проект «анемон»

Воскресенье выпало из календаря. Минхо проснулся поздно — в половине девятого, что для него было почти неприличным. Солнце уже залило оранжерею, анемоны раскрылись вовсю, и в воздухе стоял тот особенный воскресный запах: смесь влажной земли, нагретых листьев и чего-то неуловимого, что Минхо про себя называл «тишина выходного дня». Он полежал ещё несколько минут, глядя в потолок, а потом встал и сделал то, чего не делал уже много лет: не пошёл проверять температуру в оранжерее. Не открыл блокнот. Не заварил чай. Вместо этого он оделся, вышел из дома и отправился в храм. Не в тот храм, где они встретились с Джисоном. В другой — маленький, неприметный, зажатый между жилыми домами в тихом районе Сеула. Минхо иногда приходил сюда, когда нужно было подумать. Не помолиться — он не был религиозен в классическом смысле. Просто посидеть. В храме был внутренний двор с камнями и старым абрикосовым деревом, которое цвело в марте, а к апрелю уже покрывалось мелкими зелёными плодами. Минхо сел на деревянную скамейку и закрыл глаза. Он думал о Джисоне. Точнее, он пытался не думать о Джисоне, но это было всё равно что пытаться не думать о воде, стоя под водопадом в горах тибета. Джисон просочился в каждую мысль, в каждую паузу, в каждый вдох. Минхо думал о нём, когда поливал цветы. Когда заваривал чай. Когда ложился спать и смотрел в потолок. Это было... неудобно. Словно в его внутреннем пространстве появился ещё один жилец, который ходил по комнатам, переставлял мебель и отказывался платить аренду. Еще и кимчи свое принес. — Ты пришёл, — раздался голос за спиной. Минхо обернулся. У входа во двор стоял монах — старый, с лицом, похожим на печёное яблоко, в серой рясе с заплаткой на локте. Минхо помнил его: монах был здесь ещё в те времена, когда Минхо только вернулся из Канвондо и не знал, куда себя деть. Он никогда не спрашивал имени, а монах никогда не представлялся, и это устраивало обоих. — Пришёл, — подтвердил Минхо. — Давно тебя не было. — Монах сел на другой конец скамейки, кряхтя и придерживая поясницу. — Цветы цветут? — Цветут. — А человек? Минхо повернулся к нему. — Какой человек? — Тот, из-за которого ты пришёл. — Монах говорил медленно, растягивая слова, как резину. — Раньше ты сидел здесь и смотрел на дерево. Теперь ты сидишь и смотришь внутрь себя. Это значимая разница. Минхо не ответил. Он снова уставился на абрикосовое дерево. Маленький зелёный плод висел на нижней ветке — ещё не созревший, твёрдый, как камень. — У меня есть проект, — сказал он наконец. — Я пытаюсь влюбиться в человека. Монах хмыкнул. — В мое время таких слов не было. «Проект». «Системно». — Он покачал головой. — Любовь — это не проект. Это прыжок в воду. — Я не умею прыгать. — Ты прыгнул, когда ушёл из корпорации. Прыгнул, когда уехал в храм. Прыгнул, когда купил магазин с названием «Полночь». Ты прыгаешь всю жизнь, просто не называешь вещи своими именами. Минхо задумался. Абрикосовый плод качнулся на ветке — ветер тронул дерево и ушёл. — Он умирает, — сказал Минхо тихо. — Тот человек. У него цветы в лёгких. Если я не успею влюбиться, он либо умрёт, либо сделает операцию и перестанет чувствовать. Я не знаю, что хуже. — Хуже, — сказал монах, — это не попробовать. — Я пробую. — Тогда зачем ты здесь? Это был хороший вопрос. Минхо пришёл в храм, чтобы подумать, но на самом деле — он понимал это теперь — он пришёл, чтобы сбежать. От воскресенья, в которое Джисон мог прийти. От разговора, который мог случиться. От чувств, которые подбирались слишком близко. — Я боюсь, — сказал он. — Не того, что не влюблюсь. А того, что влюблюсь — и потеряю. Монах помолчал. Потом встал, отряхнул рясу и направился к выходу. У порога он обернулся: — Абрикосы в этом году будут сладкие. Приходи в июле — угощу. И ушёл, оставив Минхо одного во дворе. Минхо смотрел на зелёный плод и думал о том, что абрикосу нужно время, чтобы созреть. Что его нельзя заставить. Что даже если поливать его по расписанию и измерять кислотность почвы — он созреет только тогда, когда будет готов. Может быть, с любовью так же. Он встал и пошёл домой. Джисон не пришёл ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Минхо прождал до часу дня, методично занимаясь цветами — полил фикусы, опрыскал папоротники, пересадил каланхоэ в горшок побольше. В два часа он поймал себя на том, что смотрит на дверь, и разозлился — не на Джисона, а на себя. На то, что привык. На то, что ждал. На то, что воскресенье без Джисона казалось не выходным, а просто пустым. В три он не выдержал и написал сообщение: «Ты жив?» Ответ пришёл через минуту: «жив. прости. не могу встать.» Минхо перевернул табличку на двери «Закрыто» и поехал в Хондэ. В подвал вела та же узкая лестница, пахло тем же кофе и пылью, но на этот раз дверь была не заперта. Минхо толкнул её и вошёл. Джисон лежал на матрасе. Не сидел за пультом, не записывал трек, не варил рамён. Лежал. Одеяло было скомкано в ногах, подушка сбита на сторону. На полу, вокруг матраса, валялись лепестки — белые, с розовым основанием, и среди них несколько новых: розовых, с бордовыми прожилками. Анемоны и пионы вперемешку. Джисон дышал с присвистом. Его лицо было серым, как февральское небо, а губы — бледными, почти белыми. Когда Минхо вошёл, он приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Получилась улыбка №5 — та, которую Минхо ещё не видел. «Извиняющаяся». — Я очень некрасивый, — прошептал Джисон. — Ты больной. Быть красивым и больным невозможно. — Нет, я серьёзно. Я хотел прийти. Я даже оделся. — Он слабо махнул рукой в сторону стула, где висела та же толстовка, что и всегда. — Но потом закашлялся и... в общем, толстовка теперь в лепестках. И я тоже. Минхо опустился на колени рядом с матрасом. Пол был холодным, бетонным, но он не замечал этого. Он смотрел на Джисона — на испарину на лбу, на синяк, который ещё не сошёл, на разбросанные лепестки, похожие на конфетти после неудачного праздника. — Когда это началось? — Вчера вечером. После парка. — Джисон закашлялся, и изо рта вылетел ещё один лепесток — на этот раз целиком розовый. — Сначала было нормально. Даже хорошо. Я думал: «О, пионы, это же исцеление, Минхо говорил». А потом... — он снова закашлялся, — потом стало хуже. Как будто цветы решили: «Окей, раз исцеление — давайте цвести активнее». Минхо приложил ладонь к его лбу. Горячий. Слишком горячий для человека, который лежит в холодном подвале. — Ты вызывал врача? — Я не хочу врача. Врач скажет: «Делайте операцию». У них всегда одно решение проблемы. — Джисон. — Минхо. — Он схватил его за руку — неожиданно крепко для человека, который не мог встать. — Я продержусь. Это просто обострение. Такое бывает. В прошлый раз было в феврале, и я пролежал три дня, а потом встал и пошёл в магазин. Помнишь? Я пришёл и купил нарцисс. Минхо помнил. Февральский вторник, холодный, с мокрым снегом. Джисон пришёл бледный, но улыбался и шутил, что нарцисс — это цветок самовлюблённых, и он выбрал его иронично. Тогда Минхо не знал, что за этой иронией стоят три дня на матрасе в подвале и цветы, раздирающие лёгкие. — Нарцисс не твой цветок, — сказал он. — Твой — анемон. И пион. — Уже два. Скоро будет целый букет. — Джисон снова попытался улыбнуться. — Соберёшь мне букет, когда я поправлюсь? — Соберу. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон закрыл глаза. Его дыхание выровнялось — не глубокое, но хотя бы не свистящее. Минхо сидел рядом, чувствуя его горячую ладонь в своей, и думал о том, что обещание собрать букет — это не просто слова. Это обязательство. Это значит, что Джисон должен поправиться. Должен выжить. Должен быть рядом, когда Минхо наконец разберётся в себе и скажет то, что пока не мог сказать. — Я останусь, — произнёс он. — У тебя магазин. — Воскресенье. Я всё равно закрыт. — А цветы? — Цветы подождут. Джисон не ответил — кажется, он провалился в сон. Минхо поправил одеяло, убрал лепестки с подушки и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Он не молился — он не верил в молитвы. Но он смотрел на Джисона и думал о том, что если бы существовала молитва для флористов, она звучала бы примерно так: Пусть корни не душат. Пусть цветы не убивают. Пусть хватит времени. Он просидел так до вечера. В восемь часов Джисон проснулся и первым делом спросил: — Ты всё ещё здесь? — Всё ещё. — И магазин закрыт? — Воскресенье. Я же сказал. — А понедельник? — Джисон приподнялся на локте. Вид у него был всё ещё болезненный, но на щеках появился слабый румянец. — Завтра понедельник. Ты ездишь на склад по понедельникам. — Пропущу. — Минхо. Ты никогда не пропускаешь склад. — Значит, будет первый раз. Джисон упал обратно на подушку и уставился в потолок. Его губы шевелились — он что-то подсчитывал. — Ты закрыл магазин в пятницу вечером, — сказал он наконец. — В субботу мы гуляли. В воскресенье ты сидишь у моего матраса. В понедельник ты пропустишь склад. Ты же трудоголик. Ты работаешь шесть дней в неделю. Что с тобой происходит? — Ты, — сказал Минхо. — Что? — Со мной происходишь ты. В комнате повисла тишина — только холодильник гудел в углу, старый, советских ещё времён, который Джисон притащил откуда-то для хранения энергетиков. Джисон смотрел на Минхо круглыми глазами, и в них медленно разгорался свет — как будто кто-то повернул ручку диммера. — Это самое романтичное, что ты говорил, — прошептал он. Он обязательно запишет это в свой блокнот. Потом. Когда сможет встать. Минхо протянул ему стакан воды. Джисон выпил, сидя на матрасе, и его руки всё ещё дрожали, но меньше, чем утром. — Я хочу есть, — сказал он. — Это хороший знак? — Хороший. — У меня есть рамён. — Я сварил его час назад. Он на столе. Джисон повернул голову и увидел миску с лапшой, накрытую тарелкой, чтобы не остыла. Он посмотрел на рамён, потом на Минхо, потом снова на рамён. — Ты сварил рамён в моей студии? — Ты спал. Я нашёл кастрюлю. — Ты пользовался моей кастрюлей?! — Она была грязная. Я её помыл. — Ты помыл мою кастрюлю. — Джисон произнёс это с таким благоговением, с каким говорят о явлении святого. — Ты помыл мою кастрюлю и сварил мне рамён. Я не знаю, любовь ли это, но это точно что-то близкое. Еще и рис свари, в конце концов! — Ешь, — сказал Минхо. Джисон ел, а Минхо смотрел, как за окном темнеет воскресенье. Завтра будет понедельник. Он не поедет на склад. Он останется здесь — и ещё на один день, и ещё, сколько потребуется. Не потому что так предписывал проект «Анемон». А потому что, когда Джисон сказал «я хочу есть», Минхо почувствовал облегчение — огромное, как океан, — и понял, что не хочет уходить. Это было новое чувство. У него пока не было названия. Но оно было тёплым. Вечером, когда Джисон снова уснул (на этот раз спокойно, без кашля), Минхо достал блокнот. Писать было неудобно — он сидел на полу, привалившись к стене, а единственным источником света был ноутбук Джисона, экран которого светился синим. День 7 (воскресенье). Кризис. Объект не смог встать. Обнаружен на матрасе в студии. Симптомы усилились: к анемонам прибавились пионы. Температура повышена. Врач не вызван (отказ объекта). Проведены реанимационные мероприятия: вода, рамён, диалоги. Эмоциональный отклик: страх потери. Сильный. Не запланированный проектом. Новое наблюдение: когда я думаю, что он может умереть, мне становится холодно внутри. Это не жалость. Это что-то другое. Предварительный вывод: я не успеваю влюбиться по плану. Процесс идёт медленнее, чем болезнь. Необходима коррекция методологии. Он перечитал написанное и добавил внизу: Или я уже влюбился, но ещё не понял этого. Проверить. Он закрыл блокнот. Джисон спал. Лепестки на полу подсыхали и сворачивались в трубочки. Завтра будет понедельник — и Минхо впервые за шесть лет не откроет магазин. Он погладил Джисона по голове — коротко, едва касаясь, как гладят лепестки, боясь повредить. Джисон не проснулся. — Я разберусь, — сказал Минхо в темноту. — Я разберусь с этим.