слишком чувствую

Новость пришла во вторник — самый тихий день в пекарне, когда посетителей было мало, а воздух стоял густой и неподвижный, как перед грозой. Минхо выставлял на витрину круассаны — тесто он замешивал с четырёх утра, и руки ещё помнили его прохладную, податливую тяжесть, — когда дверной колокольчик звякнул, и в пекарню вошёл человек, которого он не видел лет десять. Квон Сохён. Они сидели за одной партой на литературе в старшей школе — не дружили, но пересекались достаточно часто, чтобы память выхватила его лицо из общей массы. Те же очки в тонкой оправе. Та же привычка сутулиться. Тот же взгляд — чуть рассеянный, как будто он постоянно думал о чём-то своём. Минхо не вспоминал о нём ни разу за эти десять лет. Не потому что забыл — просто школьные годы были для него тем периодом, который он предпочёл оставить за спиной. Слишком много шума. Слишком много людей. Слишком много чужих эмоций, которые он тогда ещё не умел фильтровать. Сохён заказал кофе и булочку с корицей. Расплачиваясь, он вдруг замер, прищурился — и на лице его проступило узнавание. — Ли Минхо? Ничего себе. Ты совсем не изменился. Слушай, ты, наверное, не в курсе... Он говорил ещё что-то — подробности, обстоятельства, соболезнования, — но Минхо слышал только отдельные слова. Чон Хансоль. Авария. Трасса. Гололёд. Грузовик. Хоронили в субботу. Хансоль был из параллельного класса. Они не дружили — Минхо вообще мало с кем дружил в школе, — но однажды их посадили вместе на физкультуре, и Хансоль, вместо того чтобы играть в футбол со всеми, сел рядом на скамейку и сказал: «Что за придурки , зачем все время кричать?» Это был единственный человек за все школьные годы, который понял его без объяснений. Они больше никогда не говорили об этом. Но иногда, когда команды делились на «синих» и «красных», Хансоль вставал рядом с ним — молча, без слов, просто вставал и всё. И вот его не стало. Минхо почувствовал, как внутри у него что-то сдвинулось. Не обрушилось — именно сдвинулось. Как если бы в хорошо настроенном механизме одна шестерёнка вдруг провернулась не в ту сторону — и весь механизм продолжал работать, но звук стал другим. Неправильным. Он закрыл пекарню на час раньше. Не потому что не мог работать — тело помнило все движения, руки сами делали что нужно. Но что-то внутри требовало тишины. Он поехал домой, сел на кухне, включил чайник — и выключил, забыв заварить чай. В голове крутилось: Хансоль. Гололёд. Грузовик. Хансоль, который не любил, когда кричат. Хансоль, который хотел стать ветеринаром. Хансоль, у которого была собака с одним висячим ухом. Он не заметил, как пролетело несколько часов. Телефон лежал в кармане куртки, куртка висела в прихожей. Минхо не слышал, как экран загорался и гас, загорался и гас — раз за разом, с настойчивостью, которая постепенно переходила в отчаяние. Джисон почувствовал это в четыре часа дня. Он сидел в студии, сводил трек — монотонная работа, которая обычно помогала ему держаться на плаву. А потом фон сменился. Связь всегда ощущалась им как присутствие Минхо — тёплое, ровное, как гул хорошо работающего мотора. Но в четыре часа этот мотор вдруг зачихал. Не заглох — но звук стал другим. Тяжёлым. Густым. Как если бы в прозрачную воду капнули чернил. Джисон снял наушники. Прислушался. Там было что-то. Не боль. Не паника. Что-то незнакомое — плотное, тёмное, вязкое. Он попытался расшифровать, не смог и написал: «как дела? я сегодня зайду?» Ответа не было. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Тревога проснулась не сразу. Она потянулась, как зверь после долгой спячки, — лениво, почти нехотя, пробуя воздух. Джисон знал этого зверя. Знал его повадки, его голос, его когти. Знал, что если не остановить сейчас, дальше будет хуже. «минхо?» Ничего. «ты в порядке? я волнуюсь» Ничего. Зверь внутри поднялся на лапы и зарычал. Джисон попытался вернуться к треку — звуки рассыпались, стали чужими, бессмысленными. Попытался дышать, как учил Минхо, — не помогло. Попытался думать рационально: он на работе, он занят, он забыл телефон, у него села батарея, он просто не видит. Но связь — связь не была занята. Связь не забыла телефон. Связь транслировала это тёмное, вязкое, непонятное — и молчание. Версия первая: он злится. На меня. За вчерашнее. За то, что я опять сорвался. За то, что я вечно всё порчу. Версия вторая: он понял. Понял, что я — бракованный. Что со мной нельзя. Что связь была ошибкой. И теперь не знает, как сказать. Версия третья: с ним что-то случилось. Авария. Больница. Морг. «я не знаю что случилось и я не злюсь но мне очень страшно пожалуйста ответь хоть что-нибудь мне кажется я сейчас умру» Отправил. Тишина. Час. Два. Три. Он сидел на полу в студии, привалившись спиной к стене, и смотрел на экран телефона. Сообщения не были прочитаны. Звонки не были приняты. А по связи шла эта тёмная, вязкая волна — непрерывная, неостановимая. И где-то на третьем часу Джисон вдруг понял: то, что он чувствует от Минхо, — это не злость. Не страх. Не обида. Это что-то другое. Что-то, что он не мог назвать, потому что никогда раньше не чувствовал этого от Минхо. Минхо всегда был ровным. Минхо всегда был тёплым. Минхо всегда был здесь. А теперь он был — не здесь. Он был где-то в другом месте, в каком-то тёмном коридоре, куда Джисон не мог зайти. И от этого было страшнее всего. Не от того, что Минхо мог умереть. А от того, что у Минхо была своя боль. Своя, отдельная, не связанная с Джисоном. Боль, в которой для Джисона не было места. Он не нужен был Минхо в этот момент. Эта мысль ударила сильнее, чем любая паническая атака. Потому что если он не нужен Минхо в самый тёмный момент — значит, он вообще не нужен. Значит, он бесполезен. Значит, всё, что он может, — это ждать и сходить с ума, пока его соулмейт где-то там справляется сам. Он не заметил, как начал плакать. Слёзы текли беззвучно, без всхлипов, без истерики — просто вода из глаз, как будто где-то внутри прорвало трубу. Он сидел на полу и плакал, и зверь внутри больше не рычал — он выл. Минхо взял телефон в руки ближе к полуночи. Он не планировал молчать так долго. Просто время — штука вязкая, когда думаешь о смерти. Сначала он вспоминал Хансоля. Потом полез в старые фотоальбомы — бумажные, с выцветшими снимками, которые чудом сохранились после всех переездов. Нашёл школьную фотографию. Хансоль стоял во втором ряду, третий слева, и улыбался — широко, открыто, как улыбаются люди, ещё не знающие, что мир может быть жестоким. Минхо смотрел на эту улыбку и думал о том, что её больше нет. Нигде. Ни в одном уголке вселенной. Он не заметил, как пролетело время. Когда он наконец встал, размял затёкшие плечи и пошёл в прихожую за телефоном, часы показывали начало первого. Экран горел: семь пропущенных звонков, четыре сообщения. «я не знаю что случилось и я не злюсь но мне очень страшно пожалуйста ответь хоть что-нибудь мне кажется я сейчас умру» Внутри у Минхо всё оборвалось. Он набрал Джисона. Гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый. — Минхо? — Голос в трубке был сиплым, надтреснутым. — Я здесь. Прости меня. Прости, пожалуйста. Со мной всё в порядке. Я жив. Я просто... мне сообщили, что один мой знакомый умер. Мы не были близки, но я... я загрузился. Забыл про телефон. Забыл про всё. Я не должен был. — С тобой все хорошо, — перебил Джисон. — Да, но... — Ты жив. Это главное. Всё остальное — потом. Минхо замолчал. По связи шла волна — уже не та тёмная и вязкая, которую транслировал он сам, а что-то встречное. Истощение. Такое глубокое, такое всеобъемлющее, что у него самого закружилась голова. — Я сейчас приеду, — сказал он. — Не надо. Уже поздно. Я справлюсь. — Я не спрашиваю. Я еду. Он приехал через двадцать минут. Джисон открыл дверь — бледный, с красными глазами, закутанный в плед. Он выглядел так, словно постарел на несколько лет за один вечер. — Ты плакал, — сказал Минхо. Не спросил. — Я думал, ты умер или еще хуже… Что ты на меня злишься. — Я не умер и не злюсь. — Я знаю. Теперь знаю. Но тогда — я не знал. И это было... — Джисон осёкся. — Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Ты там грустил о ком-то, кого знал сто лет назад, а я тут сходил с ума. И это не твоя вина. Понимаешь? Не твоя. Ты имеешь право грустить о ком хочется. Ты имеешь право забыть про телефон. Ты имеешь право на свою собственную, отдельную от меня жизнь. Но я — я не могу. Я не умею. Когда ты исчезаешь, я думаю, что это моя вина. До бесконечности пытаюсь понять, в чем моя проблема и думаю лишь о том, что ты будешь относить ко мне холодно, когда тебе грустно и холодно. Это эгоистично? Минхо стоял на пороге и чувствовал, как по связи идёт волна — теперь уже знакомая, но от этого не менее страшная. Стыд Джисона. Его ненависть к себе. Его бесконечная, выматывающая, не имеющая дна усталость от самого себя. — Можно я войду? — спросил Минхо. Джисон отступил. Они сели на кухне. Минхо заварил чай — сам, потому что Джисон не мог держать чайник, у него тряслись руки. Они сидели и молчали. Связь между ними гудела — натруженная, перегруженная, но всё ещё работающая. — Хансоль, — сказал Минхо через какое-то время. — Его так звали. Мы учились вместе. Он не любил, когда кричат. У него была собака с одним висячим ухом. Он хотел стать ветеринаром. Я не вспоминал о нём десять лет, а теперь он умер, и я не могу перестать о нём думать. Это странно? — Нет, — ответил Джисон. — Это нормально. Ты просто прощаешься. — Я не успел с ним попрощаться. Мы даже не были друзьями. Так, пересекались. — Не важно. Ты всё равно прощаешься. Может быть, не с ним. Может быть, с тем, кем ты был тогда. С той версией себя, которая сидела с ним в школе. Минхо поднял глаза. Джисон смотрел на него — уставший, опустошённый, но какой-то... понимающий. Как будто он знал о прощании больше, чем кто-либо. — Я не хочу, чтобы ты злился на меня или пропадал, — сказал Джисон тихо. — Не сейчас. Не когда-нибудь. Вообще. Я знаю, что это эгоистично. Я знаю, что все проходят через это рано или поздно. Но я не хочу. Пожалуйста, живи долго и никогда не злись на меня. Очень долго. Дольше меня. — Джисон... — Просто пообещай. Минхо смотрел на него — на бледное лицо, на красные глаза, на трясущиеся руки, сжимающие кружку с чаем, — и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Не связь. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. — Обещаю, — сказал он. Джисон кивнул. Не поверил — Минхо видел это по его глазам. Но не стал спорить. Хан всегда делил все слова на два, истории и обещания на три в пользу лжи. Они просидели до утра. Говорили мало — да им и не нужны были слова. Связь говорила за них. «Чувствую». «Слишком». Два слова, которые теперь значили больше, чем целые предложения. Когда Минхо уходил — на рассвете, под моросящий дождь, — он думал о том, что это было только начало. Что настоящие испытания ещё впереди. И что он не знает, выдержит ли. Но пока — пока они справлялись