Гарри Поттер и Обитель Анубиса

      Комната профессора Роденмара находилась в восточной башне. Там было зябко даже в октябре, когда замок ещё хранил остатки летнего тепла в толстых стенах. Окна выходили на озеро, и вода за ними казалась чёрной, почти мёртвой, только редкие пузыри поднимались со дна, когда кто-то крупный проплывал внизу. Роденмар снял плащ и повесил его на крючок у двери, не оборачиваясь. Он знал, что Корбьер сидит на своём привычном месте: на спинке кресла у камина. Чучело ворона смотрело вперёд стеклянными глазами, в которых застыло выражение вечной насторожённости. Роденмар сам сделал его много лет назад, когда настоящий Корбьер, его старый друг и спутник, не вернулся с одной из вылазок в пустыню. Это случилось в Египте, неподалёку от Долины Царей. Роденмар ждал его три дня, а потом нашёл на песке только несколько чёрных перьев и следы шакалов. Он не стал искать тело. Вместо этого он взял те перья, вернулся в Каир и заказал у набивщика чучел птицу, которая должна была напоминать ему о том, кого он потерял. С тех пор Корбьер сидел в его комнате и молчал. Стеклянные глаза отражали свет свечей, и в их глубине не было ни жизни, ни смерти, только ровный блеск, который Роденмар научился читать как язык, доступный лишь ему одному. Он мог смотреть на чучело часами, и ему казалось, что ворон понимает его, что он всё ещё здесь, просто не может говорить. Он знал, что это глупо. Но это не мешало ему разговаривать с чучелом вслух, особенно когда в комнате никого не было.       Сегодня Роденмар не сел в кресло. Он остановился у стола, провёл ладонью по стопке свитков — работ учеников, которые он проверил накануне. Кто-то написал про охранные чары с ошибками в построении словесных формул, кто-то перепутал движения для защиты от тёмных тварей. Он отложил их в сторону и повернулся к Корбьеру. — Ты видел, что сегодня утром делал Дамблдор? — спросил он, и голос его звучал глухо, без переливов.       Чучело смотрело на него. Роденмар знал, что не получит ответа, но это его не останавливало. Он прошёлся по комнате, задевая плечом стопку книг, стоящую на подоконнике. Одна из них упала, раскрылась на середине, и он поднял её, не глядя. Поставил обратно, прижав корешком к стеклу. — Она уехала, — сказал он. — Дамблдор разрешил ей уехать. Отец приехал на вокзал, и они просто взяли и ушли. Как будто так и надо.       Он подошёл к окну, остановился, глядя на гладь озера. Оно лежало спокойно, почти недвижимо, и только где-то у берега ветер собирал воду в мелкую рябь. Корбьер, чучело, продолжал сидеть на своём месте, и Роденмар видел его отражение в стекле: чёрное пятно среди тусклого света. — Я знаю. Дамблдор не имеет права отпускать учеников, когда у него нет объяснений. Но он отпустил. И никто не задаёт вопросов. МакГонагалл молчит, Снейп молчит, Флитвик только пожимает плечами. Все делают вид, что так и надо.       Он снова посмотрел на чучело. В стеклянных глазах Корбьера отражались свечи, и казалось, что они горят изнутри. Роденмар подошёл ближе, коснулся пальцем клюва, провёл по чёрным перьям, покрытым слоем пыли. Он давно не чистил чучело, и это его раздражало, но он не мог заставить себя сделать это. Слишком много воспоминаний было связано с этим вороном, слишком много ночей, когда он сидел в пустыне, слушая ветер, а Корбьер сидел на его плече и молчал. — Джой Мерсер, — продолжил он, и теперь голос его стал тише. — Ты помнишь её?       Роденмар отошёл от чучела и сел за стол. Кресло скрипнуло под его тяжестью, и он откинулся на спинку, прикрыв глаза. Он видел её лицо, когда она поднимала руку, чтобы задать вопрос. Он видел её пальцы, сжимающие перо, когда она что-то записывала. Она была одной из тех учениц, которые не задают лишних вопросов, но всегда смотрят внимательно. И она была единственной ученицей, у которой на столе лежала книга по египетским сказаниям. Та самая, с глазом Гора на обложке. Роденмар заметил это на первой неделе и сразу понял, что она чем-то отличается от остальных. — Мне нужны были её глаза, — сказал он, обращаясь к чучелу. — Я должен был знать, что она видела.       Корбьер молчал, и Роденмар знал, что молчание будет длиться вечно. Но это не имело значения. Он привык говорить в пустоту, привык к тому, что его слова не находят отклика. Это было лучше, чем молчать, потому что молчание в этой комнате давило сильнее, чем любое слово. — Дамблдор говорил мне, что у неё нелады в семье, — сказал он. — Якобы отец был болен. Но это не объясняет, почему она уехала без вещей. Почему она не попрощалась.       Роденмар открыл глаза и посмотрел на Корбьера. Чучело стояло неподвижно, и в его стеклянных глазах не было ничего, кроме отражения свечей. Он сжал пальцы на подлокотнике кресла и продолжил, теперь уже тише, почти шёпотом: — Я проверял. Её отец, Томас Мерсер, числится в досье неволшебников как знаток Древнего Египта. У него есть доступ к хранилищам рукописей в Каире. Он несколько раз выступал на собраниях учёных, и его имя появлялось в статьях. Но никто не знает, где он сейчас. Последний раз его видели месяц назад. И тогда он выглядел здоровым. Никаких хворей.       Он замолчал и посмотрел на свои руки. Пальцы были грубыми, с тёмными пятнами от чернил и мела. На левой руке, на указательном пальце, был шрам от ожога, который он получил много лет назад в Александрии. Он провёл по нему большим пальцем и снова поднял голову. — Томас Мерсер не болен, — сказал он. — Я почти уверен в этом. И я не верю, что он приезжал в Хогвартс. Он никогда не появлялся здесь раньше, никогда не писал писем. И вдруг он приезжает посреди учебного года и забирает дочь? Это не похоже на него.       Он поднялся, подошёл к книжному шкафу, взял с полки тяжёлый том в кожаном переплёте. Открыл его наугад, на странице с чертежом Египта. Река Нил была нарисована синей чертой, и вдоль неё шли названия городов, написанные мелкой вязью. Он провёл пальцем по черте, остановился на точке, подписанной как Луксор. Там он был в прошлом году, в марте, когда ездил проверять одно из старых святилищ. Тогда он ещё не знал, что его назначат в Хогвартс. Тогда он думал, что останется в Египте ещё на несколько лет. — Я должен был остаться там, — сказал он, обращаясь к Корбьеру. — Но Дамблдор прислал письмо. Сказал, что нужен кто-то, кто понимает в тёмной магии больше, чем здешние наставники. Я согласился. И теперь я здесь, в этом замке, где каждое утро пахнет дождём и сыростью.       Он закрыл книгу и поставил её обратно на полку. Затем повернулся и подошёл к чучелу, встал перед ним, глядя в стеклянные глаза. В них не было ничего, и это раздражало его больше, чем любое движение или звук. — Ты помнишь тот день в пустыне? — спросил он. — Когда мы нашли ту усыпальницу. Ты тогда сидел на моём плече и не каркал, а просто смотрел. Ты видел что-то там, внутри. И я тоже видел.       Он замолчал и отошёл от чучела. В комнате стало холодно. Камин почти погас, и Роденмар подошёл к нему, подбросил несколько поленьев. Огонь вспыхнул ярче, и в комнате стало светлее. Корбьер стоял на своём месте, и его чёрные перья блестели в свете пламени. Роденмар смотрел на него, и вдруг ему показалось, что чучело моргнуло. Но это был просто блик от огня, отражённый в стеклянных глазах. Он знал, что Корбьер никогда не моргнёт. Он никогда не пошевелится. Он просто будет стоять здесь, пока Роденмар жив, и потом, возможно, кто-то ещё поставит его в другую комнату, где он будет смотреть на других людей и молчать. — Там была девушка, которая недавно ходила к Стебль, — сказал Роденмар. — Слизеринка. Патрисия Уильямсон. Она спрашивала, что случилось с Джой. Стебль сказала ей, что та уехала к отцу. И она ушла. Но она вернётся. Я почти уверен.       Он говорил медленно, будто проверял каждое слово на ощупь. В комнате было тихо, только где-то за стеной гудел ветер в трубе. Чучело молчало, но Роденмар продолжал смотреть на него, ожидая, что оно подаст какой-то знак. Этого не случалось, но он всё равно ждал. В глубине души он знал, что это глупо, что ворон мёртв уже много лет, но он не мог перестать разговаривать с ним. — Я не знаю, что она ищет, — сказал Роденмар. — Но она придёт ко мне. Рано или поздно.       Он взял с края стола книгу — ту самую, с потёртым корешком, которую привёз с собой. На обложке не было названия, только изображение того же глаза, который был вырезан на медальоне, найденном Ниной. Уджат. Роденмар открыл книгу на заложенной странице. Там было написано на древнеегипетском, строки шли столбцами, и он читал их с привычной лёгкостью, хотя не все знаки были ему знакомы. — Томас Мерсер, — сказал он, не поднимая головы. — Где ты сейчас, Томас? И что ты сделал со своей дочерью?       Чучело молчало. И Роденмар понимал, что не получит ответа. Он не мог послать чучело в полёт, не мог попросить его найти дорогу. Он мог только сидеть здесь и читать эту книгу, пытаясь понять, что происходит в этом замке. Он подошёл к окну и посмотрел вниз, на дорогу, ведущую к Хогсмиду. Никого. Только ветер и сухие листья, которые кружили по камням.       Он думал о Джой. О том, как она сидела на втором ряду и записывала всё подряд. Она никогда не задавала лишних вопросов, но всегда смотрела внимательно, как смотрят на человека, которого хотят запомнить. И она была единственной ученицей, у которой на столе лежала книга по египетским сказаниям. Та самая, с глазом Гора на обложке. Роденмар заметил это на первой неделе и сразу понял, что она чем-то отличается от остальных. Она была не просто любопытной. Она искала что-то. Он вспомнил, как она подошла к нему после одного из уроков, когда все уже разошлись, и спросила про храм в Эдфу. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась настойчивость. Она спросила, правда ли, что в этом храме есть покой, который не могут открыть уже двести лет. Роденмар тогда удивился. Он не знал, откуда она могла слышать об этом покое. Он сказал ей, что не знает, правда ли это, и она ушла, не задав больше ни одного вопроса. Но он запомнил этот разговор. И теперь, когда она исчезла, он жалел, что не спросил её тогда, зачем ей это нужно.       Он снова сел за стол, взял перо и набросал несколько слов на клочке бумаги. Адрес, который он нашёл в старых бумагах Министерства. Дом Томаса Мерсера в Лондоне. Он сложил листок и сунул в карман жилета. Это был адрес, по которому никто не жил уже два года. Но он знал, что туда стоит съездить. Если отец Джой был в Хогвартсе, значит, он оставил след в том доме. Или кто-то другой оставил след, чтобы его искали именно там.       Он подошёл к чучелу и встал перед ним, глядя в стеклянные глаза. В них было пусто, и только пламя свечей отражалось в глубине. Он не знал, почему он всё ещё держит это чучело, почему он не может выбросить его или отдать кому-то. Может быть, потому что это было всё, что у него осталось от той жизни, которую он вёл до Хогвартса. Или, может быть, потому что он надеялся, что однажды Корбьер заговорит. — Я уйду, — сказал он. — Ненадолго. Проверю адрес. Если что-то узнаю, я вернусь.       Чучело молчало, и Роденмар повернулся к двери. Он взял со стула тёплый плащ, который носил для прогулок, и вышел из комнаты, закрыв дверь за собой. В проходе было пусто. Ученики уже сидели на уроках, и только проказник Пивз пролетел в конце этажа, оставляя за собой хохот и звон бубенца. Роденмар не обратил на него внимания. Он спустился по лестнице, обогнул башню и вышел во двор. Там было холодно, и небо затянулось тучами, такими плотными, что казалось, вот-вот пойдёт снег. Но он не торопился, шёл медленно, глядя под ноги, на мокрый камень, на листья, прилипшие к ступеням. Его мысли всё ещё возвращались к Джой. К той книге, которую она прятала под учебниками, и к тому, как она смотрела на него, когда на уроке он упомянул Египет. Она тогда подняла голову, и в глазах у неё было что-то похожее на узнавание, будто она уже слышала его имя раньше.       Роденмар остановился на мосту, ведущем к Хогсмиду. Он упёрся руками в каменные перила и посмотрел вниз, на тёмную воду, которая текла под сводом. Ветер налетал порывами, и он прищурился, пряча лицо в воротник плаща. Он ждал. Он не знал, чего именно, но чувствовал, что что-то должно случиться. Сзади раздался звук шагов. Лёгких, почти неслышных. Роденмар не обернулся. Он только подождал, пока шаги приблизятся, и тогда сказал, не повышая голоса: — Вы пришли, мисс Уильямсон.       Она остановилась на расстоянии пары шагов. Роденмар повернулся и увидел, что она смотрит на него с опаской. Она была в своей тёмно-синей мантии, с распущенными волосами, которые ветер разносил по плечам. — Я хочу узнать, что случилось с Джой, — сказала она. — Вы знаете, куда она уехала?       Роденмар смотрел на неё молча. Потом кивнул и сказал: — Я знаю, что она уехала домой. Но я не знаю, куда она на самом деле отправилась.       Патрисия моргнула. В её глазах мелькнула тень, не то испуга, не то облегчения, будто она наконец услышала то, что ждала, но боялась подтверждения. — Откуда вы знаете? — спросила она. — Потому что я знаю её отца, — ответил Роденмар. — Томас Мерсер не тот человек, который может вот так приехать и забрать дочь в начале учебного года. Он слишком занят своей работой.       Патрисия почувствовала, как холод пробирает её до самых костей. Ветер вдруг показался ледяным, и она обхватила себя руками, не отрывая глаз от Роденмара. Он стоял недвижимо, и его лицо в сером свете дня казалось высеченным из гранита. — Куда её забрали? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, почти шёпотом. — Если бы я знал, — ответил Роденмар, — я бы уже был там.       Он повернулся и пошёл обратно к замку, оставляя её стоять на мосту. Патрисия смотрела ему вслед, и внутри у неё разрасталось то же холодное и липкое чувство, которое появилось, когда она узнала об отъезде Джой. Она сжала кулаки и, помедлив ещё несколько мгновений, пошла за ним, чтобы догнать и узнать всё, что он может рассказать.       Она нагнала его уже у самой двери, когда он собирался войти в прихожую. Патрисия схватила его за рукав, и Роденмар остановился, обернувшись с выражением, которое нельзя было назвать ни досадой, ни изумлением. — Вы должны сказать мне всё, что знаете, — сказала она, и голос её дрогнул. — Она была моей подругой. Самой близкой. Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то решит объяснить, что случилось.       Роденмар смотрел на неё несколько мгновений. Потом сказал: — Я знаю только то что Джой увезли. Куда — я не знаю. Но я собираюсь выяснить.       Патрисия сжала рукав его плаща, и пальцы у неё побелели. — Я поеду с вами. — Нет, — сказал Роденмар. — Вы останетесь здесь. И будете молчать о том, что я вам сказал. — Почему? — Потому что если кто-то узнает, что я начал расследование, его могут предупредить. И тогда я не найду её. Вы понимаете?       Патрисия не ответила. Она смотрела на него, и в глазах у неё было столько упрямства, что Роденмар на мгновение задумался, а не ошибся ли он, сказав ей правду. Но он уже не мог ничего изменить. — Я вернусь через два дня, — сказал он. — Если я узнаю что-то важное, я скажу вам. Но только если вы сохраните этот разговор в тайне.       Патрисия кивнула и разжала пальцы, отпуская его рукав. Роденмар повернулся и вошёл в замок, оставляя её стоять на крыльце. Она смотрела ему вслед, и ветер трепал её волосы, разносил по лицу мокрые пряди. Внутри у неё кипело что-то тёплое, что она не могла назвать. Она знала, что не будет ждать два дня. Она найдёт способ помочь ему, даже если он этого не хочет. Джой была её подругой, и она не могла позволить ей исчезнуть, не сделав всего, что в её силах.       Роденмар поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Свечи в комнате почти погасли, и он зажёг их снова, одну за другой. Чучело Корбьера стояло на своём месте, и Роденмар посмотрел на него, как смотрел всегда, когда входил в эту комнату. — Она узнала, — сказал он. — Теперь она будет действовать. И это может быть опасно.       Чучело молчало, и Роденмар сел за стол, открыл книгу и начал читать. Он знал, что не найдёт там ответов, но это было единственное, что он мог сделать сейчас. Читать. Ждать. И надеяться, что Корбьер, мёртвый уже много лет, увидит то, чего не видит он сам. Это было глупо, но он продолжал верить, что ворон может помочь ему. Даже мёртвый. Он перелистнул страницу, нашёл раздел про знаки, которые использовались в старых обрядах. Там был рисунок глаза Гора, такой же, как на обложке книги Джой. Роденмар провёл пальцем по черте, обводя очертания, и почувствовал, как подушечка пальца нагревается. Он отдёрнул руку и посмотрел на страницу. Ничего не изменилось. Но тепло осталось на коже, как будто он коснулся горячего металла. Он закрыл книгу и откинулся на спинку кресла. В комнате было тихо, только ветер за окном гудел в трубе. И чучело Корбьера стояло на своём месте, глядя на него пустыми глазами. Роденмар знал, что ему нужно поспать, но он не мог заставить себя встать и уйти в опочивальню. Он сидел и смотрел на чучело, и ему казалось, что ворон пытается что-то сказать. Но это было просто воображение. Это было просто тепло от книги, которое уже начало остывать.       Вечер опустился на Хогвартс быстро, как всегда в октябре. Сначала погас свет в окнах восточной башни, потом тучи закрыли последние просветы между зубцами стен, и замок остался стоять в сером сумраке, подсвеченный только факелами в коридорах. В библиотеке уже зажгли лампы, и их жёлтый свет падал на столы, где ещё сидели несколько когтевранцев, которые готовились к завтрашней контрольной по астрономии.       Нина закрыла книгу по истории магии и отодвинула её к краю стола. Она сидела здесь уже два часа и прочитала шесть страниц, но не запомнила ни одной. Мысли постоянно возвращались к медальону, который лежал во внутреннем кармане мантии и грел бок через ткань. Она не хотела снова доставать его в библиотеке, не хотела, чтобы мадам Пинс или кто-то ещё увидел.       Она поднялась, взяла книги и направилась к выходу. Мадам Пинс мельком глянула на неё из-за стойки, но ничего не сказала. Нина вышла в коридор и остановилась у окна, глядя на тёмное небо. Начал накрапывать дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки. — Нина.       Голос раздался сбоку, и она вздрогнула. Фабиан Раттер стоял у стены, придерживая под мышкой книгу с заложенным пальцем, будто только что читал. Он выглядел уставшим, с тёмными кругами под глазами, и на его мантии виднелась влажная полоса — он, видимо, шёл под дождём от теплиц. — Фабиан, — сказала она, прижимая книги к груди. — Ты чего тут? — Ждал тебя, — ответил он и отошёл от стены на шаг. — Я видел, как ты заходила в библиотеку, и решил подождать. Ты сегодня странная. — Странная, — повторила она. — В каком смысле? — Я не знаю, — сказал Фабиан, и он почесал затылок, отводя взгляд на секунду. — Ты была какая-то рассеянная на завтраке. Не слышала, когда Эмбер к тебе обращалась. И на трансфигурации ты смотрела в одну точку почти весь урок. — Это ничего, — ответила Нина. — Я просто думала. — О чём?       Она помолчала. Фабиан смотрел на неё и не отводил взгляда, и этот взгляд был настойчивым, хотя он явно старался не давить. — О Джой, — сказала она. — Все о ней сейчас думают. — Я тоже, — ответил Фабиан. — Но это не объясняет, почему ты выглядишь так, будто нашла что-то и не знаешь, что с этим делать.       Нина почувствовала, как медальон в кармане стал теплее. Она снова подумала о том, что если кто-то может понять, что она нашла, то это Фабиан. Он всегда знал больше, чем говорил, и он не был склонен лезть в чужие дела без приглашения. — Ты следишь за мной? — спросила она. — Нет, — ответил он, и его голос стал мягче, почти виноватым. — Не специально. Просто у меня было окно между парами, и я решил посидеть здесь, подумать. А потом увидел тебя.       Она смотрела на него, и внутри неё росло чувство, что она должна ему рассказать. Не потому, что он требовал этого, а потому, что держать это в себе становилось слишком тяжело. — У меня есть кое-что, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я нашла это сегодня в библиотеке.       Она оглянулась по сторонам. Коридор был пуст, только где-то в конце раздавались чьи-то шаги, которые удалялись. Она засунула руку во внутренний карман и достала медальон, держа его на раскрытой ладони, чтобы Фабиан мог видеть.       Фабиан шагнул ближе, наклонился, разглядывая. Камень в центре медальона, красный с тёмными прожилками, тускло блестел в свете факелов. — Это Око Гора, — сказал он. — Уджат. Где ты это взяла? — В библиотеке, — ответила Нина. — За стеллажом была щель. Я просунула руку, и там лежал этот медальон. Он был тёплым, когда я взяла его в руки. И он всё ещё тёплый.       Фабиан протянул руку, но не прикоснулся, только провёл пальцем в воздухе над поверхностью медальона. — Можно? — спросил он.       Нина кивнула. Он взял медальон в руки, повертел, посмотрел на обратную сторону, на гладкий металл. В свете факелов поверхность казалась почти живой, с лёгким зеленоватым отливом. — Я никогда не видел такого, — сказал он. — Похоже на древнеегипетскую работу. Металл не похож на обычную бронзу или серебро. И камень внутри… — он помедлил, — он как будто движется. — Я заметила, — сказала Нина. — Он меняет цвет, когда на него смотришь под разным углом. И он тёплый, даже когда в комнате холодно.       Фабиан держал медальон на ладони, и его лицо стало серьёзным, почти встревоженным. — Ты показала это кому-то ещё? — спросил он. — Нет. Ты первый.       Он кивнул и протянул ей медальон. Она взяла его обратно и снова спрятала в карман. Тепло разлилось по пальцам, и она почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпустило. — Я не знаю, что это, — сказала она. — Но я думаю, это как-то связано с Джой.       Фабиан поднял брови. — Почему так думаешь? — Потому что она была в библиотеке на прошлой неделе, — ответила Нина. — Я видела, как она стояла у того же стеллажа. И она что-то искала. — Ты уверена? — спросил Фабиан. — Да, — ответила Нина. — Она держала книгу с таким же символом. Я запомнила, потому что она выглядела странно, когда выходила. Будто боялась, что кто-то увидит книгу.       Она помедлила, потом продолжила: — А потом она исчезла. И я нашла это.       Фабиан посмотрел в окно, где дождь уже стал сильнее и бил по стёклам крупными каплями. — Нам нужно понять, что это, — сказал он. — И зачем оно было спрятано там. — Я хочу показать тебе кое-что ещё, — сказала Нина. — Одну комнату. Медальйон помог найти её и там оказался фонограф и тубусы и похоже, на них что-то может быть записано.       Фабиан повернулся к ней. Его лицо было сосредоточенным. — Ты хочешь, чтобы мы пошли туда сегодня? — спросил он. — Да, — сказала Нина. — После отбоя. Никто не узнает. Мы встретимся у входа в библиотеку, когда все разойдутся. — Это опасно, — сказал Фабиан, но в голосе его не было страха. Только осторожность. — Если там действительно что-то есть, мы должны быть готовы. — Я знаю, — ответила Нина. — Но я не могу просто сидеть и ждать. Если Джой нашла это, и потом она исчезла, значит, это важно.       Фабиан помолчал, потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я приду. Но мы должны быть тихими. И если кто-то заметит, мы скажем, что шли в библиотеку за книгами.       Нина кивнула, и внутри неё разлилось чувство облегчения, смешанное с новой тревогой. Она знала, что впереди будет что-то нехорошее, что ночь не будет спокойной. — Я буду ждать у входа в библиотеку в одиннадцать, — сказала она. — Когда все разойдутся. — Я приду, — повторил он и посмотрел на неё. — Ты уверена, что хочешь сделать это? — Да, — ответила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я должна узнать, что это.       Фабиан кивнул, и они разошлись. Он пошёл в сторону лестницы, ведущей к башне Когтеврана, а она поднялась на этаж выше, в гостиную Гриффиндора. Внутри гостиной горел камин, и несколько студентов сидели в креслах, читая или играя в карты. Она прошла мимо них в свою комнату и села на кровать, вытащив медальон из кармана.       Она держала его в руке, смотря на камень, который тускло мерцал в полумраке. Он был тёплым, и когда она сжимала его, тепло разливалось по пальцам и поднималось к запястью. Она снова подумала о Джой, о том, как та стояла у стеллажа, держа в руках книгу с таким же символом. Она не знала, что это значило, но чувствовала, что нашла нить, которая может привести её к ответу. — Джой, — сказала она шёпотом, — где ты сейчас?       Конечно, никто не ответил. Медальон оставался тёплым, но молчаливым. Нина убрала его под подушку и легла, глядя в потолок.       В одиннадцать вечера библиотека опустела. Мадам Пинс ушла к себе, оставив на столе лампу и записку для ночного старосты с просьбой проверить дальние проходы. Староста, когтевранец Томас Маккензи, сидел у входа и читал учебник по нумерологии, время от времени поднимая голову. Он не заметил, как Нина прошла мимо, прижимаясь к стене, и не услышал, как она открыла дверь за задним стеллажом.       Фабиан ждал её в коридоре, у гобелена с драконом. Он прижимал к груди книгу в кожаном переплёте, и когда она вышла, шагнул к ней. — Я принёс её, — сказал он, поднимая книгу. — Там раздел про Уджат. Я успел прочитать только три страницы, пока ждал. — Он помолчал и добавил: — В основном символизм. Ничего про чашу. — Я не знаю, что мы найдём, — ответила Нина. — Когда я была здесь вчера, я видела стол и стулья. И ещё эту вещь, — она коснулась кармана, где лежал медальон.       Она подошла к стеллажу и надавила на доску. Та поддалась, и за ней открылась тёмная щель. — Света нет, — сказал Фабиан. — У тебя есть палочка? — Есть, но я не хочу зажигать её здесь, — ответила Нина. — Если кто-то увидит свет, он может зайти проверить.       Она достала медальон, и в темноте камень в центре засветился тусклым красным светом. Этого хватило, чтобы осветить проход и пол. Она шагнула внутрь, Фабиан закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал громко в тишине.       Комната была небольшой, каменной, с низким сводчатым потолком. Пахло пылью и старым деревом. В центре стоял дубовый стол, накрытый тёмной тканью, которая пожелтела по краям. На столе лежала ещё одна ткань, поменьше, и под ней угадывался предмет. Нина подошла, сняла верхнюю ткань и отбросила её в сторону. Под ней оказался фонограф: из тёмного дерева и латуни, с большим рупором, который смотрел вверх, и рычагом сбоку. Рядом стояли шесть тубусов, одинаковой высоты. На крышках каждого был вырезан тот же знак, что и на медальоне. Глаз с длинными линиями. — Это фонограф, — сказал Фабиан. — Я видел такой в музее в Лондоне. Только там были пластинки, а здесь цилиндры. Если игла проходит по бороздкам, можно услышать запись.       Нина взяла один из тубусов. Он был лёгким и на ощупь тёплым. Она поставила его на место и спросила: — Ты умеешь с ним обращаться? — Примерно, — ответил Фабиан. — Цилиндр вставляется в гнездо, потом опускается рычаг, и игла начинает движение.       Он взял тубус, который стоял ближе к краю стола, снял крышку, вставил в гнездо и опустил рычаг. Из рупора раздался шипящий звук. Потом игла нащупала дорожку, и звук стал чётче.       Голос был детским, девичьим, с лёгкой хрипотцой и едва заметным акцентом. Нина не узнала его, но что-то в интонациях показалось ей знакомым. — Привет — произнёс голос, — Если ты нашёл эту запись, значит ты тоже любишь приключения, как и я. Меня зовут Сара Фробишер-Смайт. Я учусь в Хогвартсе. На Когтевране, второй курс.       Нина переглянулась с Фабианом. Он пожал плечами, он тоже не слышал этого имени раньше. — Мой отец маггл, работает египтологом, — продолжал голос. — Он занимался архивами и однажды нашёл документы, которых там быть не должно было. Я тогда закончила первый курс. Приехала домой на каникулы и увидела у него на столе карту. Он сказал, что это просто старый чертёж, но я ему не поверила.       Голос замолчал на секунду. Слышно было только шипение иглы. — Я тайком сняла копию. Потом начала искать. Я прочитала всё, что могла найти, про чашу Анкх. Мой отец говорил, что это легенда, что никто никогда не находил её. Но я нашла другие записи, тех, кто искал её раньше. Они все исчезли. И тогда я поняла, что он пытался меня защитить.       Нина почувствовала, как медальон в её руке стал теплее. Она сжала его и продолжала слушать, боясь пропустить хоть слово. — Я не знаю, где сейчас чаша. Но я знаю, что она существует. И её ищут. Не для того, чтобы использовать — для того, чтобы уничтожить. Есть люди, которые боятся, что она попадёт в чужие руки. Они уже нашли меня. Они знают, что я знаю.       Она замолчала надолго. Нина уже думала, что запись кончилась, но голос вернулся, шёпотом. — Я спрятала эту запись здесь, в Хогвартсе. В комнате, которую нашла случайно месяц назад. Я оставила медальон в библиотеке, за стеллажом. Если кто-то найдёт его и дойдёт до этой комнаты, значит, он сможет найти и меня. Или то, что от меня осталось.       Запись прервалась. Из рупора пошло шипение, потом тишина.       Нина отодвинулась от аппарата. Фабиан стоял неподвижно, глядя на рупор, как будто ждал, что голос вернётся. — Она сказала, что училась здесь, — сказала Нина. — Но я никогда не слышала о ней. Никто не говорил о ней. — Конечно, она же закончила школу до того, как мы поступили, — ответил Фабиан.       Нина подошла к столу и провела рукой по его поверхности. Под краем ткани, у ножки, лежал сложенный лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Она развернула его. На одной стороне был рисунок: глаз Гора, тот же самый, что и на медальоне. На другой — несколько строк: «Я оставила это здесь, потому что не могу хранить у себя. Если вы читаете это, значит, вы нашли медальон и комнату. Вы должны знать, что те, кто ищет чашу, не остановятся. Я ушла, потому что не хотела, чтобы они нашли меня здесь. Но я оставила подсказку. Там, где начинается и заканчивается всё».       Нина перечитала записку три раза. Она не поняла, что означают последние слова, но запомнила их. — Здесь написано про подсказку, — сказала она, показывая лист Фабиану. — Но я не знаю, что это значит.       Он взял лист, повертел в руках, посмотрел на свет, но ничего больше не увидел. — Может быть, она имела в виду что-то в замке, — сказал он. — Или где-то ещё.       Нина сложила записку и сунула её в карман вместе с медальоном. — Она была здесь, — сказала она. — Она знала об этой комнате и о том, что здесь спрятано. Она оставила запись для того, кто найдёт её.       Они постояли в тишине. Свет медальона тускнел, и комната снова начала погружаться в темноту. Фабиан шагнул к столу и посмотрел на остальные тубусы. — Мы можем послушать ещё один, — сказал он. — У нас нет времени, — ответила Нина. — Если кто-то заметит, что нас нет, это будет сложно объяснить.       Она поправила ткань на столе, проверила, что тубусы на месте, и отступила к двери. Медальон в кармане остыл, но она всё ещё чувствовала его тяжесть через ткань мантии. Она вышла в проход, Фабиан закрыл дверь за ними, и стеллаж встал на место. — Возвращайся в башню, — сказал он. — Я провожу тебя до лестницы. — Не нужно, — ответила она. — Я доберусь сама.       Она повернулась и пошла по коридору, прижимая руку к карману. Фабиан остался стоять у гобелена, глядя ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Тогда он развернулся и пошёл в сторону башни Когтеврана.       Нина поднялась по лестнице и остановилась у входа в гостиную Гриффиндора. Свечи почти погасли, только угли в камине тлели красным светом. Она села на скамью у окна и посмотрела на тёмную гладь озера.       Сара Фробишер-Смайт. Она училась здесь задолго до них. Она знала о чаше. Она оставила запись и письмо. И она исчезла. Но в отличие от Джой, которая уехала вчера, Сара исчезла много лет назад. И никто не говорил о ней.       Нина сжала медальон в руке. Он был тёплым, и тепло разливалось по пальцам. Она подумала о том, что если Сара оставила подсказку, то её нужно найти. Иначе чаша может попасть в чужие руки — или её уничтожат. Она не знала, кто ищет её, но знала, что не может сидеть сложа руки.       Она поднялась в свою комнату, села на кровать и положила медальон рядом с собой. Спать не хотелось, но она закрыла глаза и попыталась заснуть. За окном ветер шумел в ветвях старых дубов, и где-то далеко за стенами замка раздавался крик совы.       Утро после той ночи выдалось серым и промозглым. В коридорах стоял запах мокрой шерсти и залитых каминов, и даже в Большом зале, где горели свечи и дымились тарелки с овсянкой, ощущалась осенняя сырость, забиравшаяся под мантию и державшая в ознобе до самого обеда.       Патрисия сидела за слизеринским столом, но к еде не притрагивалась. Она разглядывала чашку с давно остывшим чаем и прокручивала в голове разговор с Роденмаром на мосту, его отъезд, его обещание отыскать следы Джой. Она не представляла, заслуживает ли он доверия, однако он оказался единственным, кто сообщил ей хоть какие-то подробности, кроме шаблонных отговорок про семейные обстоятельства и срочный отъезд. Накануне вечером она допоздна просидела в гостиной, перетряхивая в памяти каждую его фразу, и в результате не придумала ничего путного, оставалось только выжидать. Ожидание выматывало сильнее всего.       Она поднесла чашку к губам, глотнула, сморщилась. Чай сделался ледяным и отдавал железом. Вернула чашку на блюдце и встала, собираясь на первый урок. Трансфигурацию МакГонагалл проводила на третьем этаже, и требовалось пересечь почти всё здание, чтобы не опоздать. Патрисия выскользнула из Большого зала и нырнула в боковой проход, где обычно толкалось меньше студентов. Там её и настиг Эдди Миллер.       Он выскочил так резко, что она едва не врезалась в него лбом. Стоял, привалившись плечом к камню, и ухмылялся — с той самой наглостью, которую Патрисия знала с первого курса. Он явно караулил именно её, и от этого стало тошно. — Уильямсон, — протянул он, и голос гулко прокатился по пустому коридору. — Чего лицо такое? Всех парней распугаешь. Переживаешь всё?       Она остановилась, перехватила ремень сумки. Эдди разжигал ссору ради тепла — это было ясно. Ему требовалось на ком-то отыграться: день не задался, или окно в расписании, или просто скука. — Отвали, Миллер, — сказала она, и голос получился ровным, хотя в груди уже начинало закипать. — У меня урок через пять минут. — Шутки? — он прижал ладонь к груди, изображая оскорблённого, но глаза смотрели холодно и цепко. — Я просто спросил. Все же говорят: Джой к отцу уехала. Скучаешь, наверное, да? Ночами не спишь, ревёшь?       Она стиснула зубы и шагнула в сторону, чтобы обойти его, но он тут же переместился, перекрывая проход. Не трогал, просто встал на пути. — Пусти, — голос дрогнул помимо воли. — А я не спешу, — он прислонился к стене, засунув руки в карманы. — У меня окно. Скука смертная, а ты всегда такая забавная, когда бесишься.       Гнев поднимался горячей волной. Она знала, что нельзя показывать, как сильно он её задел, но тормоза уже срывало. Три дня тишины от Джой, странный отъезд Роденмара, бессонная ночь, и теперь этот гад решил почесать об неё язык. — Думаешь, смешно? — спросила она, и голос стал ниже, в нём прорезалась та стальная нота, которую она копила для совсем поганых моментов. — Человек пропал. Вещи на месте, палочка на тумбочке, записки нет. А ты развлекаешься.       Эдди перестал ухмыляться. Взгляд стал пристальней, в нём мелькнуло что-то новое. Но с места он не сдвинулся. — Я серьёзно, — сказал он, и насмешка стала потише, хотя никуда не делась. — Хочу понять, с чего ты так завелась. Уехала девчонка к отцу, подумаешь. Мир не рухнул. — Ты ни черта не знаешь, — её голос сорвался. — Она уехала без книг, без мантии, даже без палочки. Она не попрощалась. Джой бы так никогда не сделала, а ты её вообще не знаешь.       Эдди молчал. Лицо сделалось задумчивым. Возможно, он не ждал, что её прорвёт так сильно, или, наоборот, ждал именно этого. — И ты уже бежишь её искать? — спросил он с лёгкой издёвкой. — Приключения, погони, тайные ходы? — Не твоё собачье дело, — бросила Патрисия. — Помогать не хочешь — отойди.       Он усмехнулся, и в этой усмешке сквозило что-то, от чего её затрясло ещё сильнее. Он её всерьёз не принимал, и это било глубже любых оскорблений. — Помогать? — переспросил он. — У меня своих проблем хватает.       Она сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. Шагнула вперёд и встала почти вплотную — ниже его на полголовы, но сейчас рост ничего не решал. Подняла глаза, и в них полыхало столько ярости, что Эдди на миг замер. — Ты всегда лезешь куда не просят, Миллер, — каждое слово вылетало как удар. — Строишь из себя самого умного, скалишься, а по сути ты проныра. Тебе неймётся, если кто-то что-то делает без тебя.       Эдди поднял брови. Ухмылка сползла, уступив место чему-то живому. Он не разозлился — и это было странно. Смотрел так, будто её слова угодили не в ту мишень, которую он подставил, а в другую, спрятанную глубже. — Проныра, — повторил он, и в голосе мелькнуло удивление. — Значит, проныра. — Да. Ты трёшься там, где тебя не ждали, а когда просят помочь — тебя уже нет. Тебе лишь бы довести человека до белого каления.       Она видела, как его лицо меняется. Насмешка ушла, осталось что-то сложное. Он всё ещё смотрел на неё и молчал, будто примерял на себя её слова. — А ты, Уильямсон, — сказал он наконец, тише, но с усмешкой в уголке рта, — трепло.       Она замерла. — Что? — Трепло, — повторил он. — Ты только и делаешь, что жалуешься. Ищешь, кто бы тебя понял, но сама никого не слушаешь. Рассказываешь каждому, как тебе паршиво, а когда помощь подворачивается — нос воротишь.       Она попыталась вставить слово, но он поднял ладонь: — Погоди. Ссориться я не собираюсь. Просто говорю: ты находишь виноватых и начинаешь ныть. Я бы давно сделал хоть что-то.       Его слова зацепились внутри колючкой. Она хотела ответить резко, но в горле застряло. Он сказал что хотел и теперь просто ждал. — Ты не знаешь, что такое терять друга, — сказала она тихо. — Так что не смей говорить, что я ничего не делаю.       Эдди помолчал. — Знаю, — произнёс он. — Отец уехал в Швецию, обратно не пишет, когда вернётся — неизвестно. Я не реву в углу. Живу дальше.       Она замолчала. Ответить было нечем. Перед ней стоял не кривляка с ухмылкой, а человек, который говорил о себе правду, и от этого стало неуютно. — Я не знала, — сказала она. — Никто не знает, — он снова включил лёгкую насмешку. — Я о своих проблемах не распространяюсь. В отличие от некоторых.       Она хотела возразить и не нашлась. Стояла и чувствовала себя по-дурацки. Он пришёл за ссорой, а в итоге рассказал про отца, про пустоту, и это всё переворачивало. — Проныра, — повторил он с улыбкой в голосе. — Запомню. Мне нравится.       Патрисия фыркнула без злости. — А ты трепло, Уильямсон. Тоже запомню.       Внутри боролись злость и странное облегчение, что он не полез в драку, просто говорил. Но доверять ему она не могла. Эдди всегда искал выгоду, и даже теперь, когда он казался почти искренним, она помнила сотню случаев, когда он унижал её при всех, смеялся, давил ради одной колкой фразы. — Чего тебе нужно на самом деле? — спросила она, выровняв голос.       Эдди пожал плечами. — Ничего. Хотел посмотреть, что ты затеешь. Но влезать не собираюсь, своих забот хватает. — Тогда зачем ты меня остановил?       Он задумался на секунду. — Ты выглядела так, будто сейчас взорвёшься. Захотелось проверить, куда полетят осколки. Ну и скучно было, а ты всегда смешно бесишься.       Патрисия сжала кулаки. Хотелось выдать что-то убийственное, но она понимала: бесполезно. Он переварит любую колкость и не заметит. — Придурок ты, Миллер, — голос снова дрогнул. — Знаю, — без обиды сказал он. — Только я всё равно прав. Ты сидишь и ждёшь. Никто не прилетает, и ты бесишься. А сама что сделала? — Я ищу её, — голос сорвался. — Я пытаюсь. — Пытаешься — значит, пока ничего, — усмешка вернулась. — Сделаешь — тогда приходи.       Она смотрела на него, и злость мешалась с обидой и пониманием, что он прав. Она ждала. Только и делала, что ждала. — Я сама разберусь. — Удачи, — бросил Эдди и пошёл прочь, насвистывая что-то под нос. Шаги застучали по камню, Патрисия смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то холодное и липкое.       Она пошла дальше быстрым шагом, почти бегом. Куда, не важно, лишь бы не стоять на месте. Мысли колотились в голове: Джой, Роденмар, собственное бездействие. Положиться на Эдди она не могла, слишком скользкий. Но правоту его она чувствовала затылком, и от этого мутило.       В класс трансфигурации она вошла за минуту до звонка. Села, достала учебник. Когтевранец за соседней партой строчил в тетради, не поднимая головы. На доске белел план урока, МакГонагалл уже ставила чайник на стол для демонстрации, а Патрисия смотрела в окно на дождь и думала только об одном: хватит ждать. Роденмар уехал без обещаний. Эмбер и Мара предлагали помощь, но сделать то, что требовалось, могла только она.       МакГонагалл взмахнула палочкой, чайник начал обрастать панцирем, студенты застрочили формулы, а Патрисия всё смотрела на капли, бьющие по стеклу, и молча решала, с чего начать.