Собака на привязи

***

      Взрослая жизнь — отстой.       Два из десяти. Хёнджин не рекомендует. Полтора балла за возможность покупать дорогие игрушки и ещё ноль пять за ёблю. Если это не мозгоёбля, конечно же. Вот последнее с ним случается чаще обычного.       Вообще, будни Хвана сводятся к организации добавочной стоимости продуктов потребления — работа на фирме, уплата налогов, исполнение долга перед государством и семьёй. Где-то между этим всем проёбано желание простого человеческого счастья и чтобы все отвалили. Сейчас это, кстати, синонимы.       Вход ночного клуба мигает едва ли не на ладан дышащей вывеской. Сучка для случки. Название — лютейшая срань, как и само заведение. Дно днищенское, каких поискать. Хван, кстати, искал именно такое. Место, где можно на один вечер забыться и оставить свои «взрослые» проблемы за порогом этого богом забытого бомжатника.       Причина — банальна до омерзения и заключается в простом батином «ты — сын своих родителей и должен исполнять свой долг перед семьёй». Под долгом понимается не только впахивать с восьми до не хочу на благо семейного бизнеса, но и жениться на самом достойном из всех достойнейших омег. Хёнджин, как хороший сын своих родителей, кивнул головой и, выйдя из кабинета отца, отправился на поиски самого доступного из всех доступнейших омег. Чисто из вредности.       Знаете, этот бунтарский дух, что не даёт покоя? Вот примерно о таком и речь. Жениться-то он женится, никуда не деться, но перед этим надо оторваться по полной. Можно было бы по приколу подставиться какой-нибудь бете, но это совсем зашквар, не настолько уж Хёнджин и бунтарь по природе. Поэтому он просто нашёл одной из самых злачных заведений города, где-то на отшибе географии, с оценками на границе минусовых и отзывами в духе Пиво бодяжное, Смыв в толчке не работает, Бармен трахнул меня в крайней кабинке после трёх коктейлей. То, что надо, в общем!       На входе наблёвано, гардеробщик бухой, а на танцполе не протолкнуться — месиво из пьяных тел, воняет смесью феромонов и дешёвого бухла в пластиковых стаканчиках. Если Господь существует, то Хван попросил бы его закрыть глаза — этой ночью он планирует предаться разврату, чтобы под утро проснуться в чьей-то постели. Ну или в канаве, и будет чудом если не с пробитой башкой.       Да, план именно такой — оторваться перед скучной семейной жизнью.

***

      Из первых наблюдений — пиво и правда бодяжное. На вкус как ссанина, Хван не пробовал, но по ощущениям как будто уже. После пива в ход идёт тяжёлая артиллерия — батарея из цветастых шотов, бармен машет рукой на прощанье, по губам читается Увидимся завтра. Не знает, глупый, что Хёнджина и тремя такими рядами не проберёт. В этом его самый большой минус — природа альфы позволяет пить, но не позволяет напиваться до отключки. Собака всегда на чеку и бдит.       Вот и сейчас внутренняя псина ведёт носом в поисках более менее подходящего запаха. Сучка для случки — чё, по-вашему, зря что ль маркетологи старались с названием? Хёнджину нужна одноразовая дырка и не ебать мозги. Этим впоследствии займётся его супруг, которого уже любезно подыскали родители. До смотрин, что назначены на следующую неделю, Хван планирует не просыхать. Вечеринка по поводу прощания с его холостой жизнью должна быть грандиозной.       Поправочка — должна была быть таковой, но его единственный друг Чан уже благополучно женат его предками на каком-то бешеном омеге. Они как кошка с собакой, ей-богу. Там вообще не понятно, кто кого нагибает, и кто из них альфа. Хёнджин даже не удивится, если однажды узнает, что Минхо (тот самый дичалый омега) периодически поёбывает его друга. С него станется. Хван только надеется, что не зря был послушным ребёнком в детстве, и его родители выбрали для него кого-то поспокойнее.       Слегка затуманенный алкоголем мозг с задержкой принимает посылаемые импульсы — в глазах рябит и картинка дрыгается разномастной толпой на танцполе. Сетки, кружева, драные майки с ноунейм-айдолами, джинсы, от которых названия больше, чем той самой джинсы у дырявых штанин. О, что это тут у нас, мужик в юбке? Нехуйственно! Уже как будто хочется познакомиться поближе, но… не, лицо симпатичное, но запах пота и какой-то слишком сладкий феромоновый флёр. Ваниль, карамель? Не принципиально — попса.       Многослойный шот — сверху полупрозрачная зелень абсента, поджигаемая с лёгкой руки бармена-улыбахи — отправляется через металлическую трубочку в рот, опаляя глотку. Эффект почти мгновенный — ноги наливаются тяжестью, в голове гудят турбины суперджета. Восторг! Ещё пару таких и можно идти танцевать, если конечности не отнимутся.       Конечности, кстати (точнее, совсем нихрена не кстати), отнимаются. Ноги и руки словно отстёгиваются, всё тело распадается на куски, когда среди этой человеческой мясорубки танцпола Хёнджин видит его.       Ангельский ореол высветленных волос, мякоть целовательных губ — такие сжирать в пародии поцелуя или вдалбливаться промеж них членом — огромные медали глаз на половину лица. Кукольного, слишком нежного и красивого. Как такую пташку сюда занесло? Белая одежда, под майкой вздымается подкачанная грудина, крепкие руки и торс. Жопа, стянутая хлопком брюк — вот так подстава, слишком тонких и с намёком на прозрачность. Бёдра… за такие бёдра можно продать родину и душу, не жалко.       Мальчишка покачивается под музыку, плавность изгибов сводит с ума. Хёнджин залипает, чувствуя, как распускается собственный феромон в ответ на… господи, что за запах… белые цветы олеандра и горечь цитруса — апельсин, грейпфрут? Ему надо знать точно — альфа подбирается и пыхает носом, лёгкие заполняет смесь запахов, вся вонь будто искусственно отфильтровывается. Остаётся только сладость цветочного аромата и… да, красный сицилийский апельсин.       Ёбнуться можно от экстаза!       Хван делает глубокий вдох, залипает и вязнет в этом мороке — голову затягивает дурманом похлеще отборного пойла, рассыпавшееся на осколки тело будто по новой собирается. Так непривычно и до противного правильно. Каждая деталь конструктора встаёт на своё место, пазы в пазы и это лучшая сборка без инструкции. Как ёбаная икея. Он чувствует себя обновлённым, живым и жаждущим единственного — этого омегу!       Пацан — прикрытые в блаженстве веки, сочная влага на пухлых губах и запах, что вышибает почву из-под ног. Он открывает глаза и стреляет взглядом. Филигранная точность, через всю толпу, как выстрел с винтовки — в цель. Хёнджин задыхается и готов вот-вот рухнуть, а этот дьявол облизывает губы и вытягивает вперёд руку. Микро движение — он манит жестом, указательный и средний дважды сгибаются, и Хван ощущает, как натягивается металлическая цепь поводка.       Он пойдёт за этим мальчишкой на край света…       Ну, или, чуть более прозаично — на танцпол.

***

      В ушах звенят колокола, завывают сирены пожарки и орут протяжными гудками заходящие в порт пароходы. Хёнджин не слышит музыки (она наверняка тоже отстой, как и всё это местечко) — у него по вискам хуярит битами технорейва зашкаливающий пульс, а по венам вместо крови течёт адреналиновая лава. Ноги почти не гнутся, коленные суставы скрипят несмазанными шарнирами — он весь как марионетка на лесках. Но он продолжает шагать через толпу, не отводя взгляда от мальчишки.       Тот смотрит прямо в глаза и уже раскладывает хванову душу как бардак на полках супермаркета. Разбирает на составляющие, пересобирает под себя, как вздумается. Товарное соседство послано далеко и надолго, а совесть и честь отставляются на самую нижнюю полочку, туда же отправляется чувство долга перед семьёй и прочее на взрослом-ответственном. На переднем плане до этого момента неочевидное — желание подчиняться своему омеге.       Истинному…       Осознание обрушивается пыльным кулём на затылок. Это он. Хёнджин невезуч настолько, что отыскал своего истинного в вонючем питейнике за пару дней до смотрин с официальным женихом. Боже, он жалок… собака за рёбрами скулит от предвкушения и метёт по полу хвостом, а Хван делает последний шаг, чтобы выдохнуть в белобрысую макушку простое:       — Ты…       С такими интонациями вину в суде признают. Мол да, ага, это я, расчленил, подвесил, сжёг дотла половину района.       Пацан поднимает невозможность взгляда, дёргает уголком рта и тут же прикрывает веки — тянет носом запах у шеи. У него миллиард веснушек на лице и мягкие розовые губы, улыбка распускается зацветшей по весне сакурой. Трогательно, красиво… необыкновенно настолько, что хочется спрятать. Чтобы никто не видел, чтобы не чувствовал его аромат — Хёнджин задыхается в олеандровым мареве и бесконтрольно окутывает волной собственного запаха. Как защитной завесой от похотливых псин.       Когда чужие глаза распахиваются, Хван может поклясться, что он — лучший пловец университетской сборной — впервые захлёбывается и идёт ко дну. Неметафорически.       По ониксовой радужке рассыпаны мириады звёзд, вспышки сверхновых и прочая дичь как из лучших женских романов, а он как дурак, что падает в это бездонное море зрачков и даже не пытается барахтаться.       Альфа просто тонет…       — Феликс.       Бросает небрежность приветствия мальчишка и кивает в сторону барной стойки. Он не ждёт ответа, просто касается кончиками пальцев запястья — словно электрошокером по яйцам жахнули — и обходит прибитого к танцполу Хёнджина. Хван только кивает болванчиком и двигается следом, как привязанный.       Что ж… его новую жизнь зовут Феликс.

***

      — Я хочу тебя трахнуть.       Говорит его глупый рот, когда они оказываются у бара. Феликс косится на недопитые шоты и заливисто смеётся. Это самый лучший смех, который Хёнджин слышал в своей жизни. Он тупеет. Вместо мозгов желе, вся сущность человеческая схлопнулась до размера мяча-попрыгунчика, который этот пацан будет швырять его внутренней собаке, а та без раздумий будет нестись, виляя радостно хвостом.       Это пиздец.       — Кому ты врёшь, ты хочешь от меня щенков и сидеть на привязи у моих ног до старости…       До самой смерти — хочет поправить Хёнджин, но вместо этого глупо кивает. Позорная лыба от уха до уха не сползает с лица. Надо потребовать у бармена пару лимонов в качестве компенсации за неработающее на нём бухло. Почему он просто не напился до отключки и беспамятства?       Феликс усаживается на один из высоких стульев с прожжённой сигаретами кожей сиденья и постукивает пальчиком по пустой рюмке.       — Давай так — для начала назови мне своё имя, заплати за коктейль и подотри слюни.       От голоса озноб по шкуре. Ему протягивают бумажную салфетку, и Хван не имбецил, но он реально вытирает рот, а его новый знакомый (его судьба, блять!) клонит голову к плечу и ласково улыбается. Выжидающе.       — Хёнджин.       — Хёнджин…       Повторяет Феликс, перекатывая имя мятным леденцом по языку. От звука его голоса, от того, как собственное имя звучит, произносимое этими вот невероятными губами — пухлыми, чуть обветренными, такими, в которые до одури хочется вгрызаться своим ртом… господи, аж в груди теплеет и тянет в яйцах. Хван реально ощущает себя ебливой псиной, но этот Феликс…       Его хочется… сожрать.       Блять, это что-то совсем нездоровое.

***

      Для того, чтобы оказаться в кабинке толчка, им потребовалось полторы маргариты и пара вопросов, один из которых — есть ли резинки. Отрицательный ответ никого из них не смутил. Хёнджина не остановил бы и упавший на город метеорит, а Феликс… он так красиво улыбался, даже не играя в смущение, кокетливо потягивал стрёмное пойло, и глазом при этом не моргнув.       Хван не знает ни его фамилию, ни род деятельности, ничего о семье или планах на будущее. Зато он знает, что у Феликса на плечах созвездия веснушек — на правом пояс Кассиопеи из трёх самых крупных и, кажется, что-то отдалённо напоминающее Рыбы. Как символично…       А ещё…       Губы Феликса на вкус как мечта. Они упругие и податливые, так фантастически раскрываются, впуская язык Хёнджина, позволяя сплетаться с его собственным. Поцелуй как попытка надышаться другим — раствориться в запахе олеандра и сдуреть окончательно от цитрусовых ноток апельсина. Феликс топит его в своём аромате и в ответ лишь пыхтит носом в щёку, стягивая с кожи запах Хвана — бергамот, что-то тёплое древесное, такое…       — С тобой как дома…       Бормочет Феликс, подставляя под поцелуи шею и свод ключиц. Хёнджин хочет пристрелиться — с этим мальчишкой можно чокнуться. Хорош до невозможного, так близок и при том недоступен. Манит улыбкой-обещанием, мурлычет нежности, отдаваясь своему истинному за коктейль в убогом сортире. Даже не зная, что Хван уже связан долгом…       — Не думай!       Командуют сверху, когда чужая майка ползёт по тренированным грудным, а под язык ложится бусина соска. Чувствует — по запаху или…?       Неозвученный вопрос канул в Лету, стоило только Феликсу издать этот звук. Стон такой чувственный и красивый, трогательный с нотой просьбы в растягиваемом отголоске звучания. В голове от таких звуков становится пусто, а внизу живота тепло и тяжело. В трусах до мучительного тесно. Хёнджин оставляет следы поцелует по кремовой коже и поднимает вверх взгляд, наблюдая, как закатываются от наслаждения глаза Феликса, а снег волос рассыпается по плечам, когда он изгибает шею и стонет. Снова…       Бетонную плиту осознанности и здравого смысла разматывает в мелкое крошево. Хван как маньяк вылизывает грудь, спускаясь всё ниже и ниже. Усаживается у чужих разведённых ног и долго возится с треклятой пряжкой ремня, пока в его волосы зарываются требовательные пальцы. Омега напрягает мышцы — рельеф живота аккурат перед глазами, брюки ползут по бёдрам вместе с бельём, мысли подчистую вышибает сочным запахом смазки.       Его омега течёт от него.       Псина воет во всю пасть и клацает клыками. Вылизать, выебать, накачать своим семенем, повязать, пометить… инстинкты выкручены на максималках, Хван дуреет — казалось бы, куда уж больше — и разворачивает Феликса спиной, придерживая за талию, чтоб не запутался в болтающихся у колен брюках и не грохнулся. На заднем фоне внутренний альфа подрубает настройки заботы, выводя их на уровень базовых.       Феликс упирается ладонями в хлипкую перегородку между кабинками и прогибается в пояснице. Перед глазами два мягких полукружия, а между ними… Хёнджин впивается пальцами в булки, жмурится до пляшущих пятен под веками и утыкается носом в промежность.       Блять… как же ахуенно!       И правда, как дома.

***

      Феликс мокрый, громкий, тугой и горячий.       Хван слизывает вытекающую смазку, чавкает жадно и омерзительно — как сорвавшийся с цепи дикий пёс. Пальцы до гематом мацают и сжимают ягодицы, пока он роет носом под копчиком и доводит Феликса до жалкого скулежа, проталкиваясь языком в колечко мышц. Он лижется, пытается трахнуть языком и бесится от того, насколько этого мало. Он реально хочет сожрать этого пацана.       От концентрированного запаха и сладкого вкуса пробки в башке вышибает. Рубильник в пол, и в тугую дырку уже толкаются средний и указательный правой, а Феликс скребётся ногтями по обшарпанной деревяшке и сжимает в себе его пальцы с головокружительным стоном. От такого сердце делает три лишних удара и готовится остановиться.       Невозможно быть таким! Таким правильным, раскрытым, вкусным… Таким, от кого Хёнджин сам скулит между булок и почти ревёт в голосину — этот пацан должен быть его!       Сейчас!       Всегда!       Хван выпрямляется и под мясо вырывает пуговицу на собственных джинсах. Член стоит как каменный, до боли и сладкой рези внизу живота. Он давит ладонью между ямочек на чужой пояснице — Феликс послушно прогибается и отклячивает зад (от вида этой жопы можно ёбнуться). Хёнджин собирает капли пахучей смазки головкой и шепчет любовное на ухо:       — Потерпи немножко, может быть больно.       Феликс клацает зубами недовольно и стреляет взглядом. И какой же он красивый — персик румянца по краю щеки, между ресниц порочная влага, вздёрнутый к уху уголок рта. Признание, что растворяется в глубоком стоне:       — Я тебе доверяю…       Зря.       Хёнджин толкается на всю длину и падает в пропасть.

***

      Природа играет с ними злую шутку.       Узел у основания набухает стремительно быстро, а Феликс раскрытый, но толком не подготовленный. Он сжимается и жалобно хнычет, когда Хёнджин растрахивает его под себя короткими уверенными толчками. Его пальцы пытаются ухватиться за кромку реальности — царапают стриженными ногтями деревянную перегородку, а горячее нутро непроизвольно сжимается. Мышцы не слушаются его, омега скулит и хлюпает носом и просит Ещё… куда в него?       Тело — предатель: Феликс мелко трясётся, и Хёнджин смыкает кольцо объятий, обхватывая руками поперёк корпуса и заныривая ладонями под майку. Наваливается и прижимает лопатками к груди. Сердце грохочет столь ошеломительно гулко, что, кажется, вот-вот проломит рёбра. Ему в унисон отзывается чужое.       Толчки короче, глубже. Липкие шлепки бёдер о ягодицы. Все звуки приглушённые, смазанные. Слышен только неровный ритм сердцебиения омеги и его влажный шёпот:       — Ещё… глубже…       Тело наливается тяжестью, морок омежьего феромона туманит рассудок. Хёнджин шарит губами по шее — целует, прихватывает кожу у кромки волос, закусывает удлинившимися клыками, а Феликс так крышесносно откликается. Он гнёт шею, подставляя железу под алчный рот псины, и сжимает в себе его узел.       Хвана прошибает разрядом тока. Накрывающий оргазм поджигает внутренности. Он упарывается запахом с железы и смыкает чуть пониже клыкастую пасть. И кончает, загоняя узел в своего омегу.       — А-а-ах…       И чувствует, как Феликс принимает его полностью и пачкает болтающиеся между ног штаны своей спермой.       На задворках сознания кружит зимней вьюгой мысль — потяжелевший округлившийся живот, уютное гнездо и он у ног своего омеги.

***

      — А я тебе говорю, что твой загул не отменяет заключённого договора! Ты женишься на этом омеге и точка!       Насколько тупо шантажировать взрослого успешного альфу детской бравадой в духе «я лучше в окно выйду»?       Вот и Хёнджин не знает. Да и… а смысл? Феликса он с той ночи в клубе больше не видел. Как только узел спал, тот как-то ретиво спрыгнул с члена, подтянул штаны и оставил после себя чёртов запах олеандра, въевшийся в кожу, и сумбур в башке. Что творилось с сердцем, лучше вообще не думать. Там уже почти неделю идёт война не на жизнь, а на смерть. Гражданская революция, где по одну сторону баррикад здравый смысл и вся та хуета с нижней полки (про честь и долг), а по другую тупое он мне нужен.       Отец захлопывает какую-то папку. Очередной подписанный контракт падает на вершину стопки таких же, дохера важных. Колёсики кресла поскрипывают о паркет — в его кабинете дорогой дубовый стол и пахнет чьими-то загубленными жизнями. Например, жизнью Хёнджина, когда отец смотрит на него поверх оправы очков и припечатывает волевым, не приемлющим противоречий:       — Не явишься завтра на знакомство, считай, что ты мне больше не сын.       Вот так заявленьице!

***

      На нём обычный офисный костюм и стильная шёлковая удавка галстука от какого-то модного бренда. Хёнджин делает небольшие глотки воды из стакана, пока альфа изнутри ломает рёбра и подначивает сбежать. У него уже есть омега, другой ему нахер не сдался. Так-то Хван свою внутреннюю псину понимает и даже не осуждает, человеческая часть его личности тоже на Феликса запала, чего уж тут.       Только мозг упорно пытается убедить сердце (и прочие не самые дальновидные органы тела), что лучше сделать так, как велит отец. Особенно учитывая один малюсенький факт — он этому Феликсу нахрен не упал со своим узлом и меткой. Нужен был бы, ему б хоть номер телефона оставили. Или там аккаунт в инсте. Да что угодно бы подошло! У Хвана есть только имя, и то наверняка вымышленное, потому что никаких Феликсов ни в одной из соцсетей за несколько дней поисков Хёнджин так и не обнаружил.       Отец постукивает пальцем по циферблату наручных часов. Их гости задерживаются.       Официант выставляет по центру стола блюдо с закусками, распинается в пиаре вина — из трёх представленных на выбор бутылок пытается втюхать самую дорогую. Оно и понятно. Хёнджин бы так же сделал, занимайся он продажами. Он в их компании пока не занимается ничем, кроме изучения всех основ управления и подготовки своей головы к тому, чтобы принимать впоследствии все управленческие решения, когда отец отойдёт от дел.       Из всех решений Хвану кажется самым правильным всё-таки выпилиться.       Грузный администратор в костюме пингвина — пиджак трещит пуговицами на бочкообразном животе — вышагивает по залу, отбивая набойками незатейливый ритм по кафельной плитке. За его спиной следуют две фигуры. Чёрные костюмы, пружинящие шаги. Хёнджин незаинтересованно рассматривает паштет из баклажанов в мелкой тарталетке.       Скрип ножек о керамику пола. Отец поднимается и хлопает его по плечу.       — Познакомься, Хёнджин, это твой будущий жених — Ли Ёнбок.       Из-за широкой спины метрдотеля вырисовывается пуговка носа в веснушчатую крапинку и виноватая улыбка. Сердце делает тройной тулуп и падает в пятку, пока мир вокруг растворяется… как неудавшийся слой масла на холсте скипидаром. Пёс уже тащит в зубах поводок, а его омега игриво подмигивает:       — Ну привет. Давно не виделись, мой альфа.       Вот же ж сучёнок!