Королевство Мирох

Сладость сна, нежной пеленой укрывшего Чана, разгоняет шум слуг за дверью и щебет птиц из приоткрытого окна. Солнце слабо пробивается сквозь шторы, но всё равно дразнит Чана сквозь веки. Он не спешит просыпаться, боится открыть глаза и прогнать видение — сладкие поцелуи под деревом, трепетные касания и робкие попытки Чонина забрать инициативу. Воспоминания живы, будто не прошла ночь и луна не забрала с собой волнение тех мгновений. Чан переворачивается на бок, кладёт руку под щёку. Рядом слышится копошение, сопение, и вот часть одеяла съезжает с его тела. Чан открывает глаза. Чонин. Кронпринц лежит рядом, уткнувшись лицом в пышные подушки. Виднеется его оголённое плечо, лохматая макушка, чёлка, закрывающая половину лица. Чан сонно промаргивается, а осознание волной накатывает, кружа комнату перед глазами, как при лихорадке. Тяжёлое дыхание, мягкая кожа, приоткрытые припухшие губы. Чан ведёт поцелуями от щёк к шее, руками нащупывает край рубашки. Он дёргает её вверх, трогает обнажённую талию, с силой опирается о стену, чтобы не упасть. — Подожди, — останавливает Чонин. Он хватает лишённого воли Чана и аккуратно усаживает на кровать. Вновь поцелуи, липкость кожи, обжигающее дыхание. Только Чонин теперь сидит на коленях, нетерпеливо блуждает руками по телу Чана, в то же время стыдливо краснея. Чан переворачивается на спину, с силой надавливает на глаза, выжидая, когда появятся цветные круги. Но воспоминания не уходят, сильнее завлекая его во вчерашний вечер, когда двое сорвались, не желая больше играть. Всё началось с невинного поцелуя, а потом Чонин, словно чёрт, завлёк его сладостью и страстью. Чан сошёл с ума, попался в сети кронпринца, который даже не осознавал, какое влияние оказывает на будущего мужа. Вновь слышится копошение, и Чонин высовывает лицо из одеяла. Его ресницы чуть подрагивают, а кожа приобрела непривычно розоватый оттенок вместо благородного бледного. Чан подавляет в себе желание прильнуть к Чонину, согреться его теплом, прямо как ночью. Тихие полустоны, мычание сквозь стиснутые зубы, молчаливые просьбы. Чан улавливает всё, вплоть до едва заметных касаний пальцами. Он вкушает сладость чужого тела, неспешно раздевает и боится, что не сможет остановиться. Чонин такой ласковый и отзывчивый, тянется навстречу, точно как его цветы в оранжерее к солнцу. Чонин хочет что-то сказать, но закусывает губу, а Чан предлагает новый поцелуй. Он не спешит, но жар внутри дикой птицей мечется в попытках вырваться наружу. Огонь страсти, прохлада любви. Чан не знает, чему поддаться, и судорожно хватается за всё. Он притягивает Чонина ближе, чувствует всем своим естеством его возбуждение и млеет от осознания происходящего. Чан ещё раз крепко целует его, чтобы в очередной раз закрепить своё влечение. — Чан? — Спросонья голос Чонина хриплый, и Чан вздрагивает от его звучания. Чонин потягивается, сбивая одеяло до груди, и Чан замечает следы прошлой ночи. Они редкими пятнами алеют на шее, ключицах и руках. Надо бы что-то сказать по этому поводу, но Чана греет желание обладать столь красивым, благородным цветком. — Доброе утро, — единственное, что говорит Чан, жадно впиваясь глазами в тело Чонина. При свете луны оно было словно под таинственной дымкой, сейчас же открыто полностью. Чан может спокойно пересчитать все родинки и родимые пятна, проскользить взглядом по каждому изгибу. Он, не прячась, следует взглядом от острых плеч до смущённого румянца на щеках. — Перестань так смотреть. — Вопреки смущению, Чонин придвигается ближе и переворачивается на бок, чтобы быть лицом к лицу с Чаном. От прикосновения их двоих разделяет лишь одеяло и дневной свет, который не сможет скрыть то таинство, что происходило под луной. — Как именно, Ваше Высочество? — поддразнивает Чан, наблюдая, как Чонин щурится от проникшего в покои солнца. Ряд окон расположен напротив Чонина, поэтому скрыться от света получится, только перевернувшись на другой бок. — Будто хочешь сделать со мной нечто ужасное. Чан усмехается. Он и правда хочет. Не убить, не принудить к чему-либо, а похитить Чонина и увезти к себе в горы. Хочет пленить его, а потом, подобно дракону, охранять своё сокровище. Это желание острой иглой время от времени вонзается между рёбер с тех самых пор, как он впервые поцеловал руку Чонина. А потом Чан окунается в ночные чувства. Тогда он был близок к совершенному обладанию Чонином, пусть и в стенах дворца. Чан вкушал сладость уединения с кронпринцем и теперь не сможет забыть, какое это блаженство. Чонин млеет. Он с меньшей страстью впивается ногтями в спину Чана, но всё так же желает большего. Его ноги крепко обвили чужую талию, не ослабляя хватку даже на мгновение. Чан двигается медленно, размеренно — и после судорожно снятой одежды это как затишье. Он наслаждается нежными поцелуями и прерывистыми вздохами, ловит их и сохраняет, как самую прекрасную музыку. Временами поглядывает на лицо Чонина, и в эти моменты приходится кусать губы. Лицо кронпринца мучительно прекрасно в попытках сдержать себя. Чан почти завидует его природной харизме и утончённости. — Всё хорошо? Можешь расслабиться, — воркует Чан. Он мог бы сравнить близость с самым сладким пирогом, какой только возможно приготовить. Но так ли это с другими? Чан боится, что больше никем не сможет наслаждаться с такой лаской. — Немного быстрее. — Голос Чонина дрожит. Чонин словно из последних сил сдерживает себя, чтобы продлить удовольствие ещё немного. А Чан, как послушный щенок, выполняет просьбу любовника. Видение исчезает, и вокруг вновь наступает утро с его смущением и неуёмной радостью. Чан протягивает руку, кладёт её на щёку Чонина. Поглаживает большим пальцем кожу. Улыбается уголками губ. — Ты ч-чего? — Дыхание Чонина дрожит, но сам он не двигается с места. — Думаю, я как никогда готов попробовать стать твоим мужем, — не задумываясь, кидает Чан эту фразу. Он говорит от всего сердца, но через мгновение осознаёт, как глупо и самонадеянно это прозвучало. Глаза Чонина распахиваются, и приятная полудрёма сходит с его лица. Он неуверенно ёрзает на месте и кусает нижнюю губу. Чан чувствует необходимость объясниться. — Я и раньше был готов, но тогда эта готовность была из необходимости выполнить долг. Сейчас я чувствую, что могу пойти под венец, испытывая влюблённость и желание. Чан опускает глаза, смущаясь собственных слов. Он может говорить вещи и постыднее, но не в глаза тому, кто вызывает трепет внутри. Чан неосознанно пытается угодить Чонину. Это ли называют альфьей верностью в их народе? Чонин молчит. Чан, скрепя сердце, готовится к удару. Он знает, что его чувства могут быть невзаимны, кронпринц, в конце концов, мог просто играть. Но отчего-то хочется верить, что эта ночь была настоящей. А иначе кому Чан безвозмездно вручил своё сердце? Шорох одеяла возвращает Чана из мыслей. Он поднимает глаза и последнее, что видит, — лицо Чонина. Близко, горячо. А потом поцелуй. Новый, трепетнее предыдущих. Губы касаются без спешки, пробуют заново, оставляя за собой обещание. Это и есть ответ. Чонин тоже готов идти под венец, оставляя за плечами главный страх — быть нелюбимым. По крайней мере, они теперь вдвоём будут преодолевать трудности семейной жизни.

***

За окном медленно кружатся листья, раскрашенные в тёплые осенние цвета. Деревья, высаженные у дворца, горделиво раскинули свои ветви, поэтому теперь вся земля у их корней полна красок. Чан оглядывает пейзаж ещё раз, поражаясь красоте столичной осени. Он думал, что будет скучать по холоду гор и вечнозелёным елям родного дома, но во дворце есть прекрасные вещи, ради которых стоит смотреть в окно. Например, эти огненные клёны и догорающие в своей красоте цветы Мирох. Чан поправляет бутоньерку из драконьих незабудок. Чонин сам выбирал цветы. Осенью их не так много остаётся, но в оранжерее ещё хранят аромат несколько особенно стойких сортов. Эти же незабудки означают обещание любви. — Ты готов? — Юн подходит к Чану, с нежностью оглядывая старшего брата. — У меня руки вспотели, — признаётся Чан, протягивая ладони. Он издаёт нервный смешок и спешно замолкает. — Ты неисправим, — смеётся Юн и встаёт рядом. — Не думал, что семейная жизнь такая страшная. — Лисы не самые добродушные создания, — отзывается Чан, а сам вспоминает улыбку Чонина и его смех над глупыми шутками. Может, Лисы и не обладают огромным сердцем, сотканным только из добра и света, но они до невозможности милые и ласковые. Юн только посмеивается, а затем раздаётся звучный голос лакея. Всё внутри Чана тут же обрушивается под тяжестью волнения и страха. Когда ты идёшь, зная, что каждая мелочь будет тяготить тебя, а бренное существование — задавливать любое хорошее, что есть в мире, всё гораздо проще. Но когда ты ступаешь в неизвестность, невозможно понять, будет ли тебе лучше в новом мире. И именно с такими мыслями Чан встречает нарядную толпу и свет тронного зала, где происходят самые важные события королевства. Чан идёт навстречу замужней жизни. По обе стороны — волны гостей в пышных нарядах, с осенними листьями в волосах и запахом спелых яблок вместо духов. Одни улыбаются, встречая новую эпоху королевства, другие бесстрастно взирают на счастье, которое у них забрали. Но хотел ли Чан этого? Нет. Он всё ещё не желает праздника, хотя чувства маленьким слабеньким росточком пробиваются из-под железной завесы, которой он оградил себя от несчастий. Юн идёт рядом, совершенно искренне улыбаясь гостям. Он всегда будет счастлив за брата, потому что привязан к нему больше, чем подобает знатным особам. И в эту секунду Чан благодарит святых Лисов за то, что в королевстве сохранилась традиция, позволяющая любым родственникам вести под венец. Чан любит своих родителей, которые сидят в первом ряду и сдержанно кивают сыну. Но видеть рядом с собой Юна куда важнее и правильнее. Чан встаёт перед двумя колоннами, которые, словно позолоченные изящные стражи, охраняют чашу с Лисьими слезами. Это вода, самая чистая и холодная во всём королевстве, которой скрепляют два сердца будущих королей. Есть в свадебной церемонии нечто мистическое, об этом говорят даже первые звёзды, пробивающиеся сквозь темнеющее небо. Благодаря стеклянному куполу тронного зала красота природы видна гораздо лучше, чем в коридорах дворца. Потом лакей вновь оповещает о прибытии. Двери распахиваются, и на пороге появляется он. Чонин в великолепии бордового цвета, со шлейфом за спиной и узором из вышитых листьев. Его волосы будто отлиты из золота, а глаза блестят ночью. Он словно плывёт по ковру, а рядом обманчиво серьёзно идёт Минхо. Он уже не принц, но всё ещё брат. Кто-то из гостей начинает шептаться о бесчестии, но ни Минхо, ни Чонину нет до этого дела. Дерзкий вызов даже для стойкого кронпринца. Чан замечает, как нынешние короли еле слышно вздыхают, и надеется, что они наконец поняли, что сотворили с сыном. С тем, кто родился, чтобы блистать в королевском бордовом и связать себя браком с одним герцогом, который променял свободу гор на долг перед равнинами. Чонин медленно подходит к Чану, почти лениво кидая на него взгляд. Любой в тронном зале сочтёт это за высокомерие, Чан же видит в глазах возлюбленного волнение. В первых рядах подавляет усмешку Сынмин, а позже ловит убийственный взгляд Минхо. Впрочем, королевский канцлер ничуть не смутился невербальной угрозы. Он гордо приподнимает подбородок, будто бросает вызов Минхо, а рядом — у стены — за своим господином молчаливо наблюдает Чанбин. И всё же, что за отношения связывают этих двоих? Мыслям не даёт развиться голос последователя Великого Лиса. Пожилой мужчина со светлыми, как сам снег, волосами и в огненной рясе начинает свою речь. Последователь говорит о любви, о её силе перед королевством и миром, о том, как сам Лис завещал людям вступать в брак, чтобы наполнить землю и воздух священным чувством. Но Чан видит только Чонина, слышит только Чонина. Рассматривает подстриженные кончики волос, следует взглядом за дорожкой из золотых нитей и, в конце концов, пытается уловить чуть сбившееся дыхание. Чонин стоит невозмутимой статуей с острым взглядом, направленным прямо на Чана. Но если приглядеться, видны подрагивающие руки. — Клянётесь ли Вы, герцог Бан Чан из Горного герцогства, любить, оберегать и защищать Вашего супруга и его королевство? — задаёт главный вопрос последователь Великого Лиса. — Клянусь, — без тени сомнения отвечает Чан. Глубоко внутри всё ещё плещутся волнение и страх, но они так незначительны в свете проснувшихся чувств, что он верит в лучшее будущее. — Клянётесь ли Вы, кронпринц королевства Мирох Ян Чонин, любить, оберегать и защищать Вашего супруга так же, как и свой народ? — вновь задаёт вопрос последователь, смотря на женихов с теплотой. — Клянусь. — Секундное замешательство отражается в глазах Чонина, но быстро гаснет, будто он приказал себе не сомневаться. Чан надеется, что однажды им обоим не придётся притворяться счастливыми. Губы последователя Великого Лиса трогает робкая улыбка. За бородой её почти не видно, но озорной блеск глаз не врёт. Мужчина берёт в руки прозрачную чашу с узором из лоз и листьев и наполняет её Лисьими слезами. — Если ни у одного из присутствующих господ нет возражений, то скрепите же свои клятвы, герцог Бан Чан и кронпринц Ян Чонин, Лисьими слезами. Священная вода свяжет Ваши сердца навечно, ибо нет силы крепче, чем любовь, — громко оповещает последователь и протягивает чашу чуть дрожащими от старости руками. Чан окидывает взглядом зал. В огненных оттенках осени сидят гости: кто в пышных нарядах с причудливыми шляпами, кто в изящных костюмах с драгоценными камнями. И каждый сливается в единое месиво. И никто не скажет ничего против этого торжества. Все покорно сидят на местах, лишь Минхо дерзко взирает на Чана, одним взглядом говоря: «Ты не посмеешь отступить и опозорить моего брата». И Чан не посмеет. Кто он такой, чтобы отступить? Глупый альфа? Трусливый герцог? Чан и сам не до конца уверен в своём будущем, но сбегать с собственной свадьбы по меньшей мере недостойно. Он позволяет себе лишь одну слабость — обернуться на брата, чтобы поймать его заботливый взгляд. Чан клялся ему, что счастлив, и готов клясться дальше, лишь бы не сходила улыбка с родного лица. Чан возвращает всё своё внимание Чонину. Тот стоит почти невозмутимо, но дрожь губ говорит о том, как он волнуется. Чонин боится, что всё может разрушиться, и в то же время совершенно не хочет вступать в брак. Ещё слишком мало времени прошло, чтобы быть уверенным в своих чувствах. Чан понимает и потому берёт ситуацию в свои руки, забирая чашу с водой и делая первый глоток с тихим «клянусь». Чонин наблюдает за всем с такой пристальностью, что Чан смущается, когда чувствует, как ледяной холод слёз обжигает горло. Тем временем последователь Великого Лиса передаёт чашу кронпринцу. Чонин повторяет каждое движение Чана. — И пусть Ваш брак сияет и процветает, как наше королевство. Да благословит Вас Великий Лис! — ликует последователь, жестом разрешая тронному залу взорваться аплодисментами. Чан берёт руку Чонина, крепко сжимает её и подаётся вперёд. Он оставляет на холодных губах лёгкий поцелуй, как знак своей безграничной верности и будущей любви. Может, им просто повезло так сильно привязаться друг к другу. Может, так было задумано самой Судьбой. Но Чан обещает себе сделать всё, чтобы будущие поколения больше не вступали в браки по договорённости и во имя традиций. Он не желает ни своим детям, ни чужим подобной участи. Не все полюбят того, кого выбрали родители. Наверное, Чану и Чонину просто улыбнулась удача.