Люди без поколения

За несколько часов до концерта Рэйзор написал Вере сообщение: «Может, встретимся перед выступлением? Хочу убедиться, что ты знаешь, где лучше снимать» Вера ответила: «Отличная идея. Буду через час за кулисами» Когда они встретились, музыкант был заметно взволнован. Он постоянно поправлял волосы и нервно теребил край своей черной рубашки. — Привет, — сказал он, стараясь выглядеть непринуждённо. — Спасибо, что пришла. У сцены есть пара мест, откуда будет хорошо видно. Но вообще, делай, что хочешь. Ты же профессионал. Вера улыбнулась: — Не волнуйся. Я знаю своё дело. Просто скажи, какие песни для тебя самые важные, чтобы я могла уделить им особое внимание. Рэйзор задумался: — Ну, наверное, «The most powerful of these buildings» и знаешь, новую песню, которую я написал про Глюка. Она называется «Беззащитный». Вера кивнула: — Хорошо. Я постараюсь передать их настроение. Он немного помедлил: — И ещё… можешь сделать пару снимков крупным планом без шляпы? Просто для интереса? Вера улыбнулась: — Обязательно. На входе им поставили печати на руки: Рэйзору — как музыканту, а Вере — как гостю. Она пошутила, что это единственное тавро, на которое она согласна. Он оценил шутку. *** Концерт начался с оглушительного звука гитар. Вокалист вышел на сцену и окинул взглядом толпу. Сегодня он чувствовал себя особенно уязвимым — впервые за много лет он выступал без своей неизменной шляпы. Выступление давало ощущение скинуты х оков. Без шляпы Рэйзор ощущал себя более свободным и уязвимым одновременно. Каждый взгляд Веры, направленный на него из-за кулис, придавал ему сил и уверенности. Он казался себе голым, словно снял не только головной убор, но и часть своей личности. Но сегодня ему хотелось быть настоящим, без масок и защиты. Он начал петь, вкладывая в каждую строчку всю свою душу. Его голос звучал хрипло и надрывно, словно крик из самой глубины сердца. Толпа ревела в ответ, подпевая его песням. Он пел о своих страхах, о своей боли, о своей любви. И каждый раз, когда он видел, как Вера ловит в объектив его эмоции, он понимал, что она видит его настоящего. Вера стояла в стороне, с камерой в руках, и ловила каждый момент. Она видела его настоящего — без шляпы, без башни, без защиты. И Петя ей нравился гораздо больше, чем тот неприступный Razor Waits, которого она встретила несколько дней назад. После концерта, когда толпа разошлась и в зале остались только самые близкие, Вера подошла к Рэйзору, вышедшему из гримерки — он успел переодеться в любимые черные джинсы вместо сценических кожаных, а черную рубашку оставил — не мог отказать себе в удовольствии покрасоваться. — Это было потрясающе, — сказала Вера. — Ты был великолепен. И спасибо за доверие. Она протянула ему камеру: — Вот, посмотри. Там есть несколько кадров крупным планом без шляпы. Надеюсь, тебе понравится. Рэйзор взял камеру и начал просматривать фотографии. На них он был другим — более открытым, более живым, более настоящим. Он откровенно залюбовался получившимся образом: эдакий байронический герой, весь в черном, отдающийся своим эмоциям и зрителям. Даже кружевная рубашка, насчет которой у Рэйзора изначально были сомнения, идеально гармонировала с этой надломленностью и смелостью. Типичный гот-аристократ, каким он давно хотел казаться. — Эти фотографии потрясающие, — сказал он, не отрывая взгляд от экрана камеры. — Ты словно увидела меня насквозь. — Ты сам позволил себе быть настоящим, — ответила Вера. — Знаешь, ты очень красивый, когда не прячешься. Особенно в момент, когда пел «Беззащитного». Я никогда не видела такой искренности на сцене. *** Они договорились встретиться через два дня в небольшом джаз-баре. Рэйзор уже привычно пришёл без шляпы, в простой рубашке и джинсах. Отказаться от черного цвета, впрочем, не мог или не хотел. Вера была в лёгком белом платье и с фотоаппаратом на шее — она никогда с ним не расставалась. Она села за столик и дважды переплела ноги так, как могут, казалось ему, только женщины — заложила ногу за ногу и щиколотку за щиколотку. Он попытался представить, как это возможно сделать, но поймал себя на том, что разглядывает ножки и округлые бедра Веры, и поспешил переместить взгляд на стол. — Здесь играют отличный джаз, — сказал он, когда они устроились за столиком и дождались заказа. — И никто не ждёт от меня выступления. Можно просто… быть. — И как тебе это «просто быть»?» — спросила Вера, делая глоток красного вина. — Странно, — признался он. — Но… хорошо. Особенно с тобой. — Знаешь, — сказал Рэйзор, нервно вертя в руках бокал, — я написал новую песню. Она немного другая. Не похожа на то, что я обычно пишу. Он достал из кармана помятый листок и протянул Вере. Она начала читать, и её глаза расширились. Свет погас, затопило слезами. Лес молчит: в нем ни звука, ни света, ни теней. Где-то за непроглядными стволами, Красная Шапочка плачет о доле своей. В животе у волка страшные сказки. Душу рвет на части. Она не знает ласки, Пробираясь через лес и дол, Понимает, что дровосек не пришел. Красная шапочка в животе, и дровосек не придет. Как же выбраться ей самой, когда лес её зовет? Каждый шаг болью отдается, Звуки эха медленно тают, Сердце Шапочки бешено бьется. Сквозь боль идет она, тихо страдает. Красная шапочка в животе, и дровосек не придет. Как же выбраться ей самой, к бабушке кто приведет? В лунном свете мерцают слезинки, Стоит в лесу пустая корзинка. Надежда мала как искра огня. В сумрачной чаще нет больше дня. — Это не просто песня, — тихо сказала Вера, закончив читать. — Это крик души. Красная Шапочка в животе у волка — это метафора твоего состояния? Того, как ты чувствуешь себя в мире? Рэйзор кивнул: — Да. Я всегда думал, что кто-то придёт и спасёт меня. Как дровосек в сказке. Но «дровосек не пришёл». И теперь я понимаю, что должен выбираться сам. Или… может быть, не сам. Он посмотрел на неё: — Как думаешь, это слишком мрачно? — Это не мрачно, — сказала Вера, всё ещё держа листок в руках. — Это невероятно честно и красиво. Особенно строчки про надежду, которая «мала как искра огня». В них столько силы и хрупкости одновременно. Рэйзор улыбнулся с облегчением: — Знаешь, как родилась эта песня? Я сидел дома, смотрел в окно. Шёл дождь. И вдруг понял, что всю жизнь ждал какого-то дровосека. Кого-то, кто придёт и спасёт меня от моих страхов, от моего одиночества. А потом? Потом я встретил тебя. Он сделал глоток вина и продолжил: — И ты не стала страдать спасательством. Ты просто увидела меня. Настоящего. Без шляпы, без башни, без защиты. И почему-то этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы начать выбираться самому. — Он замолчал на секунду. — Песня родилась той же ночью. Я писал её до утра, не останавливаясь. Знаешь, — продолжил Рэйзор, откладывая листок в сторону, — что-то мне здесь душно. Пойдём погуляем? Хочу увидеть огни из окон панельных домов. Вера удивлённо посмотрела на него: — Огни из окон панельных домов? Это что, какой-то твой фетиш? Рэйзор улыбнулся: — Не фетиш. Просто… в них есть что-то настоящее. В каждом окне — своя жизнь, своя история. Кто-то ужинает, кто-то ссорится, кто-то любит. И все эти жизни переплетаются в одну большую мозаичную картину. Они вышли из бара и направились в сторону спальных районов. Он шёл молча, глядя на светящиеся окна. — Знаешь, — сказал он спустя некоторое время, — Я всегда думал, что моя жизнь должна быть какой-то особенной, выдающейся. Что я должен оставить след в истории. А потом понял, что самое важное — это просто быть частью этой картины. Быть одним из этих огней. — Он посмотрел на Веру. — И понимаешь? Я хочу, чтобы и ты была рядом. Чтобы и в твоём окне горел свет. — Я тоже хочу быть рядом, — тихо сказала Вера, беря его за руку. — Мне нравится смотреть на эти огни вместе с тобой. И мне нравится быть частью твоей картины. Рэйзор остановился и посмотрел ей в глаза. — Раньше я боялся близости, — сказал он. — Боялся, что если кто-то увидит меня настоящего, то разочаруется и уйдёт. Поэтому я и прятался за шляпой, за башней, за маской. — Он смотрел на Веру, держа ее руки в своих. — Но с тобой? С тобой всё по-другому. Ты увидела меня настоящего и не убежала. И за это я тебе очень благодарен. — Он крепче сжал её руку. — Вера, я понимаю, что влюбляюсь в тебя. — Рэйзор… Петя, — сказала Вера, её голос дрожал, — Я тоже влюбляюсь в тебя. Ты такой настоящий, такой искренний. И мне так хорошо рядом с тобой. Он нежно притянул её к себе и поцеловал. Их тени, длинные и причудливые, сплелись на асфальте под светом фонаря. В этот момент Петя, не только Рэйзор, почувствовал, что нашёл то, что искал всю жизнь — любовь, понимание и принятие. И в этот момент он перестал быть одиноким огоньком в окне панельного дома. Теперь у него была своя пара, свой свет, своя любовь. Сумрачная комната, едва освещённая холодным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, встретила влюбленных. В этой полутьме фигуры двух силуэтов казались особенно хрупкими и беззащитными. Они держались за руки, и это единственное, что связывало их с реальностью, с внешним, холодным миром. В их глазах отразился отблеск этого света, а в них самих разгорелся огонь. Огонь любви, нежности, понимания. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалась целая вселенная: боль, страх, надежда, страсть. Они обняли друг друга крепко-крепко, словно боясь, что если отпустят, то тьма поглотит их. Ее тело согревало его, и это тепло — единственное спасение от холода, царящего снаружи и внутри. — Будь со мной осторожен, — шепотом попросила Вера, — я… для меня это… Рэйзор понял все без лишних слов и, «затыкая рот» девушке, нежно поцеловал ее. Его псевдоним заиграл новыми красками: пускать кровь, умея ждать.