Я вижу твою боль

И, кстати говоря, там ты ни в горести, ни в радости Пообещай не быть со мною рядом

Мы не сойдёмся взглядами, если твои лучи глаз Мой не сведёт, то и смерть не разлучит нас

***

Оби-Ван не спал всю ночь. Он просто лежал в постели, глядя в потолок, и не мог уснуть. Мысли роились в голове, как встревоженные пчёлы, гудели, метались из стороны в сторону, сталкиваясь друг с другом в хаотичном танце. Кеноби переворачивался с бока на бок, сбивал простыни, сбрасывал одеяло и снова натягивал, но сон не приходил. Только тягучая бессонница, которая высасывала силы и оставляла после себя пустоту. Сегодня он давал лекцию в университете. Казалось бы, обычное дело. Он проводил их уже не первый раз — на самые разные темы, от фармакологии до психопатии и методов лечения тяжёлых психических расстройств, умел говорить, удерживать внимание зала, умел превращать сложные медицинские термины в увлекательные истории, но сегодняшний день особенный. И эта особенность имела имя. Энакин. Зачем он только дал добро, чтобы тот пришёл? Зачем позволил этому парню проникнуть в ту часть его жизни, которая всегда была профессиональной и выверенной? Хотя... как можно отказать этим глазам? Голубым, ясным, смотрящим с такой надеждой и восхищением, что у Оби-Вана внутри всё переворачивалось. Гидазепам не помогал. Кеноби принял его восемь часов назад, перед тем как лечь, но лекарство, обычно усыпляющее за полчаса, в этот раз будто потеряло силу. Тревога и переживания оказались сильнее, и он лежал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а мысли продолжают бесконечный, изматывающий бег. Оби-Ван думал об Энакине. О том, как тот будет сидеть в аудитории, среди студентов-медиков, и смотреть на него, как важно не ошибиться, не запнуться, не показать уязвимость. И о том, что Скайуокер, сам того не зная, стал для него кем-то большим, чем просто пациент. Намного большим. Ближе к шести утра, когда за окном начало сереть, а в комнату проник первый бледный свет, силы Оби-Вана иссякли окончательно. Тревога достигла своего пика, и он чувствовал, как грудная клетка сжимается, воздуха становится всё меньше, а паника начинает подниматься из глубины, угрожая захлестнуть с головой. У таблеток есть определённая дозировка, которую нельзя было превышать, прошло слишком мало времени с последнего приёма, и ещё одна доза могла сделать только хуже, но Оби-Вану стало всё равно. Он рывком сел на кровати, слыша, как сердце колотится в ушах, а дыхание сбивается и становится прерывистым. Не разбирая дороги, босиком, в одних лишь штанах, Оби-Ван прошёл в ванную комнату. Холодный кафель немного отрезвлял, но не останавливал. Кеноби встал перед зеркалом, прежде чем открыть шкафчик с лекарствами. На него смотрел совершенно незнакомый человек. Красные, воспалённые от бессонницы глаза, бледная, почти серая кожа, растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны, сухие, искусанные губы. И взгляд, смотрящий куда-то сквозь собственное отражение. Давно у него не было такой тревоги, смешанной с лёгкой тахикардией. Оби-Ван знал природу этого состояния — знал, что оно вызвано не бессонницей и не предстоящей лекцией, а чем-то более глубоким и пугающим. Привязанность. Где-то в глубине души Оби-Ван был рад тому, что Энакин изъявил желание присутствовать на его выступлении. Рад, что парень хотел увидеть его в другой роли, не только как врача и это осознание пугало больше всего. Он опасным образом сблизился с Энакином. Неосознанно. Из-за искреннего желания помочь, спасти, вытащить из той тьмы, в которой тот находился. Но теперь Кеноби понимал, что пересёк невидимую черту. Его тело говорило больше, чем душа, — искренние улыбки, появлялись сами собой, когда парень входил в кабинет; открытая жестикуляции, он не замечал её за собой прежде; шутки, слетали с губ быстрее, чем он успевал их обдумать; желание прикоснуться — случайно, мимолётно, будто невзначай; быть ближе, на одном уровне, даже просто смотреть. Кеноби боялся. До такой степени, что руки начинали дрожать, а в горле становилось сухо, как в пустыне. Боялся, что снова подпустит кого-то близко к себе, расслабится, потеряет контроль, привяжется душой и телом. Но, все заключалось в том, что он уже прикипел к Энакину непозволительно сильно, и отрицать это невозможно. Оби-Ван открыл шкафчик и взяв оранжевую бутылочку с гидазепамом, высыпал всё содержимое на ладонь. Двадцать три маленькие белые таблетки — рассчитанные ещё минимум на полмесяца, принять такую дозу за один раз гарантировало отравление, интоксикацию и, скорее всего, смерть. А учитывая, что он жил один... никто не нашёл бы его до вечера, а может быть, и до утра следующего дня. Он смотрел на лекарство, и в голове было пусто. Дверь в ванную тихонько скрипнула — Кеноби не закрыл за собой, — и в проёме появилась Альта. Она вошла робкими шагами, осторожно ступая когтями по кафелю, и остановилась в нескольких шагах. Собака будто почувствовала неладное — ту тёмную энергию, исходившую от хозяина, — и пришла проверить. Альта заскулила. Тихо, жалобно, почти по-человечески, подошла ближе и ткнулась носом в бедро, требуя внимания. Оби-Ван быстро сжал таблетки в кулаке, пряча их от собаки, и опустившись на корточки, спрятал одну руку за спину, чтобы Альта не видела, и погладил её по голове свободной ладонью. — Что такое, милая? — спросил Кеноби тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но Альта не переставала скулить. Она уткнулась носом в ладонь, лизнула, а потом снова подняла на него тёмные, умные глаза, в них было беспокойство и тревога. — Ш-ш-ш, всё хорошо. Всё хорошо. Кеноби погладил её по загривку, чувствуя под пальцами мягкую и тёплую шерсть. Собака шагнула ближе, положила морду на плечо хозяина и замерла, будто обнимая. Оби-Ван приобнял в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как собачье дыхание согревает его шею. — Я здесь, девочка, я здесь. Альта скулила тихо, прерывисто, будто плакала или всхлипывала и в этот момент Оби-Ван ощутил себя полным дураком. Он посмел задуматься о том, от чего так старательно пытался отгородить Энакина. Почти совершил ту же ошибку, которую совершил однажды, когда потерял Квай-Гона и совсем не подумал о последствиях. Что станет с Энакином, если он узнает? Если поймёт, что человек, который должен был стать опорой, сдался? Скайуокер бы возненавидел его. Он бы сломался, а этого нельзя допустить. Кеноби поклялся себе, что не оставит Энакина, и теперь сам собирался нарушить эту клятву. Альта затихла. Почувствовала, как дыхание хозяина выровнялось, а стук сердца перестал заполнять окружающую тишину. Овчарка чуть отстранилась, с любопытством наклонив голову набок. Оби-Ван посмотрел в её большие чёрные глаза — преданные, верные, любящие — и в груди что-то дрогнуло. — Прости, — прошептал Кеноби, поглаживая собаку по голове. — Прости, что напугал, больше так не буду, обещаю, честно-честно. Альта призывно гавкнула и, победно завиляв хвостом, одним прыжком повалила Оби-Вана на холодный кафель. Он не ожидал такого — собака была большой и сильной, и его тело с глухим стуком встретилось с полом. Альта тут же принялась игриво облизывать лицо, её мокрый язык оставлял влажные дорожки на щеках и лбу. — Альта, тише! О боже! — сквозь смех говорил Оби-Ван, закрываясь свободной рукой от её натиска. Вторую он держал над головой, сжимая таблетки так, чтобы собака не заметила их. — Всё-всё-всё, я в порядке! Правда! Овчарка отступила, позволив хозяину подняться, но села рядом, внимательно следя за каждым движением. Она будто хотела проследить, не натворит ли тот ещё чего-нибудь. Оби-Ван почувствовал себя под наблюдением, и это было одновременно и смешно, и трогательно. Он быстро вернул таблетки обратно в бутылочку и закрыл шкафчик. Затем взял зубную щётку и посмотрел на овчарку. — Что? Иди, сейчас я приведу себя в порядок, и пойдём гулять. Альта одобрительно гавкнула, крутанулась вокруг себя и скрылась в коридоре, оставляя хозяина одного в ванной. Кеноби ухмыльнулся, глядя на своё отражение. Какая у него на редкость умная собака — настоящий эмпат. Но всё же решение выпить гидазепам сегодня было принято. Не сейчас, а перед началом лекции. Чтобы успокоить нервы, быть собранным и не позволить эмоциям взять верх. Он умылся холодной водой, подровнял щетину, привёл волосы в порядок и надел свежевыглаженную рубашку. В зеркале на него смотрел собранный, уверенный в себе врач — тот самый Оби-Ван Кеноби, которого знали коллеги и студенты, но только он сам понимал, какой ценой даётся эта маска. На прогулку было совсем мало времени. Бессонная ночь давала о себе знать — мышцы напряжены, в висках пульсировала лёгкая головная боль, а веки тяжелели с каждым шагом. Поэтому Оби-Ван отпустил Альту с поводка и старался идти быстрым шагом, чтобы согреться. Лондон встретил морозным утром. Иней покрывал ветви деревьев, превращая их в хрустальные скульптуры, а на траве лежал лёгкий слой заморозков, хрустящий под ногами. Альта бежала впереди, её тёмная шерсть выделялась на фоне белого инея. Она то останавливалась, принюхиваясь к чему-то невидимому, то снова бежала вперёд, виляя хвостом. Оби-Ван наблюдал, и впервые за эту бесконечную ночь его дыхание стало ровным, а мысли — спокойными. Утренний холод пробирался под пальто, но он почти не чувствовал его — только странную лёгкость, которая пришла на смену ночной тревоге. На удивление, разум был чист, даже волнение ушло, наверное, так влияло раннее время и пустые улочки парка. Оби-Ван подозвал Альту, когда она слишком увлеклась погоней за маленькой синичкой, и та послушно вернулась, ткнувшись носом в ладонь. — Хорошая девочка, — Кеноби погладил собаку за ухом. — Молодец. Они ещё немного побродили, а затем Оби-Ван развернулся и направился обратно к дому. Пора было собираться на лекцию. В университете его встретили как своего. В вестибюле уже было оживлённо — студенты в белых халатах сновали туда-сюда, кто-то стоял у информационной стойки, кто-то торопился на пары, кто-то пытался в спешке правильно надеть халат. Кеноби поднялся на третий этаж и направился в кабинет декана кафедры психиатрии. Мейс Винду — старый друг и однокурсник — был рад видеть его. Высокий, темнокожий, с короткой стрижкой и проницательным взглядом, всегда излучал уверенность и спокойствие. Они обменялись рукопожатием, и Мейс хлопнул того по плечу. — Оби-Ван! Рад тебя видеть, давно не появлялся. — Работа, Мейс. Ты же знаешь, как это бывает, — ответил Кеноби с лёгкой улыбкой. — Знаю-знаю. Но всё равно хорошо, что ты согласился на лекцию. Студенты уже в предвкушении. Такие практикующие специалисты, как ты, это возможность увидеть, как работает психиатрия в реальном мире, а не только в учебниках. Оби-Ван скромно улыбнулся, но внутри ему было приятно слышать такие слова от человека, которого он уважал. Мейс был его другом ещё с аспирантуры, они вместе сидели над учебниками, вместе сдавали экзамены, переживали первые неудачи и Винду был одним из немногих, кто знал о Квай-Гоне и не говорил пустых слов утешения, а просто оказывался рядом, когда Оби-Вану это было нужно. — Как твои дела, как ты вообще? Он знал. Знал, что Оби-Ван до сих пор носит в себе ту боль. Знал, что не спит по ночам, а таблетки стали частью жизни и в взгляде читалось искреннее беспокойство. — Всё хорошо, — ответил Кеноби, избегая переглядок. — Работаю, живу, как обычно. Мейс не стал настаивать. Вместо этого шагнул вперёд и обнял друга. Молча, без лишних слов. Просто обнял, и Оби-Ван почувствовал, как от этого простого жеста на душе стало спокойней. Он закрыл глаза на секунду, позволяя себе отпустить контроль, и снова открыл, когда Винду отстранился. — Спасибо. В этот момент в дверь постучали. Охранник приоткрыл её и заглянул внутрь: — Прошу прощения, мистер Винду. Там какой-то парень ищет мистера Кеноби. Он не из наших студентов. Что с ним делать? Оби-Ван почувствовал, как внутри всё сжалось, а потом — разжалось в тёплой волне облегчения. Энакин. — Пропустите, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас я подойду. — Ты с гостями? — удивился Мейс. — С одним, — коротко ответил Оби-Ван и, накинув на плечи халат, вышел из кабинета, оставляя друга в недоумении. Он спустился на первый этаж, и в каждым шагом сердце начинало биться быстрее. Вестибюль залит утренним светом, и среди студентов в белых халатах выделялась тёмная фигура. Энакин стоял у входа, оглядываясь по сторонам, и в глазах явно мелькало любопытство. Когда их взгляды встретились, Оби-Ван не заметил, как на лице расплылась улыбка, тёплая, искренняя, которую он не мог контролировать. Та возникала сама собой каждый раз, стоило Скайуокеру появиться в поле зрения. — Так вот как ты хотел пройти, — лукаво подметил Кеноби подойдя ближе. Энакин улыбнулся в ответ. — Да, и, как видите, всё прошло успешно, — он оглядывался вокруг, изучая вестибюль университета. Взгляд скользил по высоким потолкам, колоннам, по большим окнам. — Здесь всё определённо отличается от Голдсмитс. — Медицинский стиль, — усмехнулся Оби-Ван. — Много белого и холодного. — Вам идёт халат, доктор, — сказал Энакин, с игривой ноткой в голосе. Оби-Ван демонстративно поправил белоснежные рукава, чувствуя, как по спине пробегает странный трепет от этих слов. Он поймал себя на мысли, что ему приятно, что Энакин заметил. — Идём, я провожу тебя в аудиторию, и называй меня Оби-Ван, сегодня давай обойдёмся без формальностей. — Хорошо, Оби-Ван, — произнёс Энакин с особым акцентом, и от того, как его имя прозвучало из уст парня, у Кеноби по коже пробежали мурашки. — Прекрати. — Что прекратить? — Насмехаться надо мной. — Я не насмехаюсь, — Скайуокер выглядел серьёзно, но глаза его смеялись. — Оби-Ван. Они прошли по коридору, и Кеноби остановился перед огромной деревянной дверью с табличкой «Аудитория №105». Он открыл её, пропуская Энакина вперёд. — Я тебя ненадолго оставлю, мне нужно подготовиться, пока найди место и садись. Энакин кивнул, шагнул внутрь и замер, ахнув от увиденного. Аудитория была огромной — потолок уходил вверх на добрых пятнадцать метров, и казалось, что она могла вместить сотни людей. Справа от входа на стене располагалась чёрная доска, но сейчас её перекрывало полотно для проектора. Ряды для студентов устремлялись вверх практически под самый потолок, создавая эффект амфитеатра. — Ах-ри-неть, — прошептал он, поднимаясь по ступенькам. Скайуокер выбрал место в правом секторе аудитории, ближе к центру — оттуда всё было отлично видно. Вместе с ним в зале уже было несколько студентов-медиков. Они все выглядели одинаково — белые халаты, смешные шапочки, скрывающие волосы, серьёзные лица и тетради с конспектами. Энакин чувствовал себя чужеродным элементом, тёмной вороной в стае белых голубей. Он сел, оглядываясь по сторонам, и в груди разрасталось странное, приятное волнение. Он ждал этого дня с того самого момента, как Кеноби сказал о лекции. И Энакин здесь, справился — его пропустили, и теперь сидит в этой огромной аудитории и ждёт. Скайуокер проверил внутренний карман куртки, где лежал стих. На месте. Он касался листа несколько раз, будто проверяя, не потерял ли его. Стих должен был быть передан сегодня. Он чувствовал, что это правильный момент и день. Аудитория постепенно заполнялась. Студенты заходили группами, занимали места, перешёптывались, со стороны казалось, что ряды занесло снегом — столько было белых халатов. Энакин смотрел на них и чувствовал себя немного неуютно. Он, как обычно, выделялся. Тёмная куртка, тёмный свитер и футболка под ней — парень выглядел так, будто случайно забрёл в чужой мир. Но внутри было все иначе. Он был там, где хотел быть. Оби-Ван стоял в кабинете рядом с аудиторией и снова пытался справиться с накатывающим волнением. Он не боялся выступать перед большими аудиториями — годы учёбы, защиты диссертаций, научные конференции выработали в нём особую лёгкость, почти артистизм. Кеноби любил рассказывать о психиатрии, сложных случаях, о том, как работает человеческий разум, но сегодня всё по-другому. Он боялся запнуться на первом же предложении. И, все так же, причина этого страха сидела сейчас в той аудитории, среди студентов-медиков. Энакин. Мысль о том, что Скайуокер будет наблюдать за ним, смотреть на него с рядов, слушать каждое слово — билась о стенки черепа, вызывая неприятный зуд и нервозность. Оби-Ван не хотел ошибиться, не хотел показаться недостаточно компетентным, не хотел разочаровать. Кеноби выдохнул, прикрыв глаза, и достал из кармана бутылочку с гидазепамом. Две таблетки, всего две, не больше. Он проглотил их, чувствуя, горький привкус оседает на языке, и посмотрел на часы. До начала оставалось меньше трёх минут. Гул голосов студентов доносился до него даже сквозь стены. Энакин с трепетом ждал начала. Он видел, как студенты общаются, заглядывают в свои конспекты, а напряжённая тишина повисает в воздухе, когда стрелка часов приближается к назначенному времени. Он чувствовал этот электрический ток ожидания, пробегающий по аудитории. И когда дверь открылась, голоса стихли. Наступила такая тишина, что было слышно, как скрипнула дверная ручка. Оби-Ван вошёл в аудиторию, и Энакин замер. Кеноби двигался с уверенностью человека, который знает своё дело и не сомневается в себе. Он прошёл к кафедре, поставил папку на стол и обвёл взглядом аудиторию. Голубые глаза на секунду задержались на тёмной фигуре в центре рядов — и Энакин ощутил, как внутри всё ликует. — Доброе утро, — сказал Оби-Ван, и его голос разнёсся по аудитории легким эхом, чистый и уверенный. — Меня зовут Оби-Ван Кеноби, некоторые из вас знакомы со мной. Сегодня я расскажу вам о психопатологическом анализе сложных клинических случаев в практике врача-психиатра. На экране проектора появился первый слайд — с названием темы и кратким введением. Оби-Ван начал говорить, и его голос был таким же лёгким и уверенным, как и его походка. Кеноби рассказывал о случаях, которые встречались в его практике — зашифровывая имена и детали, чтобы сохранить анонимность, но оставляя суть и сложность. Оби-Ван описывал симптомы, анализировал поведение пациентов, объяснял методы диагностики, плавно, без запинок, и он то и дело обращался к студентам с вопросами, заставляя их думать и анализировать. — Как вы думаете, какой диагноз мог стоять за этим поведением? — студенты тянули руки, выкрикивали варианты. — Биполярное расстройство? — предлагал один. — Шизофрения? — добавлял другой. — Может синдром Капгра? Оби-Ван кивал, уточнял, объяснял, почему тот или иной ответ неполный или ошибочный, и плавно подводил к правильному выводу. Он был в своей стихии — уверенный, харизматичный, увлечённый любимым делом. Энакин смотрел и не мог отвести взгляд, видел, как горят глаза Оби-Вана, как тот улыбается, когда студент даёт верный ответ, как жесты становятся более свободными и открытыми. Скайуокер незаметно достал телефон и начал снимать. Падме часто просила его записывать её выступления в театре, чтобы потом пересматривать, анализировать, и искать, что можно улучшить. Тогда ему казалось, что это просто приятный ритуал, а сейчас кажется понял, зачем она это делала. Энакину хотелось сохранить этот момент — смотреть на Оби-Вана таким живым, увлечённым, счастливым, полным живости и вдохновения и пересматривать потом, когда того не будет рядом. Он снимал, и в кадре был только Кеноби. Его уверенные жесты, искорка в глазах, взгляд, обращённый к аудитории, ровная осанка. В какой-то момент Оби-Ван посмотрел прямо в его сторону, и Скайуокер чуть не выронил телефон. Кеноби улыбнулся — еле-еле, почти незаметно для посторонних — и продолжил лекцию, а Энакин чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Оби-Ван расслабился к середине лекции и уже не думал о том, что «причина переживаний» смотрит на него — он наслаждался процессом, задавал вопросы, шутил, переходил с темы на тему, и было видно, что получает искреннее удовольствие от того, что делает. Энакин смотрел на него и думал, что, наверное, со стороны он сам выглядит так же, когда пишет стихи. Полтора часа пролетели незаметно. Оби-Ван закрыл папку, к которой так и не обратился ни разу, и сказал: — Спасибо за внимание. Я ответил на все ваши вопросы? Студенты зааплодировали, и Скайуокер присоединился к ним. Он ощущал в воздухе странную гордость, будто это его личная заслуга, будто он был причастен к этому выступлению и Оби-Ван выступал только для него. Аудитория начала постепенно пустеть, но Кеноби окружили студенты — человек пять или шесть, которые задавали уточняющие вопросы, просили контакты, обсуждали услышанное и благодарили. Энакин подождал немного, а затем понял, что это может затянуться надолго, поэтому он просто вышел в коридор и прислонился к стене, ожидая. Прошло десять минут. Пятнадцать. Скайуокер начал переживать, чувствуя странную злость на этих студентов, которые забрали внимание Оби-Вана. Он не хотел делить его с ними. Но наконец дверь открылась, и Кеноби вышел, поправляя слегка растрепавшиеся волосы. Он выглядел уставшим, но в глазах горел тот же живой огонёк. — Извини, что заставил ждать, — он подошел ближе, и кинул беглый взгляд на уходящих студентов. — Они любят задавать вопросы, много вопросов. — Ничего страшного, — ответил Энакин, улыбнувшись. — Ты очень классно выступил. Я точно не жалею, что напросился. — А я рад, что ты пришёл, — сказал Оби-Ван искренне, что у Скайуокера перехватило дыхание. — У тебя сегодня есть пары? — Одна, во второй половине дня, а что? — Ты не голоден? — робкая надежда блеснула в его глазах. — Я хотел предложить прогуляться до кафе, можем еще успеть на завтрак. Энакин почувствовал, как внутри всё трепещет от радости. Он уже завтракал утром, но приглашение Оби-Вана было тем, от чего невозможно отказаться. — Да, конечно, — выпалил он, с излишним энтузиазмом. — Отлично, — улыбнулся Кеноби. — Я сейчас за пальто схожу, и пойдём. Жди внизу. Он почти побежал вверх по лестнице, и Энакин заметил, как фигура, мелькнувшая на площадке, исчезла за долю секунды. «Наверно, очень есть хочет», — подумал Скайуокер, направляясь в вестибюль.

***

Кафе оказалось совсем недалеко от университета — всего в двух минутах ходьбы, за поворотом, на тихой улочке, которую Энакин, несмотря на свои три года в Лондоне, никогда не замечал. Оно пряталось между двумя старыми зданиями, словно уютный секрет, который открывался только тем, кто знал, куда смотреть. Когда Оби-Ван открыл перед ним дверь, Энакин шагнул внутрь и почувствовал, как его окутывает тепло. Здесь было совсем не похоже на шумные сети кофеен, заполонивших Лондон. Вместо яркого неона — мягкий свет ламп с абажурами из состаренного металла; вместо пластиковых стульев — деревянные столы и кожаные диванчики; безликой поп-музыки — тихое, почти гипнотическое звучание кантри-рока, доносившееся из колонок, развешанных по углам. Стены выкрашены в тёплый терракотовый цвет, на полках стояли книги в потёртых обложках, за стойкой пыхтел кофейный аппарат, распространяя аромат свежемолотых отборных зёрен. Сквозь большие окна, струился декабрьский свет, бледный и чистый, он почти не грел, но делал пространство воздушным и светлым. Энакин заметил, что Оби-Ван придержал дверь, пропуская вперёд, и сделал это с такой естественной галантностью, будто так и должно быть. Скайуокер не возражал против такого жеста, но чувствовал себя странно и непривычно. Будто они не врач и пациент, а кто-то другой, для кого такие вещи — норма. — Бывал тут раньше? — спросил Кеноби, когда они сели за свободный столик у окна, сняв верхнюю одежду и оставив её на вешалке у входа. — Нет, — ответил Скайуокер, оглядываясь по сторонам, чувствуя лёгкую неловкость. — Я вообще не особо часто хожу куда-то. Сами понимаете... Он не закончил фразу, но Оби-Ван понял. Последние полтора года Энакин избегал мест, где было много людей. Избегал кафе, ресторанов, любых общественных пространств, где мог встретить кого-то, кто знал его, или просто чувствовать на себе чужие взгляды. Кеноби мысленно отругал Энакина за то, что тот снова начал «выкать». Но виду не подал. Скорее всего это он торопит события и время еще не пришло. — Энакин, — тихо сказал Оби-Ван и мельком коснулся его руки, лежащей на столе. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, и длилось всего секунду, но парень почувствовал, как по коже пробегает электрический разряд. — Расслабься. Позволь себе насладиться моментом. Мы сейчас находимся не в моём кабинете. Энакин выдохнул и выпрямился, расправляя плечи, пытаясь стряхнуть с себя это ощущение чужеродности. — Хорошо, — в голосе послышалась робкая решимость. — Я постараюсь. К ним подошла официантка — молодая девушка с рыжими волосами, собранными в пучок, и приветливой улыбкой, сразу располагая к себе. — Доброе утро, что будете? — Ты когда-нибудь пробовал английский завтрак? — спросил Оби-Ван, кинув на Энакина взгляд полный любопытства. — Честно? Нет. Ни разу. Кеноби по-доброму закатил глаза, пребывая в лёгком шоке — не мог поверить, что человек может жить в Лондоне и ни разу не попробовать традиционное блюдо. — Тогда нам два английских завтрака. Чай с молоком мне и... — он смотрел на Энакина, ожидая, что тот продолжит. — И двойной капучино без сахара, — добавил тот, чувствуя внутри приятную дрожь от этого простого, почти бытового вопроса. — Будет сделано, — улыбнулась девушка и ушла, оставляя их снова вдвоём. Скайуокер смотрел на Оби-Вана, сидевшего напротив, расслабленно откинувшись на спинку стула, и не мог налюбоваться. Этот человек был так непохож на того врача, из кабинета на Блумсбери, сдержанного, вежливого, всего в работе… Сейчас же, все наоборот. — Вы любите чай с молоком? — спросил Энакин, просто чтобы нарушить тишину. — Да, — ответил Оби-Ван. — С детства еще. И нахожу его неплохим началом дня, в отличие от кофе, он не бьёт по нервной системе так сильно. — А я не могу без кофе, — признался Скайуокер. — Пытался бросить, но голова совсем перестаёт соображать. Кеноби понимающе хмыкнул. — Тогда нам стоит договориться: я пью чай, ты — кофе, и мы не пытаемся переубедить друг друга. Энакин согласно кивнул и засмеялся. Неловкость начала понемногу таять. И в этот момент он вспомнил о том, ради чего они здесь. О том, что лежало в внутреннем кармане куртки. — Я сейчас вернусь, минутку. — Куда ты? — Секунду, — Энакин уже отошёл от стола и направился к вешалке у входа. Он подошёл куртке, и с лёгкой паникой принялся искать внутренний карман. Сердце колотилось, и он нащупал листок, только когда уже почти отчаялся. К счастью, тот никуда не делся, лишь чуточку замялся по краям, и Энакин поспешил его расправить, слегка дрожащими пальцами. И в этот момент его взгляд упал на пальто Оби-Вана, висевшее рядом. Из внутреннего кармана выглядывал краешек оранжевой бутылочки с белой крышкой. Энакин замер. Он не хотел смотреть, не хотел знать, что это может быть, но любопытство было сильнее. Он быстро оглянулся — Оби-Ван сидел за столиком и смотрел в окно, не замечая — и за мгновение схватил бутылёк, вытаскивая, чтобы рассмотреть получше. «Гидазепам». Даже не читая инструкцию, он понял, что это — сильный анксиолитик, дневной транквилизатор, который прописывают при сильной тревоге, панических расстройствах, хронической бессоннице. Энакин знал о таких препаратах — ему самому предлагали что-то подобное, но он отказался, потому что боялся зависимости. Но зачем Оби-Вану эти таблетки? Он был психиатром, помогал другим справляться с их тревогами. Почему сам принимал такое сильное средство? Вопросы роились в голове, но времени искать ответы не было. Энакин поспешно вернул бутылёк на место и отойдя от вешалки, в груди начало расти беспокойство. Он вернулся за столик и сел напротив Оби-Вана, стараясь улыбнуться, но вышло натянуто. — А вот… — начал Скайуокер, дрожащим голосом. — Вы помните, что просили меня написать стих? Ещё в октябре? — Конечно. — Я очень долго пытался, — признался Энакин, протягивая сложенный листок. — Подбирал рифму, хотел сделать что-то особенное. Ну и… это… это для вас. «И про вас», — мысленно добавил он, но сказать не хватило сил. Пальцы Кеноби бережно коснулись бумаги, разворачивая и начиная читать. Энакин смотрел, ощущая, как ладони становятся влажными от волнения, видел, как глаза Оби-Вана скользят по строчкам, а выражение лица меняется — от любопытства к удивлению, а затем к чему-то тёплому и почти чуткому.       В груди пылает тайный, жаркий зной,       Едва лишь взглядом встречусь я с тобой.       Сгорает дух в невидимом огне,       Но ты всё ближе и дороже мне.       Сквозь этот жар, пронзающий покой,       Едва дыша, тянусь к тебе рукой. Оби-Ван поднял глаза, и в них стояло что-то такое, от чего у Энакина перехватило дыхание. Нежность. И ещё нечто, чему он не мог найти названия, но что отозвалось в собственной груди глухим, горячим эхом. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Энакин, — в голосе Кеноби тоже появилось волнение. — Спасибо тебе большое, это прекрасно, мне очень приятно. Скайуокер не мог видеть себя со стороны, но мог поклясться, у него начинают гореть уши, и не знал, куда девать глаза, поэтому уставился на стол, на узоры деревянной столешницы. Но Оби-Ван не дал ему спрятаться, а встал из-за стола, и Энакин поднял голову, удивлённый этим движением. Кеноби обошёл столик и остановился рядом, протягивая руки. — Можно? Энакин не нашёл слов, просто кивнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Оби-Ван обнял его. Так удивительно. Объятия вообще не были для Энакина чем-то привычным — он избегал прикосновений, отгораживался от них как от угрозы, как от чего-то, что могло ранить, но руки Кеноби, обхватившие плечи, были такими тёплыми, такими бережными, что он почувствовал, как что-то внутри ломается. Стена, он строил её так долго… вдруг, дала трещину. Скайуокер сам не заметил, как собственные руки поднялись и обняли Оби-Вана в ответ, робко, почти неуверенно, но он сделал это. Коснулся спины, почувствовал тепло, исходящее от тела, и замер, боясь пошевелиться. Оби-Ван пах мёдом и карамелью. Этот запах был таким уютным, родным, что Энакин хотел вдохнуть его глубже, запомнить, отпечатать в памяти. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя себе эту маленькую слабость. Когда они отстранились, Энакин ощутил, как на щеках вспыхнул румянец и заметив лёгкую улыбку на лице Оби-Вана вдруг понял, что тоже улыбается. По-настоящему. Искренне. И в этот момент, когда Скайуокер повернулся, чтобы сесть обратно на своё место, рукав свитера чуть задрался вверх, обнажая кисть. Оби-Ван увидел это. Белый шрам, шириной в полсантиметра, который шёл параллельно другому, такому же. Два разреза, свидетельства той ночи, оставшихся навсегда. Скайуокер быстро одёрнул рукав, пряча следы, но было поздно. Он увидел, как лицо Кеноби на мгновение омрачилось — тень пробежала по чертам, и в глазах мелькнула боль, исходившая из самой души. Но Оби-Ван ничего не сказал, просто сел на своё место, возвращая прежнюю теплоту во взгляд, хотя Энакин видел, что ему стоило огромных усилий скрыть то, что бушевало внутри. Как раз в этот момент официантка принесла их завтраки. Две большие тарелки с яйцами пашот, беконом, сосисками, жареными томатами и тостами. Пар поднимался от еды, смешиваясь с ароматом свежезаваренного чая и кофе. — Ничего себе, — ахнул Энакин, глядя на тарелку. — Я думал тут будет куда меньше. — Скажи спасибо, что я заказал английский завтрак, а не шотландский, — улыбнулся Оби-Ван, пододвигая к нему тарелку. — В Шотландии к этому добавляют ещё и хаггис. Это такой деликатес... на любителя на самом деле, не советую. Энакин взял вилку и отрезал кусочек яйца. Желток вытек на тарелку, смешиваясь с беконом, и он отправил всё это в рот. Вкус был невероятным — горячим, сытным, уносящим куда-то далеко, еда определенно возвращала его в тот мир, где есть маленькие радости. — Боже, это просто невероятно, — сказал он, жуя. — Я определённо вернусь сюда. — Буду рад составить тебе компанию, — Кеноби незаметно подмигнул. Они ели в тишине, но она была не неловкой, а уютной. Энакин пил свой капучино, пока кофеин мягко разгонял сонливость, а тепло напитка согревало его изнутри. Он смотрел на Оби-Вана, пившего чай, и вдруг понял, что данный момент хочется запомнить навсегда. Не как сеанс у врача, а как обычное утро. Как завтрак с человеком, который стал для него чем-то большим, чем просто психиатр. — Какие у тебя ещё есть увлечения? — спросил Оби-Ван, когда они почти доели. — Ну... — Энакин задумался. — Я умею играть на гитаре. Вернее, играл раньше. — Электро? — Нет, акустика. Я купил её ещё в старшей школе, долго откладывал деньги. — А почему сейчас не играешь? Энакин пожал плечами, в груди снова начала подниматься знакомая тяжесть. — Не для кого. Раньше... раньше Падме была. Она слушала и танцевала под мою игру. А сейчас... для себя просто не хочется. Оби-Ван смотрел на него долго, и в его глазах было то же понимание, которое Энакин уже видел много раз. Но сейчас добавилась мягкость. — Найди свой якорь, Энакин, — сказал он негромко, и этот тон звучал как прикосновение. — Падме хотела бы, чтобы ты жил дальше. Нет ничего, что нельзя начать сначала. Я бы, например, с удовольствием послушал твою игру. Скайуокер почувствовал, как внутри всё дрожит от этих слов. «Я уже его нашёл, доктор» Он уже нашёл свой якорь. И этот якорь сидел напротив, пил чай с молоком и улыбался так, будто Энакин был для него всем миром. — Я давно не практиковался. — И что? — возмутился Кеноби. — Энакин, я не Джимми Хендрикс и не Джон Леннон, так что выше нос. Мне главное, что ты попытаешься снова стать собой. Энакин рассмеялся — легко, почти удивлённо. Нет, конечно, Оби-Ван не был ни Хендриксом, ни Ленноном. Он был куда круче. Он был человеком, который верил в него. — Хорошо, я на выходных попробую, слабаю что-нибудь. — Сделай знаешь как, — предложил Оби-Ван. — Выбери песню, которая вызывает у тебя самые положительные воспоминания и эмоции. Договор? Он демонстративно протянул руку для рукопожатия. — Договор, доктор, — согласился Энакин, пожимая руку в ответ. Их ладони соприкоснулись, и Скайуокер почувствовал, как от прикосновения по телу разливается тепло. Он не хотел отпускать руку психиатра. И, кажется, Кеноби не спешил отпускать его. Несколько секунд они сидели так, держась за руки, и время будто остановилось. Затем Оби-Ван мягко разжал пальцы, и момент исчез. — Так, думаю, нам пора. Они вышли из кафе, и декабрьский холод встретил их, как старый знакомый. Небо было ясным, солнце стояло низко, но лучи уже не согревали, а скорее освещали город, делая почти прозрачным. — Мы можем сейчас проехаться на метро, а потом до университета пешком, если хочешь, — предложил Оби-Ван, застёгивая пальто. — Мне не к спеху. — Хорошо, — согласился Энакин, кутая руки в карманы куртки. Они пошли по Квинс-роуд — широкой улице с красивыми зданиями, которые теперь были укрыты лёгким слоем изморози. Деревья стояли голые, но на их ветвях переливался иней, превращая в хрустальные скульптуры. Машины проезжали мимо, но звук двигателей казался приглушённым, словно и они тоже замедлялись в этом зимнем свете. — Давно ты в Лондоне? — спросил Кеноби. — Три года, как поступил, — ответил Скайуокер, оглядываясь по сторонам. — До этого жил в маленьком городке, в Кенте. Там было тихо, спокойно... но хотелось в большой город, а когда переехал, будто попал в другой мир. — А твои родители? — Мама работала учительницей английского, отец ушёл, когда я был маленьким, мама хотела, чтобы я поступил в столичный университет, говорила, у меня талант. — Она была права. — Да, — Энакин улыбнулся. — Она была удивительным человеком. А как сюда переехали вы? — спросил он, переводя тему. Оби-Ван усмехнулся, пряча руки в карманы пальто. — Я из небольшого городка в Шотландии. Ходил в воскресную школу каждое воскресенье, пел в церковном хоре. А потом, когда поступил в медицинский, переехал в Лондон и… все как-то закрутилось-завертелось. — В церковном хоре? — переспросил Энакин, удивлённо вскинув брови. — Вы? — А что, не похоже? — поддел Кеноби. — Ну... вы скорее похожи на человека, который сидит в библиотеке и изучает что-то сложное, а не поёт псалмы. Оби-Ван рассмеялся — искренне, громко, и от этого смеха на душе стало светлее. — Я был очень религиозным в юности. Потом... жизнь внесла свои коррективы. — Он замолчал на мгновение, не давая грусти проявиться. — Но голос у меня действительно был неплохой, если хочешь, как-нибудь спою тебе. — С удовольствием, доктор. Энакин продолжал слушать Кеноби, но мысли в секунду оказались далеко. Он задумался о том, что увидел в кармане Оби-Вана. Гидазепам. Транквилизатор. Зачем такому человеку принимать такие сильные препараты? Что скрывалось за его улыбкой и уверенностью? Он выглядел стабильным, собранным, таким идеальным. Но за этой внешностью пряталась тревога, от которой он не мог избавиться даже с помощью таблеток. Вопросов было слишком много, и каждый страшнее другого. Энакин хотел поинтересоваться, хотел понять, но не знал как. Спрашивать в лоб глупо и странно, а пытаться копать под Кеноби могло подорвать его доверие. Хотя о каком доверии можно говорить, если он не рассказал, что принимает такие таблетки? Но с другой стороны — а с чего бы ему это делать? Они были врачом и пациентом. Да, они сблизились, но у каждого из них была своя жизнь, тайны, проблемы и демоны. — Энакин! Рука Оби-Вана легла на плечо Скайуокера, и тот вздрогнул, возвращаясь в реальность. Они стояли у входа в метро, и Кеноби смотрел на него с лёгким беспокойством. — Простите, заслушался вас, — выпалил Энакин, чувствуя, как лицо заливается краской. — А мне кажется, ты просто чуточку рассеян. Он открыл перед Энакином дверь в метро. — Прошу. Скайуокер закатил глаза, копируя движение Оби-Вана, за что получил лёгкий толчок в спину. — Перестань, — усмехнулся Кеноби. — Вы первый начали, — огрызнулся игриво Энакин. Метро было шумным и переполненным, даже несмотря на то, что был всего час дня. Люди спешили по своим делам, толкались, Энакин попытался протиснуться в вагон, но места почти не было, он встал, держась за поручень и толпа прижала его со всех сторон. Кеноби стоял рядом, почти вплотную, и Скайуокер ощущал тепло его тела сквозь пальто. Энакин смотрел по сторонам — на уставшие лица, на руки, держащиеся за поручни, на тусклый свет ламп, который делал всё вокруг серым и безжизненным. Ему хотелось вынырнуть из толпы, оказаться снова в том уютном кафе, в плену голубых глаз. И тут в какой-то момент поезд резко дернулся — торможение было настолько неожиданным, что Энакин потерял равновесие и чуть не упал, но в ту же секунду сильная рука схватила его за талию, удерживая от падения и прижимая к себе. Скайуокер замер на мгновение, не в силах осознать, что произошло, но затем пришёл в себя и попытался встать удобнее, чтобы не упасть в следующий раз. — Осторожнее, — прошептал Кеноби, ему на ухо, от чего по спине Энакина побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Он не мог говорить, внутри всё замерло. Скайуокер чувствовал прикосновение чужой руки на своей талии, чувствовал тепло тела Кеноби, его дыхание и не хотел, чтобы момент заканчивался. Они застыли так на несколько секунд, пока толпа не начала восстанавливаться. Энакин отстранился, почувствовав, как щёки снова заливает румянец. — Спасибо, — сказал он, не глядя в глаза Оби-Вану. Слова исчезли, остались только невидимые взгляды, учащённое дыхание, и только то странное электричество, которое пробегало между ними слишком часто. Они вышли на станции рядом с Голдсмитс, и прошли оставшийся путь в молчании. Но это молчание не было тяжёлым или неловким — оно было наполненным.

***

Остановившись перед главным входом, Энакин повернулся к Оби-Вану. Солнце стояло за его спиной, освещая светлые волосы золотым ореолом. Кеноби выглядел почти нереальным, почти как персонаж из старого фильма, которые крутили по телевизору в Рождество. — Спасибо, что составил мне компанию сегодня, — Оби-Ван слегка поёжился от холода. — Это вам спасибо, — ответил Энакин. — Я давно так не завтракал и не чувствовал себя... нормально. — Рад слышать, — Оби-Ван улыбнулся и сделал паузу. — Энакин... если это не будет тебя напрягать, не мог бы ты написать мне ещё один стих? Если захочешь, конечно. Скайуокер улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с ним. — Хорошо, я подумаю. Он развернулся и пошёл к двери, но на пороге оглянулся и увидел, что Кеноби всё ещё стоит там же, глядя вслед, а в глазах проглядывалось что-то особенное, почти грустное. Энакин толкнул дверь и вошёл в университет. Оби-Ван постоял недолго, а затем развернулся и пошёл обратно к метро. Декабрьский ветер дул в лицо, и он поспешил спрятать руки в карманы пальто. В левом лежал оранжевый бутылёк с таблетками — холодный, безразличный, напоминание о его сломленности, зависимости и неполноценности. В правом — сложенный листок со стихотворением, написанным Энакином. И строчки обжигали не только душу. Но и сердце.