Паутина Элайджи Камски

Самандриэль смотрел, как Бальтазар закрыл, а после открыл глаза. Невероятные голубые глаза, в которые он, казалось, провалился. В голове раздавался тихий гул, ставший привычным за последние несколько месяцев. Он то появлялся, то исчезал. Становился сильнее, когда рядом был Бальтазар. И сейчас, когда Бальтазар смотрел так знакомо, в голове шумело. Самандриэль видел, как Бальтазар выдохнул, как накрыл его руку своей, как дернулся вперед, остановился на долю секунды… А потом поцеловал Самандриэля. Тот столько раз видел это в фильмах, но реальность оказалась куда прекраснее. Губы Бальтазара были теплыми, он лишь прижался ими, но Самандриэль словно знал что делать дальше. Он приоткрыл рот, позволяя языку Бальтазара скользнуть внутрь. Пальцы Самандриэля сами по себе запутались в волосах Бальтазара, а после гул разорвал все внутри. Боль была невыносимой, Самандриэль оттолкнул Бальтазара, схватился за голову и согнулся пополам. — Андри, что с тобой? — Бальтазар бросился к нему, подхватывая под локоть и талию. Андри. Андри… В голове словно что-то взорвалось. И он увидел берег озера, свои собственные руки, держащие картину. Ту, что он столько раз за эти два года видел в спальне Бальтазара. — Она прекрасна. Это был голос Бальтазара, но он звучал в его голове. Другой немного — более звонкий и счастливый. — Я тоже ничего. Это говорил он сам внутри сознания. Сам Самандриэль смотрел на Бальтазара и не произносил ни слова, но внутри него продолжали звучать голоса. — И как зовут такое прекрасное ничего? Там, у озера, Бальтазар сел рядом. Рядом с кем-то, так похожим на Самандриэля. — Самандриэль, но для друзей Андри. — А если я собираюсь стать больше, чем другом? Бальтазар улыбался так, как Самандриэль не видел за все эти два года. Тепло, открыто, а его голубые глаза блестели. В них словно сияло солнце. И этим солнцем был он. — Тогда точно Андри. — Тогда точно Андри. — Повторил Самандриэль за тем парнем из видения. Ему показалось, что глаза Бальтазара — настоящего, а не из видения — заблестели. — Я видел ее… Ту картину из твоей спальни. — Самандриэль перевел взгляд на свои руки. — Я держал ее, ты сказал, что она прекрасна. Я рисовал ее, но я ведь не могу. Я не… — Самандриэль поднял взгляд на Бальтазара, глаза напротив действительно блестели, но это было не солнце. — Ты плачешь? Почему? — Самандриэль коснулся щеки, стирая слезу. — Человек. Ты. Мой любимый человек, — выдохнул Бальтазар, а затем взял пальцы Самандриэля и поцеловал их. И Самандриэль помнил, как то же самое Бальтазар делал и раньше, улыбаясь, называя его руки золотыми. Но… Чипы. Люди, мнящие себя андроидами. Стирание памяти. Обрывки новостей сами возникли в голове. — У меня чип. Тот, что стирает память и эмоции. Тот, что заставляет человека думать, что он машина? — Самандриэль смотрел прямо Бальтазару в глаза. — Прости, — прошептал он, — я не мог смотреть, как ты мучаешься. Я поверил, что это исцелит тебя. Однажды. Ты согласился. — Я сам. Самандриэль отступил на шаг, а затем снова перевел взгляд на свои запястья. И в голове было одно воспоминание. — Бальтазар, прекрати. — Самандриэль смеялся, вырывая руки, которые Бальтазар покрывал поцелуями. — Я слишком редко вижу их без браслетов. Ты же даже во время секса их не снимаешь, так что я ловлю момент. Капли воды стекали по его лицу. Тогда это был душ, сейчас — слезы. — Я ведь так любил тебя. И ты тоже. — Самандриэль шатнулся под грузом наваливающихся воспоминаний. — Больше всего на свете. — Бальтазар сделал шаг к Самандриэлю, взяв его за локоть, чтобы поддержать. И это тоже было раньше. Самандриэль смотрел в глаза Бальтазара, а видел кладбище. Два надгробия: Амара и Чак Новаки. Автокатастрофа, оборвавшая их жизни так рано. Самандриэль не успел с ними попрощаться. Он обещал приехать к ним на ужин в субботу, они погибли в четверг. Он помнил, как был одет во все черное. Именно в тот день он выбросил все черные вещи, заявив, что их больше никогда не будет в его гардеробе. Бальтазар не спорил, помогая выносить их на помойку. Сам он остался верен в одежде черному, но Самандриэль никогда и не пытался его изменить. Ему нужно было вычеркнуть черный из своей жизни. Бальтазар имел право продолжать его любить. В тот день он в желтой футболке плакал у него на груди. Бальтазар молча перебирал его волосы. И Самандриэль точно знал, что, пока Бальтазар рядом, он сможет пережить все. Они делали друг друга сильнее. — Это не из-за родителей, — выдохнул Самандриэль, — ты был рядом. Ты помог мне с этим справиться. — Как и ты всегда помогал мне с моими провалами. Помню, как мне отказали в работе на «Киберлайф». Ты так со мной возился, а я думал, что это конец света. — А потом позвонил Камски, — подхватил Самандриэль, — твоему таланту просто искали место получше. — Как и твоему, — улыбнулся Бальтазар. Это воспоминание оказалось ярче предыдущего. У Бальтазара к тому времени было уже много денег, а Самандриэль оставался малоизвестным художником. Ему отказывали крупные галереи. Бальтазар всегда оставался рядом, поддерживал, помогал. И ни разу не предложил купить ему место. Он знал, что Самандриэль не согласится. И этот день настал. Ему позвонили из одной из крупнейших галерей Детройта. Его заметили, оценили. Бальтазар тогда сорвался с работы. Они пили шампанское, танцевали и занимались сексом прямо на полу его мастерской. Они были счастливы, влюблены и полны жизни. Жизни, которую Самандриэль так любил. У него было столько планов пока… — Твой брат, — выдохнул Самандриэль, выныривая из омута памяти, — твой брат. — Он уткнулся Бальтазару в грудь, крепко обвивая его талию руками. — Я тогда задержался на работе. Прости меня, Андри, прости. — Бальтазар крепко обнял его, прижимая к себе. — У меня было вдохновение, я не закрыл дверь. Он зашел, пьяный. Кричал, что у тебя куча денег, а ты ему квартиру не можешь оплатить. Что покупаешь мне место в галерее, пока он сводит концы с концами. И что он пришел забрать у тебя самое дорогое, — Самандриэль поднял голову и посмотрел на Бальтазара, — моя картина, он швырнул в нее бутылку. Я предлагал ему деньги, но… Ворс ковра больно впивался в спину. Запах алкоголя противно пробивался в ноздри. Самандриэлю хотелось потерять сознание, а не слышать этот противный шепот на ухо. Это воспоминание не было ярким, но ему и не было нужно. Самандриэль почувствовал, как оседает на пол. Как рядом с ним опускается и Бальтазар, все еще держа его в объятиях. — Он хотел разрушить твою любовь ко мне, — прошептал Самандриэль. — Это невозможно, — Бальтазар прижался к его лбу. — Но я поверил. Не мог смотреть на тебя, на себя. Все время ощущал его прикосновения. Я позволил ему уничтожить нас. — Ты не виноват, слышишь. Только не ты. — Бальтазар осторожно стер слезы с его щеки. Те слезы, что он вытирал, когда умерла собака Самандриэля. Те слезы, что стирал, когда ему отказали в первый раз. Когда умерли родители. Он вытирал их и тогда, вот только Самандриэль не позволял. — Я больше не уйду. Я снова буду вытирать твои слезы. — Он поднес пальцы к щеке Бальтазара, стирая одну из слез. На секунду показалось, что у него не выйдет, но капля исчезла, как и краткий миг сомнений. — Я справлюсь. — Мы справимся. Я больше никогда не задержусь на работе, вовсе буду работать из дома или уволюсь. Я буду рядом каждую секунду, — произнес Бальтазар. — В каждом биении моего сердца, — ответил Самандриэль, а потом посмотрел на руку. На единственный палец без кольца. — Так вот, что в той запертой шкатулке в спальне. — Я снова надену его на твой палец, если ты позволишь, — улыбнулся Бальтазар. — Не раньше, чем отвезешь меня в «Киберлайф». Я знаю, что он сгорел. — Самандриэль коснулся виска, где уже давно потух диод. — Но они вытащат его. И мы со всем справимся. Я больше не сбегу. — Я обещаю, что буду держать. Всегда, — ответил Бальтазар, а затем снова поцеловал Самандриэля. Это был горький поцелуй со вкусом их слез, но Самандриэль чувствовал его, а сейчас именно это было важнее всего.

***

Элайджа выключил монитор, ведь здесь ему смотреть было больше не на что. Его изобретение, которым он так гордился, оказалось бессильно против настоящих чувств. Или наоборот — оно дало время, чтобы оценить их силу? Элайджа не знал ответа, и не был уверен, что хочет его знать. Он взял кружку с капучино, а затем отправил в рот кусочек Анны Павловой. Поистине шикарный десерт, хоть на его вкус и несколько сладковат. За его спиной улыбалась Хлоя.