проект «анемон»

Во вторник Джисон пришёл на сорок минут раньше. Минхо как раз выставлял на витрину свежие гортензии — голубые, в керамических горшках, которые он собственноручно обжигал в прошлом месяце. Дверной колокольчик звякнул, и Минхо, не оборачиваясь, понял, кто вошёл. Не по шагам — по запаху. Джисон пах персиками, дешёвым стиральным порошком и чем-то ещё — металлическим, как микшерный пульт, и пыльным, как студийные мониторы. — Ты рано, — сказал Минхо, поправляя лист гортензии. — Я не мог спать, — ответил Джисон. — Решил, что лучше прийти, чем лежать и смотреть в потолок. Минхо обернулся. Джисон стоял у двери с блокнотом в руке — тем самым, о котором говорил. Блокнот был формата А5, в мягкой обложке, с торчащими из него стикерами-закладками трёх цветов: жёлтый, синий, розовый. Организованный хаос. Подмышкой Джисон держал термос. — Это тебе, — сказал он и поставил термос на прилавок. — Мятный чай. Я подумал, что unfair, если ты всегда завариваешь мне, а я — никогда. Минхо открутил крышку. Пахло мятой, да. Но ещё — лимоном и чем-то сладким, почти карамельным. — Ты добавил сироп? — Кленовый. — Джисон отвёл глаза, как будто признавался в преступлении. — Это эксперимент. Если не понравится, я больше не буду. У меня был только он. Минхо сделал глоток. Чай был горячим, в меру сладким и совершенно не похожим на то, что он обычно пил. Но отказываться не хотелось. — Нормально, — сказал он. — «Нормально» — это пять из десяти или семь? — Это «я допью». Джисон удовлетворённо кивнул и открыл блокнот. Минхо заметил, что первая страница уже была исписана — сверху крупными буквами значилось: «Дело №1: Ли Минхо. Подозреваемый в том, что он… ». Ниже — список из десяти пунктов, но Минхо не успел их прочитать: Джисон перелистнул страницу слишком быстро. — Сегодня у меня программа-минимум, — объявил он. — Установить базовые факты. Не в смысле анкеты — «возраст, профессия, семейное положение». Мне нужно понять, как ты функционируешь. — Как цветок или животное в зоопарке? — Как человек. — Джисон нахмурился. — Хотя аналогия с цветком тоже неплохая. Можно я запишу? — Ты и так записываешь. — Я имею в виду — в блокнот. Минхо пожал плечами. Он допил чай, завинтил крышку термоса и поставил его под прилавок. До открытия магазина оставалось полчаса. — Что ты хочешь знать? — Всё. — Джисон уселся на стул у витрины, закинул ногу на ногу и приготовился писать. — Начнём с простого. Почему цветы? — Что — «почему цветы»? — Почему ты стал флористом? Это же не самая очевидная карьера для человека, который сам выглядит как цветок. Мог бы стать, не знаю, преподавателем медитации. Или поваром в веганском кафе. Выбор всегда велик. Минхо взял лейку, подошёл к стеллажу с папоротниками. Они требовали утреннего опрыскивания — мелкодисперсного, почти туманного. — Цветы не болтают когда нет желания слушать, — сказал он. — Это уклончивый ответ. — Это моя личная живая тишина. Джисон что-то черкнул в блокноте. Минхо опрыскал папоротник, потом второй, потом третий. Вода оседала на листьях микроскопическими каплями, и в утреннем свете они казались посеребрёнными. — В храме я научился молчать, — продолжил Минхо, не оборачиваясь. — Но молчать с людьми тяжело. Они воспринимают тишину как враждебность или неловкость. Начинают заполнять её словами. А цветы молчат вместе с тобой. Им не нужно объяснять, почему ты не в настроении разговаривать. — А в храме ты был в настроении разговаривать? — В храме я был в настроении не разрушаться. Джисон снова записал. Минхо услышал, как скрипит ручка, — быстрый, нервный звук, похожий на царапанье мыши в стене. — Можно следующий вопрос? — спросил Джисон. — Ты всё равно задашь. — Почему ты согласился на это? — Джисон оторвался от блокнота и посмотрел прямо на Минхо. — На расследование, на «попробовать», на всё это. Ты мог бы сказать «нет». Мог бы посоветовать операцию. Мог бы сделать вид, что не нашёл платок. Минхо поставил лейку. Вопрос был правильным — тот самый, который он ждал и боялся одновременно. — Я думал об этом три дня, — сказал он. — С четверга по воскресенье. — И? — И я понял, что не хочу чтобы кто - то умирал из - за самого красивого вида любви. Цветов. Джисон молчал. — Мне тридцать два, — продолжил Минхо. — У меня был брак, который закончился плохо. У меня было выгорание, которое почти меня убило. У меня были года в храме, где я отучил себя хотеть чего-то слишком сильно. Я думал, что спокойствие — это когда ничего не чувствуешь. Но это не спокойствие, это анестезия, временная. Он повернулся к Джисону. Тот сидел неподвижно, с ручкой в замершей руке, и смотрел так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то очень важное, сам того не заметив. — А ты, — сказал Минхо, — ты чувствуешь так сильно, что у тебя цветы в лёгких. Это пугает. И восхищает. И я хочу понять, как это — чувствовать так. В магазине повисла тишина. Даже холодильник перестал гудеть — или Минхо просто перестал его слышать. Джисон опустил глаза в блокнот. Его рука дрогнула, но он не стал писать — просто закрыл обложку и прижал блокнот к груди, как щит. — Это был хороший ответ, — сказал он глухо. — Я не знаю, куда его записать. — Запиши в графу «неожиданное». — У меня нет такой графы. — Заведи. Джисон хмыкнул, и напряжение, сгустившееся в воздухе, немного рассеялось. Колокольчик звякнул — вошла первая покупательница, женщина с собачкой, которая каждую неделю брала три белые розы. Минхо поздоровался с ней, завернул розы в крафтовую бумагу, принял оплату. Джисон всё это время сидел на стуле и наблюдал — с тем же выражением лица, с каким, наверное, орнитолог наблюдает за редкой птицей. Когда женщина ушла, он снова открыл блокнот. — Пункт третий, — объявил он. — Как ты злишься? — Что? — Ты сказал, что в храме научился не разрушаться. Это значит, что раньше ты разрушался. Мне нужно знать, как ты выглядишь, когда злишься. Потому что, — Джисон осёкся, но потом всё же договорил, — я должен понимать, на какую версию тебя я подписался. Вдруг ты в ярости швыряешься горшками. — Я не швыряюсь горшками. — Это сейчас ты спокоен. А если тебя довести? — Ты планируешь меня доводить? Джисон улыбнулся — на этот раз хитрой, почти лисьей улыбкой. — Я планирую собрать полную картину. Для чистоты эксперимента. Минхо вздохнул. Этот парень собирался превратить его жизнь в лабораторный полигон, и почему-то это не раздражало. Наоборот — в этом было что-то освежающее. Как будто кто-то наконец-то догадался, что за фасадом «спокойного флориста» скрывается нечто более сложное, и теперь методично разбирал фасад по кирпичикам. — Хорошо, — сказал он. — Что ты предлагаешь? — Для начала — смоделируем ситуацию. Представь, что я — придирчивый клиент. — Джисон встал, отложил блокнот и напустил на лицо выражение крайнего недовольства. — Здравствуйте. Я купил у вас букет, и он завял через день. Я требую возврата денег. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Это стресс-тест. Минхо скрестил руки на груди. Он чувствовал, как уголки губ предательски ползут вверх, и усилием воли вернул их на место. — Когда вы купили букет? — спросил он ровным голосом. — Вчера! — Что за цветы? — Розы. Красные. Они теперь... Вялые а не красные! — Джисон драматично взмахнул рукой. — Я требую компенсацию и морального ущерба. — Вы меняли воду в вазе? — А я должен?! — Вы подрезали стебли? — Это ваша работа — продавать цветы, которые не умирают! Минхо почувствовал, как в груди что-то шевельнулось — не злость, скорее азарт. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними. — Цветы — живые, — сказал он тихо. — Они умирают. Это их работа. А моя работа — сделать так, чтобы они умерли не просто так. С чем вы не справились, так это с вашей частью. Джисон моргнул. Вышел из роли. — Это было... убедительно, — сказал он. — Ты не повысил голос, но я почувствовал себя виноватым. — Я не злюсь на клиентов. Они просто не знают многих аспектов. Лучше всегда уточнить уход заранее. — А на кого ты злишься? Минхо задумался. Вопрос был простым, но ответ — нет. — На себя, — сказал он наконец. — Иногда. Когда не успеваю что-то важное. — Например? — Например, заметить, что человек, который ходит ко мне полгода, умирает. Джисон замер. Шутливое настроение схлынуло с него, как вода со стекла. Он стоял посреди магазина — в толстовке, с блокнотом в одной руке и ручкой в другой, — и выглядел так, будто его только что застали за чем-то постыдным. — Ты не мог заметить, — сказал он. — Я хорошо скрывал. — Ты кашлял. Каждую неделю. — Может быть это была аллергия. — У тебя была кровь на губе. В прошлый вторник. Джисон машинально коснулся уголка рта, как будто проверяя, нет ли её сейчас. Крови не было. Был только лепесток — белый, с розовым основанием, который вылетел из его рта вместе со сдавленным кашлем и упал на пол, прямо на плитку между ними. Минхо наклонился и поднял его. — Ты не должен извиняться за то, что болеешь, — сказал он. — И я не должен был ждать платка, чтобы заметить. — Ты бы заметил раньше. Ты просто не мог знать. — Теперь знаю. Лепесток лежал на ладони — маленький, почти невесомый. Минхо подумал, что за последние полгода Джисон, должно быть, потерял сотни таких. Сотни кусочков себя, которые выросли из любви и задушили бы его, если бы не... — Можно я продолжу наблюдения? — спросил Джисон тихо. — Продолжай. Джисон кивнул, подобрал блокнот и что-то записал. Минхо не видел, что именно, но заметил, что почерк стал менее разборчивым — буквы наползали друг на друга, как будто рука дрожала. — Пункт четвёртый, — сказал Джисон, и голос его всё ещё был тихим, но уже не таким надтреснутым. — Ты сказал, что у тебя был брак. — Был. — Это важно. — Почему? — Потому что я должен знать, что пошло не так. — Джисон поднял голову, и в его глазах снова появился тот самый азарт — осторожный, но настойчивый. — Не потому что я собираю досье. А потому что я не хочу повторить чужих ошибок. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Этот парень был полон сюрпризов. Только что он кашлял лепестками, а теперь уже строил планы на будущее, в котором он жив, здоров и находится в отношениях с Минхо. Это было нахально. Это было трогательно. Это было страшно. — Мы поженились слишком рано, — сказал Минхо. — Я работал по четырнадцать часов в день. Она хотела детей, я хотел тишины. Когда мы наконец поговорили, оказалось, что мы уже чужие люди. Развод был спокойным. Никто не швырялся горшками. — Ты жалеешь? — О браке — нет. О том, что не умел говорить, — да. Джисон записал. Минхо заметил, что на этот раз запись была короткой — всего пара слов. — А теперь, — сказал Джисон, захлопывая блокнот, — я хочу посмотреть оранжерею. — Ты уже видел оранжерею. — Я видел её мельком. Когда ты сказал, что анемоны растут там. Но я не рассматривал. Теперь хочу рассмотреть. Минхо кивнул на дверь в подсобку: — Иди. Я только повешу табличку «перерыв». Он вышел на улицу, перевернул табличку на двери и на секунду задержался. Апрельское солнце припекало. На тротуаре перед магазином пророс одуванчик — прямо в трещине асфальта. Минхо посмотрел на него и подумал, что природа всегда находит способ прорасти там, где её не ждут. Он напоминал Джисона. В его лёгких пока ничего не росло. Но что-то уже теплилось. Когда он вернулся, Джисон стоял в оранжерее и смотрел на анемоны. Их было много — целая грядка, белые с розовым основанием, под специальными лампами, имитирующими рассеянный свет. Джисон стоял к Минхо спиной, и плечи его слегка подрагивали — от холода или от чего-то ещё. — Они пахнут тобой, — сказал он, не оборачиваясь. — Все. Каждый цветок. Я думал, мне кажется. Но нет. Минхо подошёл ближе. В оранжерее было прохладно — анемоны любили холод, они цвели только при низких температурах. Он накинул Джисону на плечи старый плед, который держал здесь для долгих вечеров. Джисон вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнулся. — Спасибо, — сказал он. — Это просто плед. — Я не о пледе. — Джисон наконец повернулся. Лицо у него было бледное, но спокойное. — Спасибо, что согласился. На расследование. На всё. Минхо не ответил. Вместо этого он сорвал один анемон — самый красивый, с полностью раскрывшимися лепестками, — и протянул Джисону. — Держи. Для сравнения. — Я и так знаю, что это он. — Всё равно. Пусть у тебя будет образец. Пока бесплатно даю. Джисон взял цветок. Их пальцы соприкоснулись — на долю секунды, не больше, но Минхо почувствовал, какие они холодные. Как лепестки анемона. Как апрельский ветер. Как всё, что ещё не успело согреться. — Я запишу это в блокнот, — сказал Джисон. — «Дарит цветы. Не боится прикосновений. Пахнет анемонами». — Это улики? — Это вещ., доки! — Джисон улыбнулся, на этот раз мягко. — Что ты — это ты. Они вернулись в магазин. Джисон сел на свой стул у витрины, раскрыл блокнот и погрузился в записи. Минхо занялся цветами — поливал, опрыскивал, поправлял листья. День катился своим чередом: заходили покупатели, звякал колокольчик, шуршала крафтовая бумага. В шесть часов, когда солнце уже начало клониться к закату, Джисон захлопнул блокнот и встал. — На сегодня всё, — объявил он. — Предварительные выводы: подозреваемый Ли Минхо проявляет устойчивость к стрессу, не уклоняется от неудобных вопросов, демонстрирует способность к рефлексии и... — он замялся, — пахнет анемонами. Что является ключевой уликой. — Это вердикт? — Это промежуточный отчёт. — Джисон сунул блокнот под мышку. — Завтра я приду снова. Если ты не против. — Я не против. — Тогда до завтра. Он пошёл к выходу. У самой двери обернулся: — Минхо. — Что? — Твой чай вкуснее. Я больше не буду свой носить. И вышел, оставив после себя тишину, запах кофе и лепесток анемона на полу. Минхо поднял лепесток, положил на прилавок и долго смотрел на него. Анемон на языке цветов означал «безнадёжную любовь». Но Джисон не выглядел безнадёжным. Он выглядел как человек, который решил бороться. И Минхо подумал, что, может быть, язык цветов можно переписать. Он закрыл магазин в семь, выключил свет и ушёл в оранжерею. Там, среди анемонов, он просидел до темноты, думая о блокнотах, таблицах, типах улыбок и о том, что завтра — среда, и Джисон придёт снова. В лёгких пока ничего не росло. Это радовало. Легкие Джисона погибали. Это расстраивало.