что они явно преувеличены. От профессора Слизнорта — с комментариями о «юношеской пылкости», которые я тоже не стану повторять, потому что они неуместны. От Пивза — в стихотворной форме, должна заметить; стихи были отвратительные. Драко сглотнул. Гермиона, кажется, покраснела. — И от четырнадцати студентов, — продолжила МакГонагалл, и её голос стал ещё суше, — каждый из которых видел что-то своё. Я выслушала четырнадцать противоречащих друг другу версий, от «Малфой напал на Грейнджер» до «Малфой сделал Грейнджер предложение», и ни одна из них, я уверена, не соответствует действительности в полной мере. Она сняла очки и начала их протирать — жест, который за семь лет учёбы Драко научился бояться больше всего. Это означало, что лекция только начинается. — Я не буду спрашивать, что именно произошло, — продолжила она. — Учитывая состав участников, я полагаю, это была смесь глупости, импульсивности и... — она замялась на долю секунды, — возможно, искренних чувств, выраженных крайне неудачным образом. Гермиона бросила на Драко быстрый, почти незаметный взгляд. Он смотрел в пол. — Однако, — МакГонагалл водрузила очки на место, — публичное обсуждение достоинств (или недостатков) однокурсников в стенах этой школы недопустимо. Особенно когда это обсуждение перерастает в потасовку. Да, мистер Малфой, — она бросила взгляд на его разбитую губу, — я в курсе и про потасовку. Посему: вы оба назначены на совместные отработки. Гермиона открыла рот: — Профессор, я ничего не... МакГонагалл подняла руку, и рот Гермионы закрылся сам собой. — Десять дней, — отчеканила директор. — У мистера Филча. Будете чистить котлы в подземельях. Вдвоём. Без магии. — Профессор! — Гермиона всё-таки не выдержала. — Я не говорила ничего неподобающего! Это Малфой устроил... это всё! Я просто шла в раздевалку, я не... — Вы находились в эпицентре инцидента, мисс Грейнджер, — перебила МакГонагалл. — И вы тоже пропустили комендантский час, отправившись выяснять отношения на Астрономическую башню. — Она выдержала паузу. — Да, мисс Грейнджер, я знаю и про башню. И нет, я не слежу за студентами — но вчера вечером мне пришлось выслушать доклад от сэра Кэдогана, который был крайне взволнован тем, что «два враждующих рыцаря сошлись в смертельной битве на самой высокой башне». Цитирую дословно. Драко мысленно проклял всех болтливых портретов в этом замке. Гермиона, судя по её лицу, делала то же самое. — Кроме того, — МакГонагалл чуть смягчилась, — я надеюсь, что совместная работа поможет вам... научиться цивилизованному диалогу. Без…, — она бросила взгляд на Драко поверх очков, — анатомических подробностей. Драко захотелось провалиться сквозь пол. Гермиона стала пунцовой. — Вопросы? — сухо спросила МакГонагалл. — Нет. Свободны. Отработка начинается сегодня вечером. Мистер Филч будет ждать вас в подземельях в семь часов. Подземелья встретили их запахом плесени, металла и старого драконьего нагара. Аргус Филч стоял у входа в подсобное помещение, поигрывая связкой ключей, и ухмылялся — если это можно было назвать ухмылкой. Его лицо перекосило от сдерживаемого злорадства. — У меня тут двадцать котлов, — сообщил он, и его голос дрожал от предвкушения. — Все в драконьем нагаре. — Он выдержал паузу. — И чтоб я не слышал ни звука. — Двадцать котлов — это нереально, — начала Гермиона. — Согласно школьному уставу, наказание должно быть соразмерно... — Устав, — перебил Филч с наслаждением, — даёт мне право определять объём работы. Двадцать котлов. До блеска. И он удалился, что-то мурлыча себе под нос — что-то, подозрительно похожее на похоронный марш. Они остались вдвоём. Тусклый свет факелов. Двадцать чёрных от нагара котлов. Два ведра. Две щётки. И тишина. Драко взял щётку и подошёл к ближайшему котлу. Гермиона — к противоположному. Они чистили молча. Тишину нарушало только скрежетание щёток о металл и плеск воды. Драко не выдержал первым. — Это несправедливо, — сказал он, не прекращая работать щёткой. Гермиона не подняла глаз: — Ты о чём? — Ты не сделала ничего плохого. Это я всё устроил. Ты должна была сидеть в гостиной, читать книгу и радоваться жизни, а не чистить котлы в компании с... — он осёкся. — С тобой? — подсказала Гермиона. — Со мной, — подтвердил он мрачно. — Ты не заслужила этого наказания. Я поговорю с МакГонагалл. Пусть меня одного накажет. Гермиона остановилась. Положила щётку на край котла и повернулась к нему: — Я пришла на башню сама, Малфой. Меня никто не заставлял. Я должна была услышать то, что ты сказал. Драко встретил её взгляд. Она смотрела на него — не с ненавистью, не с презрением, а как-то... изучающе. — Правда? — спросил он тихо. — Правда. — Она вернулась к котлу. — Даже если это было... странно. — Странно? — Ну а как это назвать? — она не смотрела на него, но в голосе послышалось что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — «Я искал идеальный бюст по всей школе, а нашёл его у тебя»? Это не романтично, Малфой. Это крипово. Драко неожиданно для самого себя усмехнулся: — Я знаю. Я ужасен в романтике. Меня ей не учили. Меня учили тёмной магии и искусству запугивания. Гермиона фыркнула. Коротко, сдержанно — но это определённо был смех. — Это заметно. И они продолжили чистить. Но тишина между ними уже не была такой напряжённой. На второй день отработки Драко набрался смелости и задал вопрос, который крутился у него на языке уже несколько недель: — Почему ты носишь мешковатую одежду? Гермиона, не прекращая орудовать щёткой, пожала плечами: — Потому что удобно. — И всё? Она помолчала. Потом положила щётку и посмотрела на него — серьёзно, без тени улыбки: — И потому что я не хочу, чтобы на меня смотрели как на объект. Когда у тебя есть... — она неопределённо повела рукой, указывая на свою грудь, — это самое, слушают почему-то реже. Я поняла это ещё на четвёртом курсе. Когда ты говоришь что-то умное, а собеседник смотрит не на твоё лицо, а... ниже. И твои слова просто проходят мимо. — Она взяла щётку и снова принялась за котёл. — Поэтому я ношу то, что ношу. Драко молчал. Он думал о том, как сам смотрел на неё. Как сам — всего несколько дней назад — обсуждал её тело при друзьях. — Понимаю, — сказал он наконец. — Правда? — Правда. — Он встретил её взгляд. — Я тот самый собеседник, да? Который смотрел не туда. — Один из, — сухо ответила Гермиона, но уголки её губ дрогнули. — Но ты хотя бы признаёшь это. Уже прогресс. На третий день настала очередь Гермионы. — Каким ты был в детстве? — спросила она, не отрываясь от работы. Драко хмыкнул: — Уверен, что хочешь это услышать? Сказка о маленьком чистокровном принце, который считал себя лучше всех? — Расскажи. Я хочу понять. Он рассказал. Сначала — неохотно, с привычным сарказмом. Про отца, который впервые дал ему метлу в четыре года и сказал: «Малфои не проигрывают». Про мать, которая учила его этикету с той же строгостью, с какой другие матери учат детей не играть с огнём. Про то, как в шесть лет он спросил, почему их семья не дружит с магглами, и отец ответил ему так, что он больше никогда не задавал этот вопрос. А потом — медленнее, труднее — про то, как он понял, что его семья на неправильной стороне. Не в один момент, а постепенно. Как трещины в фамильном особняке — сначала почти незаметные, потом всё шире. Как он просыпался ночью от криков — это отец спорил с Волдемортом. Как мать плакала, думая, что он не слышит. Как он понял, что обратного пути нет, и тогда решил хотя бы никого не убивать. Хотя бы не опускаться до самого дна. Гермиона слушала. Не перебивала. Не осуждала. Просто слушала, методично оттирая нагар с котла. Когда он закончил, она долго молчала. Потом сказала: — Ты сейчас другой. Это имеет значение. Драко не ответил. Но что-то в груди — что-то, что было туго сжато, — немного расслабилось. — А ты? — спросил он. — Какая ты была? Гермиона рассказала. Про родителей-дантистов, которые не знали, что делать с дочерью, заставлявшей предметы летать по комнате. Про первую встречу с МакГонагалл, которая пришла к ним домой и показала магию. Про Хогвартс — про то, как девочка из мира магглов попала в замок, где всё было чужим и волшебным. Про одиночество в первые месяцы — до того, как она подружилась с Гарри и Роном. Про тролля в туалете, про Нору, про дружбу, которая стала её первой настоящей семьёй в магическом мире. — Ты боялась? — спросил Драко. — Постоянно, — призналась она. — Я боялась, что недостаточно хороша. Что меня выгонят. Что я никогда не стану «своей». Поэтому я и читала так много — чтобы доказать. Всем и себе. — Ты была лучшей на курсе с первого дня, — сказал Драко. — Я бесился из-за этого. Теперь понимаю почему. — Почему? — Потому что ты была магглорождённой и обходила меня по всем предметам. Это разрушало картину мира, в которой я вырос. Гермиона посмотрела на него — и вдруг улыбнулась: — Я знаю. Я специально старалась. На пятый день они спорили о зельях. — Нет, Малфой, корень асфоделя добавляется на третьем этапе, а не на втором! Это основа основ, как ты можешь этого не знать?! — Я знаю, — парировал Драко. — Но если добавить его на втором этапе и компенсировать двойной порцией настойки полыни, зелье будет действовать на двадцать процентов дольше. Это описано у Салазара Слизерина в «Трактате о продлённых зельях», издание 1483 года. Гермиона замерла. Её глаза расширились. — Ты читал «Трактат о продлённых зельях»? Я искала эту книгу три года! Она считается утерянной! — В фамильной библиотеке Малфоев есть экземпляр, — пожал плечами Драко. — С автографом автора. — С автографом?! — Гермиона едва не выронила щётку. — Малфой, ты... ты должен дать мне её почитать. Это же первоисточник! Я столько слышала о нём! — Я принесу, — сказал Драко, сам удивляясь своим словам. — В следующий раз. Гермиона просияла. И это был первый раз, когда она улыбнулась ему. Драко почувствовал, что готов принести ей всю фамильную библиотеку. На седьмой день они перешли на литературу. Гермиона упомянула Толстого, и Драко заметил: — «Анна Каренина». Читал. Гермиона поперхнулась: — Ты?! Читал Толстого?! — У нас обширная библиотека, Грейнджер. Там есть маггловская секция — мать собирала. Я в детстве прятался там от отца. Прочитал много такого, чего чистокровному наследнику читать не полагалось. — И что ты думаешь? — Думаю, что Анна была дурой, — сказал Драко. — Вронский того не стоил. — А Каренин? — А Каренин был слепым идиотом. Но хотя бы не разрушал свою жизнь ради юбки. Гермиона задумалась: — А мне кажется, трагедия в том, что она не видела другого выхода. Общество не давало ей шанса. — Общество всегда душит тех, кто не вписывается, — сказал Драко тихо. — Я знаю это лучше многих. Их взгляды встретились. В тусклом свете подземелья что-то промелькнуло между ними — понимание, которое не требовало слов. На восьмой день Гермиона спросила его про метку. Это случилось неожиданно. Они сидели после отработки на ступеньках у входа в подземелья — уставшие, с грязными руками, но уже не торопящиеся расходиться. — Можно вопрос? — спросила она тихо. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Спрашивай. — Та метка... на твоей руке. Ты хотел её? Драко долго молчал. Потом медленно закатал левый рукав. Чёрная метка на предплечье — выцветшая, но всё ещё отчётливая. — Нет, — сказал он, глядя на неё. — Мне было шестнадцать. Отец провалил задание, и Волдеморт решил наказать его через меня. Поставил ультиматум: или я принимаю метку и выполняю его приказ — убить Дамблдора, — или моя семья умирает. — Он криво усмехнулся. — Выбора не было. Гермиона смотрела на метку. Не с отвращением — с какой-то странной, печальной сосредоточенностью. — Ты не убил Дамблдора, — сказала она. — Не хватило духу. Он предлагал мне помощь. Понимаешь? — Драко покачал головой. — Старый волшебник, которого я должен был убить, предлагал мне помощь за минуту до того, как Снейп... — Он осёкся. — В общем, я не смог. Гермиона коснулась его руки. Очень легко, кончиками пальцев. — Ты не смог. И это главное. Метка не делает тебя тем, кем ты был вынужден стать. Драко поднял на неё глаза. Она не отдёрнула руку. На девятый день они сидели на тех же ступеньках после отработки. До конца наказания оставался один день. — Знаешь, — сказала Гермиона, глядя в потолок, — я всё ещё злюсь на тебя за ту речь в раздевалке. — Я знаю. — Но я понимаю, откуда это взялось. — Она перевела взгляд на него. — Ты не умеешь по-другому. Ты привык говорить о людях как о... функциях. Полезных или бесполезных. Драко молчал. Потом тихо сказал: — Я учусь. Гермиона смотрела на него долго — оценивающе, изучающе. Её глаза — карие, тёплые, с золотыми искорками в свете факелов. — Я вижу, — сказала она. Пока они чистили котлы, в гриффиндорской башне происходили свои события. На третий день отработки Рон не выдержал: — Гермиона, он тебя не достаёт? Только скажи — я с ним разберусь. Гермиона, только что вернувшаяся из подземелий и устало опустившаяся в кресло, покачала головой: — Рон, он чистит котлы вместе со мной. Он извёлся, пытаясь быть вежливым. Он даже не язвит. Рон нахмурился: — Это подозрительно. Малфой, который не язвит? Ты уверена, что это не самозванец под Оборотным? — Уверена, — вздохнула Гермиона. — Самозванец не смог бы так хорошо чистить котлы. Малфой, оказывается, перфекционист во всём. Гарри, сидевший у окна, спросил — спокойнее, серьёзнее, чем Рон: — И что ты о нём думаешь? На самом деле? Гермиона помолчала. Подбирала слова — и это само по себе было ответом. — Я думаю, что он... другой. Не тот, кого мы знали. Или, может быть, он всегда был другим, просто прятался за семьёй, за отцом, за тем, что от него ожидали. — Она посмотрела на свои руки — всё ещё немного грязные после отработки. — Он дал мне почитать книгу. Из фамильной библиотеки. Первоисточник Салазара Слизерина. Знаете, сколько раз он меня оскорбил за это время? Ни разу. В гостиной повисла тишина. Рон открыл рот — и закрыл. Джинни, проходившая мимо с книгой, даже не замедлила шага. Но на её губах играла лёгкая, понимающая улыбка: — Я же говорила. Слизеринское обаяние, оно работает. И не только с ней. — Джинни! — возмутилась Гермиона. — А что? — Джинни пожала плечами, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Забини, например, сегодня утром так на меня смотрел, будто впервые увидел. Может, у них там в подземельях какая-то эпидемия прозрения? Гермиона удивлённо подняла брови: — Забини? На тебя? — Ну, сначала он, конечно, делал вид, что смотрит на Малфоя. Но я-то видела, куда он косится. У него уши покраснели, у Забини. Который, по слухам, флиртовал с половиной Хогвартса. — И что ты об этом думаешь? — медленно спросила Гермиона. Джинни задумалась на мгновение — искренне, без привычной колкости: — Думаю... что он симпатичный, когда не пытается выглядеть как модель с обложки, у него смех приятный, я слышала на матче. — Она вдруг спохватилась и добавила уже своим обычным тоном: — Но ты это не слышала. И вообще, мы говорим о тебе и Малфое. — Мы не говорим о мне и Малфое! — Конечно, — Джинни подмигнула. — И я не замечаю, как Забини пялится. Мы обе ничего не замечаем. Отличная стратегия. Рон, который слушал этот диалог с нарастающим ужасом, издал сдавленный стон: — Только не Забини. Гермиона и Малфой — это уже кошмар, но если ещё и ты... Джинни, у нас семья, ты вообще думаешь о семье?! — Маме он понравится, — невозмутимо ответила Джинни. — Он богат, воспитан и умеет себя вести. Папа будет в восторге от его коллекции древних артефактов. Ты же в меньшинстве. — Я пойду отсюда, — объявил Рон и действительно встал. — Пойду... куда-нибудь. Где нет Малфоев и Забини. Может, к Хагриду. У него хотя бы драконы — и те менее опасны, чем слизеринцы. Когда он ушёл, Джинни и Гермиона переглянулись и расхохотались. — Так что там с Забини? — тихо спросила Гермиона. — Не знаю, — Джинни вдруг стала серьёзной. — Но он не такой, как я думала. Никто из них не такой. Может, война всех изменила. Или, может, мы просто никогда не давали себе шанса присмотреться. Гермиона кивнула, думая о Драко. А Джинни, сама того не заметив, рассеянно накручивала рыжую прядь на палец — жест, который она всегда делала, когда думала о ком-то особенном. На десятый день котлы сияли. Двадцать штук — вычищенные, блестящие, без единого пятнышка. Филч, явившийся с инспекцией, долго ворчал, придирался, искал изъяны — и не нашёл. — Приемлемо, — выдавил он наконец с таким лицом, будто это слово причиняло ему физическую боль. — Свободны. Они вышли в коридор. Дверь в подземелья захлопнулась за спиной. Десять дней наказания позади. Завтра им не нужно встречаться здесь. Драко стоял, прислонившись к каменной стене, и не знал, что сказать. Гермиона стояла напротив и, кажется, тоже не знала. — Знаешь, — произнесла она наконец, — это было... не самое ужасное наказание в моей жизни. — В моей — определённо лучшее, — отозвался Драко. Она улыбнулась — без сарказма, без настороженности, просто так. И от этой улыбки у него перехватило дыхание. — Ты странный, Малфой. Когда не пытаешься быть прежним собой — ты нормальный. Даже интересный. — Я могу быть нормальным. И интересным. — Он помедлил. — И, возможно, даже... милым? Гермиона расхохоталась. Искренне, громко, запрокинув голову — тот самый смех, который он уже слышал в библиотеке и который тогда показался ему слишком резким. Теперь он думал, что это лучший звук в мире. — Не зазнавайся, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — До «милого» тебе ещё далеко. Она сделала шаг к лестнице, потом остановилась. Обернулась через плечо: — Завтра суббота. Хогсмид. Я иду с Гарри и Роном в «Три метлы». — Пауза. — Если ты вдруг... тоже будешь там... я, наверное, не буду возражать, если ты подсядешь. Можешь взять с собой Забини. Драко удивлённо моргнул: — Забини? Зачем? Гермиона чуть заметно улыбнулась — как-то по-особенному, с намеком: — Джинни тоже будет. Просто... поверь мне. Возьми Забини. — Понял, — он медленно кивнул, чувствуя, как на лицо наползает улыбка. — Принял, возьму Забини. Она ушла. Шаги затихли на лестнице. Драко остался в коридоре один, прислонившись спиной к холодной стене. Улыбка расползалась всё шире — та самая, которую он не мог контролировать, даже если бы захотел. В гостиной восьмикурсников было тихо. Забини и Нотт, по обыкновению, сидели за шахматами. Когда Драко вошёл, Блейз поднял голову — и тут же прищурился. — Ты сияешь. — Это был не вопрос. — Что случилось? Драко рухнул в кресло и уставился в потолок: — Она сказала, что я могу подсесть к ней в «Трёх мётлах». Завтра. — Он выдержал паузу. — И велела взять с собой тебя. Забини замер с шахматной фигурой в руке: — Меня? Зачем? — Сказала, что Джинни тоже будет. — Драко перевёл взгляд на друга и улыбнулся — на этот раз с лёгким ехидством. — Что-то про «ты сам знаешь». Нотт опустил ферзя на доску с негромким стуком. Выражение его лица не изменилось, но в глазах появился тот самый опасный блеск, который обычно предшествовал особенно убийственной реплике: — Джинни Уизли, значит. — Я не... — начал Забини. — Уши покраснели, снова. Блейз схватился за уши — жест, который сам по себе был признанием, — и тут же отдёрнул руки, поняв, как по-детски это выглядит. — Иди к чёрту, Тео, — пробормотал он. — Я просто констатирую факты. — Нотт передвинул ладью. — Шах и мат. Сегодня в шахматах, завтра — в сердечных делах Джиневры Уизли. — Я чистил котлы почти две недели, — произнёс Драко вслух, глядя в потолок. — И ни разу не пожалел. А теперь, кажется, мы идём на двойное свидание. — Это не двойное свидание! — рявкнул Забини. — Это абсолютно точно двойное свидание, — сказал Нотт. — Поздравляю. И он посмотрел на шахматы с видом человека, который только что выиграл нечто гораздо большее, чем партию.