слишком чувствую

Минхо сломался в четверг. Четверги в пекарне были длинными — предпраздничная выпечка, двойная смена, бесконечные противни, которые нужно было мыть, и бесконечные лица за прилавком, которым нужно было улыбаться. Он привык к четвергам. Раньше они даже нравились ему — работа выматывала тело и очищала голову, оставляя приятную, почти медитативную пустоту. Но теперь пустота не была приятной. Теперь она была наполнена чужим присутствием — постоянным, неотступным, как гул в плохих наушниках. Джисону было плохо уже третий день. Минхо чувствовал это через связь — фоновую, изматывающую тяжесть, которая не поднималась до уровня острой боли, но и не опускалась. Она просто висела. Как серое ноябрьское небо. Как вода, которая капает из крана, и ты не можешь её выключить, потому что кран сломан, а сантехник не приходит. Он пытался помогать. Приезжал каждый вечер после смены. Привозил еду — Джисон почти не ел. Заваривал чай — Джисон пил, но без вкуса, механически, как принимают лекарство. Сидел рядом, пока тот спал, провалившись в свой таблеточный сон, — и чувствовал, как даже во сне от Джисона исходит эта тяжесть. Не проходящая. Не уменьшающаяся. Просто фон. Ему было очень больно а Минхо чувствовал эту боль почти на равных. Больше всего он хотел купить крошечный бронежилет для его сердца или беречь в нагрудном кармане. Но делал лишь хуже, когда остаточное беспокойство снова делало хуже его любви. И где-то внутри Минхо — там, где раньше было ровное, хорошо проветриваемое пространство, — начало скапливаться что-то другое. Не боль Джисона. Боль Джисона он уже научился отличать от своей. Это было что-то новое. Что-то похожее на усталость. Не ту, которая проходит после сна. Ту, которая копится. Которая оседает на дне, как ил в стоячей воде, и с каждым днём её становится больше. Он не говорил об этом. Не хотел, чтобы Джисон знал. Джисон, который чувствовал вину за каждый свой срыв, за каждую паническую атаку, за каждый день, когда не мог встать с кровати, — Джисон не должен был знать, что его соулмейт устал. Что его соулмейт больше не справляется. Что его соулмейт — тот самый, который обещал быть рядом, — медленно, незаметно для себя, начинает хотеть, чтобы всё это закончилось. Он засыпал на полу пока Джисон проваливался в сон сквозь череду истерик. Он пропускал работу. Он ненавидел происходящее но никогда не ненавидел своего маленького и храброго воина. В четверг вечером Минхо пришёл к нему после двойной смены. Он не спал почти сутки. Голова была тяжёлой, в висках стучало. По связи шла всё та же серая, вязкая волна — Джисон бодрствовал, сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел в одну точку. Он не поздоровался. Не повернул головы. Просто сказал: — Ты пришёл. — Я пришёл. Минхо сел на стул. Не на диван — на стул, потому что диван был территорией Джисона, его коконом, его единственным безопасным местом. Они сидели в тишине. Связь гудела. В ушах трещало, голова наливалась свинцом. — Мне всё время страшно, — сказал Джисон. Голос был глухим, как из-под воды. — Не из-за чего-то конкретного. Просто страшно. Как будто я всё время жду, что случится что-то плохое. Что ты уйдёшь. Что я сломаюсь окончательно. Что мир кончится. Я живу с этим каждый день, Минхо. Каждый день. С самого детства. И я устал. Я так устал. Минхо слушал — и чувствовал, как внутри у него что-то сжимается. Не от сочувствия. От чего-то другого. От чего-то, что было больше похоже на... раздражение. Он испугался этого чувства. Затолкал его поглубже. Сказал ровным голосом: — Я рядом. Мы справимся. Джисон покачал головой. — Ты всегда так говоришь. Но мы не справляемся. Мы только делаем вид. Ты делаешь вид, что держишься. Я делаю вид, что мне становится лучше. А на самом деле — нам обоим хуже. С каждым днём хуже. Ты чувствуешь это. Я знаю, что ты чувствуешь. — Я не... — Не ври. Ты обещал не врать. Минхо замолчал. Он обещал. И теперь слова «я в порядке» застряли у него в горле. — Да, — сказал он наконец. — Мне тяжело. Но это не твоя вина. — А чья? — Ничья. Просто так вышло. Джисон посмотрел на него. Глаза у него были красными — то ли от слёз, то ли от бессонницы, то ли от таблеток, Минхо не знал. Он не мог говорить всей правды, поэтому просто молчал. — Я иногда думаю, — сказал Джисон тихо, — что было бы лучше, если бы ты меня никогда не встретил. Если бы метки не активировались. Ты бы жил своей жизнью — спокойной, правильной, в своей пекарне, со своими кошками. А я бы жил своей. И мы бы не знали друг друга. И нам бы не было так больно. — Ты правда так думаешь? — Не знаю. Но эта мысль приходит ко мне всё чаще. Я не могу сделать тебя счастливым и мне больно, Минхо. Чертовски больно. Минхо ничего не ответил. Он сидел на стуле, смотрел на Джисона — на его бледное лицо, на татуировку, выглядывающую из-под воротника, — и вдруг почувствовал, как внутри у него что-то лопается. Не метафорически. Физически. Как если бы натянутая струна, которая держалась слишком долго, наконец порвалась — с тихим, почти неслышным звоном. И тогда он сказал то, что не должен был говорить. — Ты знаешь, что самое страшное? Джисон поднял глаза. — Самое страшное — что я перестаю тебя чувствовать. — В смысле? — В прямом. — Голос Минхо был ровным. Слишком ровным. Таким, каким говорят люди, которые уже перешли какую-то черту и не могут вернуться обратно. — Раньше я чувствовал твою боль — и мне хотелось помочь. Раньше я чувствовал твой страх — и мне хотелось защитить. А теперь... теперь я чувствую твою боль — и мне хочется, чтобы она прекратилась. Не чтобы тебе стало легче. Чтобы она просто прекратилась. Исчезла. Вместе с тобой. Тишина. Густая. Плотная. Как вода на глубине. — Я не это имел в виду, — сказал Минхо быстро. Слишком быстро. — Я не хочу, чтобы ты исчезал. Я просто... — Ты просто устал, — закончил за него Джисон. Голос у него был спокойным. Слишком спокойным. — Я знаю. Я чувствую. Ты устал от меня. — Я не... — Минхо. — Джисон посмотрел на него — прямо, без страха, без обиды. — Я чувствую твою усталость каждый день. Каждую минуту. Она фонит. Она стала громче, чем моя боль. И я знаю, что это из-за меня. Ты можешь говорить что угодно, но я знаю. Минхо закрыл глаза. Открыл. Что-то внутри него — та самая струна, которая лопнула, — теперь болталась свободно, и каждое слово Джисона задевало её, и она звенела, и этот звон был невыносим. — Ты хочешь знать правду? — спросил он. — Настоящую правду? Не ту, которую я тебе говорю, а ту, которую я сам от себя прячу? — Хочу. — Я больше не знаю, кто я. — Минхо говорил, глядя в пол, потому что смотреть на Джисона было слишком страшно. — Раньше я был человеком, который помогает. Который держит. Который не ломается. А теперь я — человек, который просыпается по ночам от твоих флешбеков. Человек, который боится тишины. Человек, который не может принять решение, потому что любое решение кажется неправильным. Ты заполнил меня целиком. Твоя боль. Твой страх. Твои качели. Я чувствую всё. Всё. И я больше не знаю, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. Я потерял себя. Понимаешь? Я потерял себя. Он замолчал. Дыхание сбилось. Он не плакал — он вообще не плакал уже много лет, — но что-то в груди горело так, как будто там развели костёр. — Ты говорил мне в самом начале, — продолжил он, — что ты не здоровый. Что ты — стихийное бедствие. Я не поверил. Я думал, что ты преувеличиваешь. А теперь... теперь я думаю, что ты был прав. Ты — чёрная дыра. Ты засасываешь всё, что к тебе приближается. И я думал, что смогу. Думал, что у меня хватит света. Не хватило. Прости. Он замолчал. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Джисон не двигался. Не говорил. Просто сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел на Минхо. Его лицо было белым, как бумага. Только татуировка чернела на шее — столбик букв, ровный, как приговор. — Я понял, — сказал он наконец. Голос был тихим, но не дрожал. — Я понял, Минхо. — Джисон, я не... — Нет. — Джисон поднял руку, останавливая его. — Не извиняйся. Ты сказал правду. Ты обещал не врать — и ты не врёшь. Это... это лучше, чем ложь. Ложь была хуже. — Я не должен был так говорить. — Но ты так чувствуешь. Минхо не ответил. — Я знал, — сказал Джисон. — Знал с самого начала. Ещё до встречи. Когда метка только начала темнеть, я сидел в студии и репетировал речь. Про то, что я стихийное бедствие. Про радиус поражения. Про «беги, пока можешь». Я хотел предупредить тебя. Но потом мы встретились — и ты был такой... тёплый. И я подумал: может быть. Может быть, в этот раз всё будет иначе. Может быть, я смогу. Он замолчал. Провёл пальцем по татуировке — машинально, как будто проверяя, на месте ли она. — Не смог, — сказал он. — Опять не смог. Как всегда. Минхо сидел на стуле, глядя на него, и чувствовал, как по связи идёт волна — не обида, не гнев, не отчаяние. Что-то другое. Что-то тихое, глубокое, почти мирное. Как будто Джисон наконец принял то, что знал всегда, но боялся признать. — Тебе нужно уйти, — сказал Джисон. — Я не хочу уходить. — Не важно, чего ты хочешь. Важно, что тебе нужно. А тебе нужно уйти. Хотя бы на время. Хотя бы на несколько дней. Чтобы вспомнить, кто ты. Без меня. — А ты? — А я буду здесь. Со мной ничего не случится. — Джисон усмехнулся — криво, горько. — Я всю жизнь был один. Несколько дней ничего не изменят. Минхо хотел возразить. Хотел сказать: «Я не оставлю тебя, я обещал, я буду рядом». Но слова застревали в горле. Потому что он чувствовал — через связь, которая никогда не врала, — что Джисон прав. Ему нужно уйти. Не потому что он не любит. А потому что он больше не может. Потому что если он останется, он скажет что-то ещё более страшное. Или сделает что-то, чего нельзя будет исправить. Он встал. Колени были ватными. Голова кружилась. — Я вернусь, — сказал он. — Я знаю. — Через несколько дней. Он пошёл к двери. На пороге обернулся. Джисон сидел на диване — маленький, закутанный в плед, с чёрными буквами на шее. Он не плакал. Не кричал. Просто смотрел на Минхо — спокойно, ясно, как смотрят на поезд, который уходит с вокзала, и ты знаешь, что он уходит навсегда, но всё равно машешь рукой. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. — Я знаю, — ответил Джисон. — В этом и проблема. Дверь закрылась. Минхо стоял на лестничной клетке, прижавшись лбом к холодной стене, и чувствовал, как по связи идёт волна — не боль, не страх, не отчаяние. Что-то другое. Что-то тихое и окончательное. Как точка в конце предложения. Где-то там, в квартире за дверью, Джисон сидел на диване и принимал решение. Минхо ещё не знал, какое именно. Но он чувствовал — смутно, глухо, через их общий контур, — что что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Что-то встало на своё место. И от этого было страшнее всего. Ночью он не спал. Сидел на кухне, смотрел на метку. «Чувствую». Слово, которое раньше было обещанием, теперь ощущалось как проклятие. Он чувствовал. Всё. Без остатка. И это чувствование не помогало ни ему, ни Джисону. Оно просто было — как болезнь, как голод, как холод. Как что-то, к чему нельзя привыкнуть, что нельзя выключить, что нельзя вылечить. Он думал о том, что сказал. «Ты — чёрная дыра». Он не имел в виду. Вернее, имел, но не так. Не в том смысле, что Джисон плохой. В том смысле, что его боль слишком велика, и она засасывает всё вокруг, и никто не может находиться рядом слишком долго — никто, даже тот, кто любит. Даже тот, у кого на запястье написано «чувствую». Но слова были сказаны. И Джисон их услышал. И теперь эти слова жили в нём — Минхо чувствовал их через связь, как инородное тело, как осколок, который нельзя вытащить. Он сам засадил эту пулю им в лоб. Он не знал, что будет дальше. Не знал, вернётся ли он через несколько дней — или через несколько дней будет уже поздно. Он знал только одно: он сломался. Не выдержал. Оказался недостаточно сильным для человека, которого любил. И это было самым страшным из всего, что он когда-либо о себе узнавал.