Серая область

Это всё такое серое и пустое. И это утро, и эти стены, и этот костюм. И даже законы — сколько их не переписывай, они так и остаются бесцветными рвами. Формулировками о правилах, интерпретация которых похожа на библию — всё зависит от перевода и угла, под которым прожитый опыт отражается яснее. Справедливость не торжествует. Больное остаётся больным. Деннис видит Ноэль у здания суда — и тяжело вздыхает. Ему нужно где-то набраться терпения, чтобы снова задвинуть эмоции, а на поверхности оставить только причины, по которым он не должен впадать в раздражение. Это смешно: он думает о том, что ему нужно обороняться от правозащитной организации. Толпа почти всегда выбирает Варавву — убийцу, а не Христа. Его не нужно прощать, не нужно принимать, не нужно оправдывать. Это всё такое серое и пустое. Это как оставлять всё по-старому, потому что фундамент заложен так давно, что уже не касается стоп. Основа, по которой можно пройти пешком и ничего не почувствовать. О, Деннису бы хотелось сейчас ничего не чувствовать, но он поглощён моментом. Он поглощён тем, что ему предстоит следить за собой в два раза усерднее: чтобы история тронула сердце, её нужно рассказать умом. — Деннис? — Майкл видит напряжение, как замыкание электропроводов. И ему искренне хочется Деннису помочь. — Всё хорошо. — Ден, — Майкл ладонью ведёт по остистым отросткам: от выступающего позвонка у основания шеи и вниз до поясницы. — Даже если ты будешь сокращать моё имя, ответ будет тем же, — Деннис поворачивает голову вбок. В сегодняшних газетах никто не расскажет о том, как тяжело ему было приподнимать уголки губ. — Ладно, я понял. — Прости, если это прозвучало грубо. — Ничего, милый, — Майкл оставляет руку на пояснице, — грубость меня не отталкивает. А то, что ты врёшь — немного заставляет напрягаться. — Я не тебя пытаюсь обмануть, а самого себя. — Аффирмация на то, что ты в порядке и всё у тебя хорошо? — Скажу сразу, такой метод можно не патентовать. — Херня, а не метод, — кивает Майкл. А дорога становится всё меньше и меньше. И для поддержки почти не остаётся времени. Деннис ценит присутствие Майкла, но, боги, как же ему тяжело его ощущать. Из страха привыкнуть к хорошему, Деннис пытается выстроить хотя бы небольшую перегородку перед тем, что чувствует сам и тем, что чувствует, когда кто-то пытается на него влиять. Майкл поднимается с ним нога в ногу. Ноэль уже кивает им, когда Деннис неожиданно понимает, что не хочет бежать. Он просто хочет, чтобы кто-то зажал кнопку «перемотка вперёд». Как жаль, что время стекает густым киселём ему за пазуху. Он ёжится. Смотрит на двухстворчатую дверь, и всё-таки не может взять в толк, какую ответственность и за что он несёт: ответственность за ложь, ответственность за себя или за свои амбиции. Сейчас он может стоять хоть у входа в новую жизнь, но он всё равно не увидит в этом райские врата. В Исламе, согласно хадисам, у Джанны их восемь — для тех, кто был усерден, для тех, кто сражался, кто жертвовал или сдерживал свой гнев. С учётом того, как часто Деннис поминает бога сердцем и языком — и не всегда добрым, — ему, видимо, предназначены врата поминания. Баб аз-Зикр. Насколько сильно он перевирает это всё, Майкл и без глубокой веры мог бы ему рассказать. Потому что Деннис явно притягивает за уши чужие традиции. Он не произносит зикр, а с псалмами далеко не уйдёшь. Да и неважно, какому Богу молиться, если ответы всё равно приходится искать самому. Человек человеку… кто? Сад, океан, берег, кит. Неверующий иудей и скромный мальчик из закрытой христианско-консервативной общины. Что они рядом друг с другом забыли? Это было бы нормально — спроси один у другого дорогу, но у них такой узкий совместный путь, что становится почти тесно идти дальше рука об руку. Но Деннису нравится. Он знает, что не заслужил Рай — ни в христианском, ни в мусульманском смысле. Но в какой-то мере он «заслужил» человека, который бы продолжал стоять рядом, когда всё сложно, некрасиво и неправильно. Майкл улыбается ему немного нервно. Он видит, с каким напряжением Деннис подходит к суду и Ноэль всё ближе. Дело не только в ней. Дело во всём этом дне. В череде недель, пронёсшихся мимо них одним сплошным потоком. Увы, сколько иногда не протягивай руку, тонущий будет принципиально держать её под водой. Но Деннис, хоть и отсекает любые разговоры о чувствах в это утро, всё равно держится рядом с ним и при первой возможности заглядывает ему в глаза. Он весь такой присутствующий, компенсирующий лишнее молчание наличием всего материального и физического. Словно идёт от «коснись тела, прежде чем коснуться моей души». Казалось бы, он не должен выворачивать наизнанку простые постулаты, но он был врачом, который мог, иногда размышляя о греховности, приходить к циничному выводу о том, что тело-то можно спасти, действительно можно, а вот душу — не всегда. — Как настрой? — Ноэль задаёт вопрос без желания узнать ответ. Она кивает вместо полноценного «здравствуй». И расстояние между ними сокращается до столкновения глазами. — Я к тебе с хорошими новостями. Две правозащитные организации подписали письмо в твою поддержку. Мы собрали статистику по дискриминации омег в медицине, и это дало хороший вес для рассмотрения вопроса не только в ОПЗО. Она говорит, что один сенатор штата согласился внести законопроект о пересмотре правил лицензирования для омег. Пока Деннис искал в её лице врага, она искала для него поддержку. И всё-таки, чем больше он на неё смотрит, тем больше видит «семью». В том самом отстранённом виде, когда боль ещё свежа, но вот вы уже за одним столом заботливо передаёте друг другу солонку. Рана открыта, можно её присыпать. — Это не гарантирует победу, но судья увидит, что ты не один, — Ноэль открывает папку, которую держала всё утро. Её личное Евангелие, вера, в которую она хочет обратить других. — И наш юрист согласовала пилотный проект с Ассоциацией Врачей. Если судья вынесет приговор в твою сторону и одобрит это, то ты вернёшь себе лицензию. Пока что на год. Да, придётся работать под наблюдением, но это неплохой компромисс. Если всё будет хорошо, проект расширят. — Больше омег в медицине? — Деннис смотрит на раскрытую папку, но видит только её пальцы: без колец, с аккуратным маникюром и следом от ручки на указательном. От неё пахнет кофе. Этот въедливый запах с её кожи не смывается ничем. Она любит чай, но так неправильно впитывает ароматы. Деннис почти уверен, что должен взять папку в руки и лучше её рассмотреть. Увидеть в этом свою жизнь, но она захлопывает папку и вежливо ему улыбается. — Не будем загадывать наперёд? — предлагает она ему. Потому что вопрос «а если хорошо не будет», не имеет никакого ответа. Это как молиться и не получить ответ. Это как просто быть. Просто жить. И просто сталкиваться с последствиями. — Я был бы не против загадывать наперёд хорошее, — отвечает Деннис. Она говорит, что это отличный настрой. И пусть она не спрашивает про письмо и про то, читал ли он его, она ждёт от него лояльности. Жуткой по своему размеру попытки её понять. Она говорит: — Омег в медицине сейчас и так достаточно. Проект позволит им подниматься по карьерной лестнице. Как же громко разбивается этот стеклянный потолок. Кто бы только Деннису сказал, что осколки в первую очередь ранят его самого. У него сегодня паскудное настроение. Он заранее устаёт от чужих речей. Он так сильно волновался и так сильно был напряжён, что теперь, когда реальность стала слишком интенсивной, мозг решил её приглушить. Он заходит в здание и всё меньше испытывает чувств. Последние минуты перед заседанием. Всё будто происходит и не с ним. Майкл поправляет его галстук. Серый свет из высоких окон. Пыль на подоконнике. Дверь открывается. Открывается. Открывается. Они заходят в зал суда, заполняя его новыми лицами. Если честно, Деннис ожидал чего-то большого и грандиозного, каких-нибудь колонн, присяжных, целой галереи для публики, но здесь, внутри, только стулья, столы и отдельное возвышение для судьи. И снова герб с кадуцеем — символом торговли, — преследующий его от одного административного здания к другому. Зал суда расплывается по краям, когда Деннис садится за стол защиты. Всё происходит само собой, как дыхание или зевок. Хизер опускается рядом. Майкл — позади. Он не единственный человек на скамье для публики, но единственный, кто отказался бы от хлеба и зрелищ в угоду простого быта — скучного, предсказуемого, разделённого на двоих. За его спиной садятся Тринити, Джек и Дана. Деннис глубоко вдыхает их общий запах. Хизер уже говорила: когда тяжело, нужно фиксироваться на человеке, который помогает успокоиться. Фиксироваться на том, чьё присутствие кажется безопасным. Деннис, естественно, думает о Майкле. Его запах и его присутствие становятся единственными источниками связи с реальностью. Это всё просто не даёт ему окончательно провалиться в дереализацию. Он здесь. Он с ним. А Деннис — очередная проблема на восточном побережье США. Стальной город выплёвывает его из своих лёгких. Если бы Питтсбург был человеком, то у него было бы 223 пары рёбер. Город мостов. Мировой центр тяжёлой промышленности. Здесь была создана первая миллиардная корпорация. Здесь не место омегам. Он не видел себя в отражении Огайо. Он не был первопроходцем. Не был человеком, замыкающим пищевую цепь. Никто, нигде и никак. Деннис Уитакер — человек без значимости в глазах. Он поднимается из-за стола вместе со всеми и всеми со всеми опускается обратно. Судья начинает с того, что зачитывает суть дела: значит, подделка документов, значит, сокрытие пола и как вишенка на торте — обман государства. — Спокойно, — Хизер кладёт свою руку на тыльную сторону его ладони. Он принюхивается и понимает, что от него буквально разит чем-то больным. Видимо, вот так и пахнут все его мысли — уксусно-остро, похоже на аммиак или дуриан. Он отравляет себя таким изнутри, а ведь до этой минуты он даже не представлял, насколько буквальны бывали слова психотерапевтов о том, что мысли формируют сознание. Деннис глубоко вдыхает. Она убирает от него свою руку и одними губами говорит о том, что всё будет хорошо. Секретарь встаёт и зачитывает состав присутствующих: Деннис слышит свою фамилию в ряду «обвиняемый». Странно, но это всё ещё режет его по мёртвому и живому внутри. Он слышит свою жизнь, превращённую в протокол, и ведь не может сказать, что это ложь. Секретарь зачитывает обвинительное заключение — сухие факты, поданные представителем Ассоциации. Деннису нечего к этому добавить. Он действительно подделал документы. Он действительно врал. И от этого тошно. Ответственность ощущается ношей, но главная несправедливость в том, что Деннису кажется, будто ответственность несёт только он один. А всё остальное остаётся карательным механизмом. Никакой причинно-следственной связи, только решения, за которыми следуют другие решения, и так снова и снова, пока тело не придавит к земле. Это утро кажется до ужаса изнурительным. Деннис уже в этом был. И этому нет ни конца ни края. Говорят, что чем больше человек узнаёт о несправедливости мира, тем тяжелее становится ему жить. А чтобы стало легче, нужно представить себе Сизифа счастливым. Но Деннис не может даже самому себе ответить, стоит ли жизнь труда быть прожитой. Ему хочется обернуться на Майкла. Но неведение — блаженство, а знание — проклятие, и лучше сейчас не делать поспешных движений в сторону того, кто может ему напомнить о смысле всего сущего. Был ли счастлив Сизиф, смирившись с абсурдностью своей судьбы или это неизбежная эмоция от осознания, что печаль будет длиться вечно. Проснись, приятель. Будь героем этого места. Раздай себя. Система делает вид, что даёт ему шанс, но на самом деле всё остаётся по-прежнему. Но он в состоянии оценить, как красиво судебная машина перемалывает человеческую жизнь в бюрократические формулировки. Когда секретарь заканчивает, поднимается сам представитель Ассоциации — мужчина в сером костюме, с сединой в волосах, с сероватым лицом и серыми интонациями, — он говорит прилюдно о том, что нарушение было системным и длилось десятки лет. Он говорит о Деннисе, смотря на судью. Он говорит про Денниса, словно тот не сидит в пяти шагах от него. — Подделка документов подрывает доверие к медицине. Ох, да. Медицина. В ней же так много людей, и все они слепыми котятами сидят и ждут без всяких сомнений, когда им помогут. Не задают вопросов. Не пытаются самостоятельно в браузере определить свою стадию рака. Деннису до раздражающего хочется встать, встряхнуть этого человека и спросить, а кто, чёрт возьми, во всём этом виноват. Может, он сам. А, может, это всё было такой вынужденной мерой, которая надоела сидеть у него под кожей мыслительной жвачкой о том, а как правильно было бы поступить. А что если? Хизер поднимается, как только слово дают защите. Она напоминает о том, что он пришёл с чистосердечным признанием, а не был пойман на своём обмане. Он сотрудничал с ОПЗО, выступал публично, рискуя своей репутацией. Подделка была вынужденной мерой, вынужденной, блять, потому что получить лицензию, будучи омегой, в настоящих реалиях невозможно. У них статистика — цифры и имена. Реалии. Красивое слово для самоистязания. Деннис наблюдает за тем, как Коллинз смотрит в папку. Наблюдает за тем, как она садится обратно к нему. Теперь уже хочется самостоятельно коснуться её руки и повторить, что всё будет хорошо. Это чувствуется на уровне интуиции, когда кому-то резко становится плохо. Когда меняется атмосфера, голос, взгляд, положение тела. Плечи могут опуститься всего лишь на пару градусов ниже. Но это как съехавшая строчка в письме — ты видишь это глазами и можешь понять, в какой момент ровная линия вдруг стала кривой. Хизер бросает взгляд на обвинителя, представляющего интересы АВ. И в этот момент её начинает немного мутить: Деннис видит испарину на висках, видит, что ей становится хуже. Она делает медленные дыхательные упражнения, и он невольно повторяет за ней. На три счёта вдох. На три счёта выдох. — Что-то не так? — между переключением с тройки на единицу, между выдохом и вдохом Деннис шепчет этот вопрос. Нет на самом деле никакого точно ответа о том, как довести Сизифа до состояния умиротворенного принятия. Но Деннису по личному опыту кажется, что Сизифу стало бы легче, если бы он думал не про собственную ношу, не про себя, а про гору или про сам камень. Подумал бы про их боль, а не про свою. И вот — уже становится проще дышать. Хизер кивает ему. Не то место и не тот случай, чтобы рассказать свою историю длинной в годы, но каждый, кто пытался бежать от церковной клетки, рано или поздно сталкивался с судом и с представителем АВ или КПЭ. Это всегда становится чуточку личным. Это всегда ранит возможностью оказаться на дне. Деннис смотрит вперёд — на судью. Женщине не больше пятидесяти лет, но она выглядит как человек вне времени. Словно если посмотреть архивные записи пятилетней давности — она будет точно такой же, как и сегодня. Как и вчера. Как и будет потом, годы спустя, пока её место не займёт другой человек. Свидетелей защиты вызывают по одному. Каждый встаёт, даёт присягу, а потом отвечает на вопросы. Джек говорит о нём, как о грамотном и старательном специалисте. Он думает, что этот разговор не затянется и на пять минут, но у Обвинителя находятся вопросы даже в те моменты, когда никому в зале ничего не приходит на ум. — Доктор Эббот, — Обвинитель наклоняет голову к плечу. Больше всего на свете Джек ненавидит эту наигранную вежливость. Интерес, за которым скрывается желание нащупать слабое место. Джек слышал о Трое Дигби, как и каждый, кто работал в клинике при Комитете. Судьба не давала им пересечься, но, чёрт, Дигби был легендой АВ — жёсткий, принципиальный, не умеющий проигрывать, он вклинивался в процесс, как ещё одно ребро в тело человека — настоящий Адам до появления Евы. Дигби никогда не видели рядом с другими людьми, никогда не видели очеловеченным. Сраная машина, которая понимала чужие чувства, но, увы, совсем не испытывала их на себе. И теперь эта машина говорит ему: «Доктор Эббот, выверните, пожалуйста, наизнанку всю душу». Трой Дигби, если ты умеешь читать мысли, пошёл ты нахрен. — Вы знакомы с доктором Робинавичем почти двадцать лет, — Трой стоит на месте, а если и смещается, это напоминает небольшой квадрат. Вальс в зале суда. Так ощущается этот «допрос». — Вы вместе работали в Питте, задолго до того, как ему диагностировали аносмию. Вы были рядом с ним и после. Это так? — Да. — Вы согласны с тем, что вы самый близкий друг доктора Робинавича? — Да, — Джек не медлит с ответом, но он чувствует от этих вопросов холод. Шевеление под кожей, будто кто-то начинает операцию, не дождавшись, когда анестезия сработает окончательно. — И вы согласны с тем, что ваша дружба выходит за рамки обычных рабочих отношений? Вы бываете у него дома. Вы знаете его привычки. Вы знаете его быт. Вы знаете о нём то, чего не знает больше никто в этом зале. — Как вы и сказали, я знаю его почти двадцать лет. Это нормально для такого срока. Невозможно с кем-то провести столько времени плечом к плечу, и ничего о человеке не узнать. — Разумеется, — Обвинитель согласно кивает. Он делает паузу, чтобы посмотреть на судью, а потом вернуть всё своё внимание на Джека. — Когда началось расследование, вы не просто дали показания. Вы приезжали в клинику, где проходил освидетельствование доктор Робинавич. Вы привозили ему вещи. Вы лично обзванивали юристов. Вы договаривались с администрацией. Вам не кажется, что это выходит за рамки дружеской поддержки? — Не кажется. Я помогал Майклу, когда он оказался в тяжёлой ситуации. Грош цена тому другу, на которого нельзя положиться. — Вы помогали другу, — повторяет Трой. — А теперь скажите, доктор Эббот: вы помогали бы так же любому другому коллеге? Любому другому другу? Или только ему? Машина мчит на полном ходу и, не издав гудок, без предупреждения, проезжается по его груди. Он прочищает горло — но голос звучит ровно, словно ему и не нужно было время, чтобы обдумать ответ Деннису жаль. Для тех, кто не знает Эббота, сложно в его феромонах различать оттенки эмоций, но Деннис немного умеет. И сейчас он явственно ощущает тоску. В квантовой физике сам факт наблюдения меняет результат эксперимента. Частица ведёт себя иначе, когда на неё смотрят. И когда на тебя смотрит суд, правила ничуть не меняются: ты становишься подсудимым, а не тем человеком, что был раньше. И самая сложная мысль этого дня состоит в том, что никто не должен пытаться всё контролировать усилием воли. Никакой воли нет, мой мальчик. Ты можешь разрешить себе быть в этом состоянии. Только и всего. Потому что единственный способ выжить — это перестать бороться с тем, что ты чувствуешь, и просто дать этому быть, пока оно само не иссякнет. Джек говорит: — По возможности я бы помог любому, кто оказался бы в сложной ситуации. — Но оказался в ней именно доктор Робинавич, — замечает Трой. Его мягкий голос, такой обманчиво мягкий, он будто бы говорит «всё в порядке, ты можешь мне доверять». Распакуй себя. Раскрой. Покажи всем нам. — И вы сделали для него больше, чем кто-либо. Я прав? — Никак не могу оценивать свой вклад. Не думаю о таком, когда делаю то, что считаю верным. Джек стоит у кафедры — прямой, как на плацу. Иногда на осмотрах люди терпят боль, потому что не привыкли о ней говорить. Ты пытаешься узнать, где именно начинается рана, а они терпят, даже не шипят, когда давишь в самое больное. Джек учит людей говорить, чтобы самому продолжать молчать. Самое время вспомнить, что жизнь «легка», потому что она всего одна, и в масштабе вечности этого исчезающе мало. Кому-то хватает и десяти минут, чтобы прийти к одному обезоруживающему выводу, а кому-то не хватает и двадцати лет. Джеку не так уж и больно, но иногда, задевая уже зажившее, ему кажется, что рана расходится снова и никакие ментальные швы не затянут края, пока он заново не вспомнит, что некоторые люди просто не могут сойтись, потому что иначе они будут тонуть в унисон. Есть любовь, которая не требует взаимности. Есть люди, которые думают не только о себе. Трой Дигби, если ты всё-таки действительно умеешь читать мысли, иди-ка ты нахуй. — Вопрос был не в том, что вы считаете верным, а в том, сколько всего вы готовы сделать ради Майкла Робинавича. Джек смотрит на Дигби и вопросительно приподнимает бровь. Хизер включается в процесс мгновенно: — Протестую, — говорит она. — Вопрос о помощи доктору Робинавичу не относится к делу о подделке документов. Свидетель не обвиняется в том, что он кому-то помогал. Деннис готов закивать болванчиком и повторить то, что когда-то сказала Ноэль: почему они снова и снова возвращаются к альфам, когда речь идёт про омег? Судья готова согласиться с Коллинз, это видно по её лицу и по тому, как она едва сводит брови у переносицы. Но не успевает она принять чужой протест, как обвинитель вставляет слово: — Ваша честь, я пытаюсь установить степень вовлечённости свидетеля. Если свидетель настолько неравнодушен к доктору Робинавичу, что готов обзванивать юристов и возить вещи в клинику, — это ставит под вопрос его объективность в отношении человека, который является партнёром доктора Робинавича. Это не посторонний вопрос. Это вопрос о пристрастности. Судья медлит, а потом кивает обвинителю: — Протест отклонён. Свидетель, ответьте на вопрос. Джек не трус, но ему как никогда сложно взглядом обойти всех людей и остановиться на Майкле. Их не ждёт разговор, пропитанный странной неловкостью, их не ждёт выяснение дистанций. Ничего не происходит. Мир не рушится. Майкл только смотрит с невысказанным вопросом «почему», ведь с таким бэкграундом можно рассказать, что угодно. И Джек действительно мог бы рассказать. Только что бы это изменило? Дигби не вскрывает гнойники, не вымывает из раны грязь. Он тот, кто эту грязь заносит, прямо под кожу, выковыривая её, видимо, из-под собственных ногтей. Если бы он только умел читать мысли. Джеку сложно оставаться вежливым, но он продолжает гнуть линию, повторяя все главные цели атараксии: достигнуть невозмутимости, спокойствия и безмятежности. — Я помогал другу. Если это делает меня пристрастным в ваших глазах — пусть так. Но это не делает меня лжецом. — Доктор Эббот, — Дигби не умеет говорить вкрадчиво, но умеет говорить красиво, а в его профессии это главное мастерство. Джек бы сам ему поверил, если бы не стоял напротив. — Для человека, который просто помогает или просто даёт показания по делу о подделке документов, вы слишком вовлечены. Я не спрашиваю вас о профессиональной этике. Я спрашиваю о человеческой. О вашей этике. Вы неравнодушны к доктору Робинавичу. И это неравнодушие — не делает ли оно вас пристрастным свидетелем? Не может ли оно повлиять на ваши показания в пользу Денниса Уитакера — не потому что он хороший врач, а потому что он важен доктору Робинавичу? Никакого откровения. Джек смотрит на Дигби, смотрит на Майкла, смотрит на Денниса. И осознание, снова и снова накрывающее сидящих людей в зале суда, напоминает абсолютный символ искусства. Мировая известность через скандал. Украденная Джоконда, некогда висевшая без внимания между «Мадоннами» эпохи Возрождения, становится самой известной в мире картиной. Никому не нужная любовь вдруг обретает краски. Становится местом для обсуждения. Дигби не гнушается грязными приёмами. Не гнушается тем, чтобы сделать больно. Вправить и без того правильно вставленную кость в сустав. Он выбивает положения. Он выбивает выигрыш. Дорогой Дигби, думает Джек, пожалуйста, прочти мои мысли и сходи уже нахрен. — Я неравнодушен, — соглашается Джек. — Вы правы. Я неравнодушен ни к доктору Робинавичу, ни к его работе, ни к его жизни, ни к его благополучию. И мне глубоко плевать, как это называется. Я давал присягу и я говорю чистую правду: Деннис Уитакер хороший врач. Я готов повторить это под запись. Я от этих слов не откажусь, как бы вы ни пытались перевести тему. Дигби улыбается совершенно безжизненно. — У меня всё, — говорит он судье, а, вернув взгляд Джеку, повторяет его слова, — ведь как вы сказали? «Грош цена»? Грош цена показаниям человека, который не остаётся беспристрастным, когда дело касается близких людей. Дигби садится, а Джек отходит от кафедры. Он садится на скамью для публики рядом с Майклом и первым инициирует контакт, похлопав его ладонью по колену. Ведь всё в порядке. Всё будет неизменным. Без претензий, без надежд, без будущего. — Ты отлично держался, — шепчет ему Майкл. И Джек кивает, потому что он знает и сам. Потому что, да, чёрт возьми, он трижды послал Дигби, это ли не делает его молодцом. И это даёт ему право решать никогда больше в жизни не говорить о подобном: ни о том, что здесь было, ни о том, чего коснулось, ни о том, как ранило и как зажило. Джек Эббот просто хлопает Майкла по колену и на этом заканчивается как человек, но продолжается, как друг. Яблоко, снова откушенное первыми людьми, застревает в горле и становится анатомическим выступом гортани. Деннис оборачивается на них, и Джек подмигивает ему в качестве поддержки. А судья объявляет следующего свидетеля. Дана выходит вперёд. Она повторяет уже сказанные несколько раз слова о том, что Деннис старательный и грамотный специалист. Обвинитель задаёт ей пару вопросов — скорее для проформы, — не надеясь, что второй удар будет таким же сильным, как и первый. Дана держится хорошо, ей даже не стоит усилий усмехнуться Трою в глаза. О, нет, она не мстительная, только если немного и только из-за того, что сегодня луна в особом положении от других планет солнечной системы. Дигби снова спрашивает о том, как она оценивает работу Денниса Уитакера, будто он должен был путать дозировки чаще, чем все остальные ординаторы. Она повторяет: он хороший врач. И Дигби скучающе смотрит на неё, потому что она не даёт пояснений, по каким таким критериям определяется чья-то хорошесть и профессионализм. Дана хочет закатить глаза, но усмешка оказывается естественней. — Для представителя Ассоциации, — говорит она, — который так печётся о доверии к медицине, вы слишком легко ставите под сомнение честность свидетелей. Но если вы теперь каждого, кто хорошо отзывается о Деннисе Уитакере, будете обвинять в пристрастности, у вас закончатся свидетели раньше, чем закончатся обвинения. — У меня больше нет вопросов. Судья кивает, говорит, что Дана может быть свободна, и она возвращается на своё место. Выходит Сантос. Выходит и говорит всё то, что уже говорили другие. Деннис думает, что в заинтересованности, из всех присутствующих, по-настоящему можно обвинить только её: она хочет, чтобы он уже вернулся, чтобы было кому рассказывать, как её злят люди, как она не выносит детские крики, как она не понимает, почему он так терпелив и вежлив. Нескончаемый поток людей, проходящих через них, требует выхода в повторяющемся «идиоты». Деннис не осуждает её, не требует мягкости в выражениях и, если честно, ей просто не хватает друга рядом. Дигби говорит: — Доктор Сантос, вы жили с обвиняемым в одной квартире. Вы делили быт. Вы знали его ближе, чем большинство свидетелей. И вы не знали, что он омега? — Нет, не знала. — Как вы можете это объяснить? — Он хорошо скрывал свой феромонный профиль. И это не значит, что он плохой врач. Я бы сказала, что наоборот. — Думаете, в медицине есть место для обмана? — Думаю, в медицине есть место для медикаментов и нужда хорошо разбираться в дозировках. Но не мне судить людей за их поступки. Первое, чему учат при поступлении — не оценивать людей по этике. Мы одинаково лечим и плохих, и хороших людей. Деннис справлялся с этим отлично. — У меня больше нет вопросов к этому свидетелю, — сухо произносит Дигби. Машина переключает передачу. Следующий. Ему нужен следующий. — Вызывается доктор Майкл Робинавич. Тиски в груди Денниса постепенно разжимаются, и он начинает дышать спокойнее. Он думает о размытом, чтобы снова не повторять цикл: падение, паника, стоп. Жизнь продолжается в любом случае. Стоп. Иногда просто нужно взять и ничего не сделать. Жизнь перемелет всё без тебя, мой мальчик. Деннис старается думать о чём-то таком, что скоротает время в аду и вернёт его к человечеству. Он думает об эффекте изоляции Ресторффа: в списке одинаковых предметов все запоминают только тот, который выделяется среди остальных. Отличие — бич. Настоящий удар с размахом в целый свист. Деннис умеет дышать по квадрату, но не умеет дышать над собственной жизнью. Он снова слышит прение сторон с противоположных столов. Обвинение. Защита. Снова обвинение. Это повторяется уже сколько времени? Приходится слушать свою жизнь в пересказе чужих людей — и, нахрен, её не узнавать. Всё повторяется снова. Дигби начинает с очевидного. С огромного валуна, который должен был задавить Сизифа ещё в самом начале. Он говорит: — Доктор Робинавич, вы были непосредственным руководителем Денниса Уитакера на момент установления метки. Вы осознавали, что это может быть расценено как нарушение профессиональной этики? — Да, осознавал. И нет в этом никакого откровения. Это как проснуться после комы, осмотреться и понять, что мир стал ещё хуже, чем был. Майкл знает, что нужно держать лицо и сохранять честность, но это непросто, когда на кону не его жизнь, а жизнь Денниса. Сколько бы они ни повторяли, что он хороший врач, суду нужно услышать, достоен ли он того, чтобы другие люди отзывались о нём положительно. Омега, который обманывает, воспринимается хуже, чем альфа с псевдологией. На месте Денниса не оказался и никогда не откажется Лэнгдон, хотя его грехи имеют больший вес. Он мог навредить пациентам. А Деннис вредил только себе, но, боже правый, как это так — омега сам распоряжается своим телом. В Церковь его. Отпаивать полынью и корой ивы, чтобы вытеснить через вкус горький осадок в душе и теле. Прощение даётся не сразу, но для грешников придумали «стояние» — публичное покаяние перед глазами общины. Омовение золой. Заслужи индульгенцию. Выстрадай её из себя. Ритуал за ритуалом. Приди на последнюю трапезу. Не извращай закона, не смотри на лица и не бери даров. И во всех своих жилищах поставь себе судей и надзирателей. Деннису хочется сказать: всё будет хорошо. Чтобы Майкл дальше ни произносил вслух — всё будет хорошо. Чтобы в итоге ни сказал Обвинитель или Судья — это никогда не будет виной Майкла. Не будь к себе жестоким, говорил Джек. Позволяй себя любить и люби в ответ. — Тогда скажите нам, доктор Робинавич, — Трой разводит руками, — вы ставили метку как альфа или как наставник? Вы принимали решение как партнёр или как руководитель? Где проходит граница между вашими чувствами и вашей профессиональной ответственностью? Дигби знает, что у этого вопроса не бывает простых ответов. Ни у кого нет заранее подготовленной методички, по которой проще всего принимать решения. Люди хотят быть лучше, умнее, полезнее, но они действуют только так, как привыкли действовать. Нет в этом глубокой логики. Нет в этом никакого расчёта. — Я понимаю ваш вопрос, — говорит Майкл. — Вы хотите, чтобы я признал свою необъективность. Признал, что не всегда видел границы в наших с Деннисом отношениях. Но я разделяю чувства и работу. Я знаю, что видел своими глазами. Я говорю о профессиональной, а не личной оценке, она не зависит от того, что я чувствую. Деннис был под моим руководством. Я видел, как он работает и видел, как он принимает решения в критических ситуациях. С уверенностью говорю, что он компетентен, как врач. Это не просто мнение, это наблюдение за всё время работы вместе. — Вы говорите, что разделяете чувства и работу. Но метку вы ставили не как профессионал — вы ставили её как альфа. Где гарантия, что вы не путаете эти роли и сейчас? — Гарантии нет, — Майкл пожимает плечами, — никто из людей не может дать гарантию, что их чувства не влияют на слова. Но у меня есть другие доказательства. До того, как мы с Деннисом стали партнёрами, я отзывался о его работе хорошо. Я говорил это коллегам. Я писал это в отчётах. Это не появилось вместе с чувствами. Можно поднять мои записи за последний год и увидеть профессиональную оценку Денниса Уитакера. Ничего не изменилось. Хизер поднимается со словами «Ваша честь». Она говорит: — Записи приобщены к делу. Отчёты о работе ординатора Уитакера за подписью доктора Робинавича, датированные периодом до установления метки. Она берёт из папки несколько листов. — Здесь — его оценки, его комментарии, его рекомендации. Они полностью совпадают с теми показаниями, которые доктор Робинавич даёт сегодня. Защита может предоставить их суду. Судья кивает: «приобщите к материалам дела». И Хизер передаёт листы секретарю. Под этот тихий шелест Деннис в голове повторяет спор: смягчающие обстоятельства не отменяют факта преступления. Системная дискриминация не оставляет право на честность. Закон есть закон. Статистика есть статистика. Это всё такое серое и пустое. Пора заканчивать, и Обвинитель задаёт последний вопрос: — Если бы вы могли вернуться назад — до метки, до расследования, до этого суда, — вы бы поступили иначе? Майкл знает эту ловушку. До чего ужасную, что никакая совесть не позволит ответить да или нет. Потому что согласие добавит трещин и сделает метку ошибкой, и ко всему прочему сведёт на нет все слова про чувства. А отрицание будет значить осознанный риск, пустую ставку на чужую карьеру и собственный эгоизм. Чувства, которые не будут умножены на два. — Я бы хотел, чтобы не было судов и расследований, и чтобы система не заставляла лгать хороших людей, и чтобы система не решала за чужую личную жизнь, что будет приемлемо, а что — нет. Но никто из нас не может вернуться назад. — Вы не ответили на вопрос. — Я ответил. Я бы предпочёл, чтобы у Денниса был выбор за его жизнь, а не у меня, стоящего за трибуной и размышляющего так просто. Я не хочу за него решать. Если бы вопрос о метке стоял перед нами, выбор снова был бы за ним, а не за мной. — Но сейчас на кону его карьера, и она зависит от вас, — Дигби качает головой. — Вы даёте показания, и фактически — это риск. Не пытайтесь от этого откреститься, сделав вид, что вы отличаетесь от всех тех, кто сейчас решает за дальнейшую судьбу Денниса Уитакера. — Но в этом есть отличие, — возражает Майкл. — Я не имею власти решать за него. Я всегда спрашиваю о том, чего он хочет. И никогда его решения не были только моими решениями. — Допустим. — Дигби чуть наклоняет голову. Он машина, что едет по гладкой дороге и внезапно включает поворотник. — Но давайте посмотрим дальше. Если суд примет решение в пользу Денниса, и ему вернут лицензию — вы снова станете его руководителем. Тем же наставником, чьё положение уже однажды было использовано. Я не утверждаю, что вы использовали его во вред — я говорю о том, что сама структура останется прежней. Вы — его начальник. Он — ваш подчинённый. И вы хотите, чтобы суд поверил, что в этой структуре нет места для конфликта интересов? Что ваша личная связь не даёт вам рычагов влияния? Что в ваших руках нет никакой власти? Стулья стоят не вплотную, но каждому, присутствующему в зале, становится жарко. Хочется развести плечи, толкнуть того, кто рядом, и попросить отсесть. Дать пространство. Возможность. Дайте обдумать ответ. Ведь не существует такой судьбы, которая не может быть преодолена с помощью презрения к ней. — Я бы этой машине колёса попротыкал, — шепчет Джек, оборачиваясь назад, к Дане, что успевает коснуться его плеча. Чтобы они там ни собиралась сказать, она уже передумала. — Остынь, милый, — просит она. — Каждый делает свою работу. — Теперь этого достаточно, чтобы оправдать мудачество? — Джек приподнимает брови. Дана не отвечает, но сжимает его плечо сильнее. Как только контакт с ней прерывается, Джек переводит внимание на Майкла. — Вы медлите с ответом, — замечает Трой, и этот акцент нужен только ему одному. Он несёт его, как подарок для судьи. Золотое панно, которое она может повесить над гильотиной. — Вы правы, — всё-таки выдыхает Майкл. — Структура не может оставаться прежней. Я не использую своё служебное положение, но вопрос этики поставлен верно — даже гипотетически у меня не должно оставаться какого-либо давления на Денниса в работе. Именно поэтому, если Деннису вернут лицензию, он не будет моим подчинённым. Это уже обсуждалось с администрацией больницы: Деннис будет переведён в другое отделение. Я не буду его наставником. Не буду его руководителем. Мы останемся коллегами, но наше взаимодействие на работе будет минимальным. — В какое отделение переведётся Деннис? — спрашивает Дигби, недоверчиво щурясь. Майкл едва кивает Хизер, и та берёт ответ на себя, поднимаясь со своего места. — Защита может подтвердить: администрация Питтсбургской больницы готова рассмотреть перевод ординатора Уитакера в педиатрическое отделение, как только его лицензия будет восстановлена. Это решение было согласовано заранее и не зависит от исхода данного заседания. Судья кивает, делая себе пометку. Дигби закрывает все свои записи на столе. — Если подделка документов может быть оправдана благими намерениями — что мы скажем тем, кто придёт после? Где пройдёт граница? Я не знаю. Но я знаю, что закон — это не только справедливость. Ваша честь, — Трой едва улыбается судье, всё такой же сухой, скупой и серый. — У меня больше нет вопросов. Судья разрешает Майклу сесть на своё место. Это не самый длинный путь, но Майклу до ужаса нелегко преодолевать его в десять шагов. Идти и думать о том, сказал ли он хоть что-то не так. Джек, конечно, со своей позиции скажет, что он был великолепен, что он просто обязан принять этот комплимент за правду. — Хоть один раз, — скажет Джек, — доверься другим. Но никто никогда не коснётся сказанного рукой. Никто никогда не прощупает эту текстуру. Никто не поймёт, что слова, вложенные в предложения, были острыми, как игла, берущая кровь у инфицированного ВИЧ. Последнее слово оставляют за Деннисом. Судья спрашивает, хочет ли он что-то сказать. И Деннис кивает, потому что юристы натаскивали его на пафосные речи о спасении чужих жизней. Он же стал врачом не для обмана, у этого была цель и её эффективность можно услышать из чужих уст. Он говорит не так сухо, как планировал. А потом судья берёт паузу. И наступает самое сложное — ожидание в тишине. Короткий перерыв, в который Деннис погружается с вернувшейся в тело паникой. Он пытается убедить себя, что случится только то, что должно случиться. Но это непросто — о чём-то думать, но ничего не знать. Всё такое пустое. А серое становится чёрным. И это важно — у космических дыр настолько сильное притяжение, что даже свет не может покинуть это место. Он остаётся в пищеводе аккреционных дисков и горизонтов событий. Давай, доктор, расскажи, что вера — это не доктрина, а способ держаться. Вера его детства была построена на отождествлении: мы страдаем, как Христос, мы терпим, как Христос, мы приносим себя в жертву, как Христос. И в этом было что-то глубоко нарциссическое — ставить себя на место Бога, примерять на себя Его боль, Его одиночество и Его крест. Деннис со смирением ожидает возвращение судьи. Она ни его Иуда, ни его фарисеи, ни его первосвященники. Она ни Понтий Пилат, выносящий ему смертный приговор. Она возвращается к своему возвышению с решением по делу, и она говорит: — Суд, рассмотрев материалы дела, заслушав свидетелей и приняв во внимание смягчающие обстоятельства, постановляет следующее. Деннис Уитакер признаётся виновным в подделке медицинских документов и сокрытии вторичного пола. Факт нарушения установлен и не оспаривается. Деннис сидит среди стен и костюмов, внутри тонкого кишечника законов, которые переваривают его жизнь. Это не мир вокруг серый и пустой. Это он — серый и пустой. Интерпретация возможностей. Формулировка «долго и счастливо», но только в пределах судебных постановлений. Он медленно дышит. А судья продолжает говорить.