Отмеченные злом

      — Какого чёрта, Кудо?! — возмутился Банджо, когда последнее воспоминание Кудо-сана оборвалось. — Твой лучший друг признался тебе, что убил ребёнка, а ты не только оправдал его, но и стал соучастником, сокрыв сей факт от вашего мастера!       — И вы ещё смеете называть себя нашим лидером после того, как оправдали убийство невинного, — Эн злобно зыркнул на Второго. — Я разочарован в вас, Кудо-семпай.       Остальные последователи смотрели на Кудо-сана со смесью печали и разочарования. А Кудо-сан… он лишь склонил голову, никак не оправдывая себя. Понимал, что действительно виноват. Изуку испытывал сочувствие к Кудо-сану, он не желал ничего плохого своими действиями, очевидно, он лишь пытался поддержать своего названного брата, сказать, что принимает его тьму и не допустить его изгнания из банды за нарушение их табу. И всё же своими действиями Тошитсугу Кудо невольно приблизил отца Изуку к падению во тьму.       — Хисаши… — дядя Йоичи не скрывал своих слёз, он в открытую рыдал с момента, как увидел мать, изувеченную и умирающую от рук мета-ненавистников. — М-мама… она ведь не всегда была такой? Ведь правда же? Пожалуйста, скажи мне, что она не всегда была такой… бессердечной…       Хисаши молчал. Изуку видел, как тяжело отцу говорить о своей матери, женщине, что прокляла его перед своей смертью, назвав монстром и завещав ему сжечь весь мир. Тоска и горечь исходили из него волнами.       — Она… она не смотрела на меня, как на своего ребёнка годами, Йоичи, — он склонил голову. — Это моя вина. Я делал ужасные вещи по указке отца… — Хисаши сжал руки в кулаки, его глаза вновь побелели. — У меня не было выбора, но это не оправдание. Она права — я чудовище. Мама имела полное право ненавидеть меня, но… я помню её другой, — на лице мелькнула ностальгическая улыбка, такая горькая, что у Изуку сжалось сердце. — Помню тепло её объятий, помню, как отчаянно мама защищала меня от отца. Так было до того момента, как я заставил её отвернуться… — он махнул рукой, и руины начали сменяться обрывками воспоминаний.

***

      Сколько Хисаши себя помнил, они с мамой были в бегах. Он был слишком мал, чтобы понимать почему и от кого они бегут. Всё, что он знал, так это то, что, когда они возвращались домой, его маме было больно, а ему… ему приходилось исполнять волю его отца, чтобы смягчить наказания матери. По началу это означало лишь учиться разным вещам, вроде того, как решать сложные математические формулы, изучать химию, биологию, физику. Хоть Хисаши и было всего пять лет, он не видел в этом ничего сложного, ему нравилось учиться и познавать этот мир. Но затем уроки начали меняться. Его начали учить человеческим слабостям, тому, как легко можно сломать человеческую жизнь разными способами, как сделать человека зависимым и покорным его воле, начиная от банальных финансовых махинаций и заканчивая физическими и моральными пытками. А потом началась практика… Эти уроки Хисаши совершенно не нравились. Ему было больно наблюдать за страданиями людей, он умолял отца прекратить. Но тот был непреклонен.       — Учись, Девятый, это твоё наследие, — говорил он.       Отец никогда не называл его по имени, которое дала ему при рождении мать. Всегда только безликое прозвище «Девятый». Хисаши хотелось верить, что это просто производное от его имени, но он знал, что это не так. Белые глаза Зена казались Хисаши бездушными, словно выжженная пустыня. Поэтому, когда мама вновь обращалась в полицию, к соседям или пыталась сбежать вместе с ним, Хисаши не протестовал. Они бежали. Множество раз. Бежали, не останавливаясь, но отец всегда находил их. Всегда. И тогда он делал маме больно. Однако, поняв, что таким образом не сломит её волю, отец начал причинять боль уже Хисаши. Малейшее неповиновение матери становилось для Зена Шигараки поводом избить родного сына до полуобморочного состояния. Пару раз его отвозили в больницу с многочисленными переломами и сотрясениями. Каждый раз Зену всё сходило с рук: он был каким-то важным человеком в правительстве, не говоря уже о том, что у него был компромат на каждого. Однако так не могло продолжаться вечно: побои мешали и его планам по превращению Хисаши в достойного наследника. Тогда он сменил тактику на более извращённую. Зен запирал Хисаши в тёмном подвале без еды, воды, туалета и кровати. Иногда на несколько часов, а иногда и на несколько дней. Порой, после подобных наказаний Хисаши казалось, что он сходит с ума. Его рассудок был на грани. Чтобы хоть как-то заглушить мысли, он начал ранить себя сам: расчёсывал раны, бился головой об стену, кусал губы до крови.       Его мать была безутешна, она рыдала, обнимала и клялась, что они найдут способ бежать. Хисаши не хотел бежать, он хотел, чтобы его и маму прекратили мучать. Поэтому он пытался быть идеальным за них обоих. При последнем побеге он сам в тайне позвонил отцу и сообщил об их местонахождении. Это был первый раз, когда мама ударила его.       — Прости меня, Хисаши, мне так жаль. Ты ни в чём не виноват, малыш, это всё моя вина, — рыдала она потом, обнимая его. Хисаши не злился. Он просто хотел, чтобы им с мамой больше никогда не причиняли боль.       Его отец был монстром. Не только из-за его поступков, но и из-за таинственных способностей, которыми он обладал. Телекинез, управление стихиями, сверхсила и сверхскорость, чтение мыслей и множество других сил, масштаб которых Хисаши даже не мог начать осознавать в своём юном возрасте. Позже таких как он назовут мета, но даже среди них Зен был не просто мета, он был высшим хищником, вершиной пищевой цепи. И все эти многочисленные силы он использовал для того, чтобы ломать людей, иногда буквально, иногда психологически, превращая их в своих верных пешек. В мире не было человека, который мог бы ему противостоять. От него невозможно было убежать, он был не человеком, а стихией, облачённой в людскую оболочку. Смертоносной, неукротимой и неостановимой. И, к огромному сожалению для них, Хисаши и его мать стали объектами его неусыпного внимания.       Однако, было то, чего не мог контролировать даже Зен. Привязанность Хисаши к своей матери и любовь Юри к своему ребёнку. Даже когда отец за малейшие промахи Хисаши начал жестоко наказывать его маму, Юри Шигараки не отвернулась от своего сына. Она всегда утешала его, говорила, что он ни в чём не виноват и гладила его белые вьющиеся волосы, которые он унаследовал от неё, когда он плакал, умоляя о прощении. Иногда, в особо тяжёлые дни она злилась на него, но в конце концов всегда извинялась за своё поведение. Она любила его, и эта связь была единственным, что не давало Хисаши утонуть во тьме, в которую его неумолимо затягивал собственный отец. Так продолжалось до того рокового дня…       Семилетний Хисаши Шигараки вернулся домой со школы. Возвращаться в эту давящую атмосферу у него не было ни малейшего желания, но он должен был. Ради мамы. Ему лишь оставалось надеяться на то, что отца нет дома, и ему не придётся снова учиться ломать людей хотя бы сегодня. Мальчик вздрогнул от одной мысли об этом.       — Мама, я дома, — окликнул он мать, снимая уличную обувь.       — Х-хи-са-ши-ии… — послышался жалобный стон его матери со стороны кухни.       — Мама?.. — Хисаши сглотнул, медленно приближаясь к источнику звука. Он боялся того, что может увидеть. В последний раз отец в наказание за ошибку в одном из заданий, что Зен дал ему, несколько минут душил его маму. Но… отец ведь должен быть на работе…       — Ко мне, Девятый. Живо! — прозвучал с кухни знакомый бас, заставив Хисаши инстинктивно вздрагивать.       Мальчик со всех сил кинулся к кухне, сердце отбивало бешенный ритм. Он должен подчиняться, иначе маме будет больно. Хисаши замер на пороге кухни. В помещении было три человека: его отец, что в данный момент телекинезом прижимал его мать к стене и их пожилая соседка миссис Аоки, привязанная к стулу с кляпом во рту. В этой картине не было ничего необычного: Зен методично избавлялся от всех, кто осмеливался хоть как-то помогать его семье, начиная от редких не коррумпированных полицейских и заканчивая ни в чём неповинных соседей, вроде миссис Аоки, которая по доброте душевной кормила Хисаши печеньем, когда он слишком громко плакал. Чаще всего он делал это прямо на глазах у Хисаши. Отец объяснял свою жестокость простой логикой — человечность, сострадание и взаимопомощь, в частности, это величайший людской порок. С детских лет Зен выжигал в собственном сыне этот порок калёным железом. Порой буквально. Сам же Зен сострадания давно лишился, а может и вовсе изначально его не имел. В конце концов отец не был человеком в привычном понимании — он ни разу не упоминал ни своего отца, ни мать. У Зена, судя по всему, родителей вообще не было, были только безликие создатели-мучители, которых он иногда упоминал в своих монологах, когда думал, что Хисаши его не слышит (Хисаши всегда слушал). Сам себя Зен гордо величал Божеством, чем-то, что превзошло человеческие пороки и возвысилось над людской немощью. Хисаши же считал его обыкновенным психопатом с манией величия, но вслух этого сказать не решался. Был велик шанс, что Зен не оценит такой глубокий психоанализ собственной персоны, даже с учётом того, что психологии и психопатологии, в частности, Хисаши обучил именно отец.       — Подойди, Девятый, — Зен зловеще улыбнулся сыну, отчего у Хисаши побежали мурашки по спине.       — Да, отец? — Хисаши приблизился к отцу.       — Скажи, по чьей вине миссис Аоки сейчас здесь? Твоя мать оказалась весьма скептичной, когда я сказал ей правду. Скажи, Девятый, кто совершил это подлое предательство, рассказав мне о том, что Аоки помогла вам с матерью сбежать от меня в последний раз? — Зен демонстративно сжал руку, которой с помощью телекинеза прижимал мать к стене.       — Это был я! — воскликнул Хисаши, зажмурившись, чтобы не видеть предательства в глазах матери. Он знал, на что обрекает миссис Аоки, но всё равно сказал. Он просто… хотел, чтобы отец не причинял ещё больше вреда маме. — Я рассказал тебе об миссис Аоки, пожалуйста, отпусти маму! Я… — мальчик понурил плечи. — Я исправлю свою ошибку.       — Исправишь? — отец сделал вид, что задумался. — Как именно?       — Я буду послушным, сделаю всё, что ты скажешь.       — Всё? — в тот момент, когда на лице Зена мелькнула чеширская улыбка, мальчик понял, что попал прямо в ловушку. — Отлично, Девятый, в таком случае держи, — отец передал ему в руки массивный охотничий нож. Хисаши посмотрел на него с недоумением. — Я хочу, чтобы ты преподал миссис Аоки урок, который она никогда не забудет, как я тебя учил.       Хисаши побледнел. Взгляд судорожно метался между тихо всхлипывающей миссис Аоки, матерью, которая кидала на него умоляющие взгляды, и отцом, что смотрел на него с привычным холодом. Он уже делал это, он уже причинял людям боль, но не беспомощным старушкам и не на глазах у матери. Его мучали кошмары после этого, мать утешала его, но он никогда, никогда не рассказывал ей о содержимом своих снов. Он не мог. Что бы мама подумала о нём, узнай она такое? Узнай, какое чудовище взрастила? Хисаши отшвырнул нож и замотал головой.       — Нет. Я не могу, я не буду!       Улыбка сошла с лица Зена.       — Девятый, — белые глаза пронзили Хисаши, заставив беспомощно трястись от страха. — Я буду кристально ясен: либо ты преподаёшь миссис Аоки урок, либо я преподаю урок твоей матери. Выбирай, — он махнул рукой, притянул к себе нож, а затем вновь протянул его Хисаши.       — Хисаши, не надо! — из последних сил крикнула его мать. Отец лёгким движением руки сломал ей запястье. Она вскрикнула, но теперь уже от боли.       — Быстрее, Девятый, решайся. У меня кончается терпение, — Зен был абсолютно невозмутим.       Хисаши посмотрел на маму: по её лицу катились слёзы, кровь, стекающая с повреждённого запястья, окрасила кафельный пол. Затем он перевёл взгляд на трясущуюся от страха старушку. Затем на отца. Он знал, что Зен не блефует. Он никогда не блефовал. Хисаши вздохнул, его сознание отключилось, когда он взял в руки нож.

***

      Он не помнил, что конкретно делал дальше, его сознание отключилось от происходящего. Всё, что Хисаши знал, так кровь на своих руках, эхо криков, отдающихся в его ушах, холод металла. В тот день он перешёл черту, и его мать не смогла этого принять. Она начала смотреть на него со страхом, с отвращением. Больше не было утешительных объятий, не было ласковых поглаживаний по голове, не было сказок на ночь. Не было ничего, и это было больнее любого наказания отца.       Мальчик всё понимал. Это его вина, что мама отвернулась. Всё, потому что он такой же как его отец. Чудовище. И не потому, что он таким родился, а потому что осознанно выбрал быть им. Чтобы защитить маму. Она этого не поняла, да и как такое можно понять? В критической ситуации люди показывают, кто они на самом деле, и Хисаши показал — он именно то, что из него пытался сделать Зен Шигараки. Он Девятый — достойный наследник своего отца. Хисаши стёр слёзы рукавом гакурана. Монстры не плачут.       — Эй, как там тебя? Шигараки, — кто-то обратился к нему, но он не слышал, погрязнув в своих мыслях. — Эй, я к тебе обращаюсь, Шигараки, — и снова нет ответа. Тогда кто-то резко хлопнул ладонью по столу. — Ку Шигараки, я к тебе обращаюсь!       Это наконец заставило Хисаши поднять голову и взглянуть на того, кто его звал. На него с очень недовольным лицом косился местный хулиган и задира: мальчик в вечно потрёпанной форме, перевязанными, словно он профессиональный боксёр, руками, резкими лисьими чертами, взъерошенными рыжими волосами и пронзительными красными глазами. Цвет глаз мальчика привлёк внимание Хисаши, и он неожиданно для себя вслух спросил:       — Ты тоже альбинос?       — Чё? — хулиган от неожиданности аж отпрянул.       — Твои глаза красного цвета. Обычно такое случается, если в радужной оболочке отсутствует пигмент меланин. Ты красишь волосы? Моя мама раньше красила волосы и себе и мне, но… отец запретил нам.       — Я не альбинос, придурок, мои глаза просто красные, а вообще не твоё собачье дело! Прекращай бормотать, раздражает! Я, между прочим, спать тут пытаюсь, а ты бубнишь себе под нос без умолку уже минут двадцать, чёртов ботан! — злобно зыркнув напоследок, мальчик вернулся за свою парту, что находилась прямо позади Хисаши.       — Между прочим, меня зовут, не Ку Шигараки, а Хисаши Шигараки.       — На твоём бланке было написано «Ку», вот, — в доказательство своих слов хулиган показал на написанный иероглиф 久.       — Это читается как «Хиса» и кто-то явно забыл добавить второй кандзи моего имени. Моё имя означает «Вечная воля» или же «Бесконечное устремление». Я не Ку.       — Ну и имечко у тебя, ничего не скажешь, — усмехнулся хулиган.       Хисаши нахмурился. Это имя ему дала мама, он никому не позволит смеяться над ним.       — А тебя-то как зовут?       — Кудо. Тошитсугу Кудо, — мальчик, Кудо, был так любезен, что корявым неумелым почерком нацарапал кандзи его имени на каком-то мятом листочке специально для Хисаши.       — «Второй по быстроте»? — Хисаши фыркнул. — И ты ещё говоришь, что у меня имя плохое.       Он ожидал, что Кудо разозлится, но тот лишь безразлично пожал плечами.       — Не я выбирал, а мой чёртов папаша, чтоб он сдох в канаве.       — Знаешь, я тоже хочу, чтобы мой отец умер.       Кудо посмотрел на него с прищуром.       — И что ты от меня хочешь, задрот? Чтобы мы дружно взялись за ручки и организовали клуб «ненавистников хреновых отцов»? А что, нас уже и слоган есть: «я хочу, чтобы мой старик сдох, желательно мучительной смертью». Может, ещё и с другими придурками, учащимися в этом классе, поделимся идеей, глядишь, соратников найдём? Соберёмся в кружок по интересам, наточим ножи и в один прекрасный день порешаем этих грёбаных доноров спермы.       — Хорошая идея, — полу саркастично усмехнулся Хисаши. — Я могу помочь с убийством. — «Когда-то же надо начинать,» — добавил он про себя.       Кудо поднял бровь смотря на него, как на идиота. Он явно говорил не всерьёз. Хисаши склонил голову, чувствуя себя крайне неловко. Зачем он вообще рассказал Кудо о том, что желает своему отцу смерти и может помочь с убийством? Это было глупо.       — Забудь, — Хисаши отвернулся. Так и закончился этот разговор.       Вскоре начался урок и Кудо, к его явному неудовольствию, вызвали к доске. Естественно, он ничего не решил. Всем было известно, что этот хулиган почти не появлялся в школе. О нём шептались, что он на самом деле промышляет воровством, разбоем и один Ками знает, чем ещё. В школе он постоянно устраивал потасовки, иногда даже со старшеклассниками. Одноклассники его откровенно остерегались — кто знает, что на уме у неуравновешенного задиры, карманника и просто уличного подонка, сына двух алкоголиков?       Хисаши же сторонились по другой причине. Во-первых, его считали чудаком из-за его привычки бормотать себе под нос и ботаником из-за его сверхразвитого для его возраста интеллекта. Учителя между собой поделились на два лагеря: одни считали его высокомерным выскочкой, что не слушал их предметы на уроках, вместо этого уходя с головой в абстрактные размышления, другие признавали его гением, которому совершенно нечего делать в младшей школе. Этот факт тоже не способствовал его популярности. В-третьих, он был альбиносом, что само по себе было необычно и вызывало у окружающих разную реакцию, начиная от глупых расспросов и заканчивая обзывательствами, по типу «Снежный мальчик». И в-четвёртых, он был сыном очень опасного и влиятельного человека, к тому же очень богатым. Никто не хотел связываться с сыном рода Шигараки. Поэтому Хисаши коротал свои дни в одиночестве. Он был не против, но сейчас, глядя на Кудо, что одновременно был так похож и вместе с тем абсолютно другим, Хисаши почувствовал незримый интерес. Ему внезапно захотелось узнать больше об этом хулигане. Был то праздный интерес или подсознательное ощущение, что за колючей оболочкой Тошитсугу Кудо скрывается нечто большее он не знал. Во всяком случае этот момент стал началом их взаимодействий.

***

      Тошитсугу уверенным шагом двигался к гэнкану. Чёрта с два он будет тратить ещё хоть одну минуту на то, чтобы находиться в этом гадюшнике, когда его двухлетняя сестра сидит дома с матерью, что в любой момент может сорваться и вновь уйти в запой. Благо, хоть его папаша каким-то чудом смог найти себе работу, и теперь целыми днями вкалывает на стройке, а не сидит дома, пробивая социальное дно. Но это ненадолго, Кудо знал это слишком хорошо. Стоит чёртовому старпёру получить первую получку, как он моментально уйдёт в загул. Знаем-проходили. Единственное, на что Тошитсугу оставалось уповать, так это на то, что на стройке на его тупую башку свалится кирпич. Может быть тогда его чёртова мамаша наконец возьмётся за голову и вспомнит о своих родительских обязанностях. По крайней мере перед Шинзоку.       И зачем такие безответственные люди, как его родители, вообще размножаются? Чудо, что Тошитсугу вообще дожил до своих лет. Хотя, не совсем чудо. У него была бабушка — замечательная добрая женщина, которая была ему большей матерью, чем когда-либо была его родная мать. Но, к сожалению, она была уже в преклонном возрасте, у неё было множество проблем со здоровьем, да и жила она за городом, поэтому полноценно заботиться о своих внуках не могла. Его мать могла бы стать надёжной опорой по крайней мере для младшей дочери, если бы не одно досадное «но». Она до безумия была влюблена в Тошиичи Кудо — редкостного подонка, алкоголика и тунеядца, что неумолимо тянул её на дно. Правду говорят: любовь слепа. И невообразимо тупа, судя по всему.       Отперев свой шкафчик, он обнаружил, что кто-то положил ему какой-то пакет. Кудо нахмурился, аккуратно подцепил свёрток кончиками пальцев и осмотрел. Он надеялся, что ему снова не подкинули кусок говна или что-нибудь подобного. Тошитсугу осторожно вскрыл пакет: внутри лежали тетради с конспектами и деньги. Много денег.       — Какого?.. — не сдержал он своего удивления.       Кто, чёрт возьми, подкинул ему конспекты и деньги, а главное зачем? Это подкуп? Способ умилостивить? Или что-то более зловещее? Кудо осмотрелся по сторонам, но в гэнкане никого не было. Чёрт, и что ему делать? Принять? Или выбросить в мусорку от греха подальше? Урчащий желудок сделал выбор за него. Он ничего не ел с самого утра: мать ничего ему не приготовила и денег, естественно, не дала. Тошитсугу громко чертыхнулся. Отлично, он примет эту подачку. Но только на этот раз.       Кудо ещё не знал, что вскоре это станет его новой нормой.

***

      Хисаши возвращался со школы домой. Он поправил очки на носу, возвращаться совершенно не хотелось. Не то, чтобы у него был выбор: Зен найдёт его везде, это во-первых, а во-вторых, его мать пострадает. Снова. Поэтому ему нужно быть послушным мальчиком, что с каждым днём становилось всё труднее. И не только для отца, но и для матери. С момента инцидента с миссис Аоки (которая тот день не пережила — старое сердце не выдержало нескольких часов пыток) она становилась всё более и более холодной. Если раньше Юри всегда утешала его, говорила, что он не виноват, то теперь открыто обвиняла его в том, что Зен с ней делал. Хисаши старался, правда старался, но отец, словно акула, почуявшая кровь, лишь усиливал давление. Теперь наказания сыпались как из рога изобилия: достаточно было просто сутулиться за столом или неправильно посмотреть на отца. Мальчик стиснул зубы: как бы ему хотелось, чтобы отец попал в автомобильную аварию со смертельным исходом. Хисаши даже подумывал о том, чтобы перерезать тормоза на его машине, но он опасался, что это не сработает, и отец узнает о том, кто это сделал. Ему было страшно при одной мысли о том, что Зен сделает с матерью, если Хисаши осмелится на нечто подобное. Жизнь казалась безрадостной, серой и бесперспективной. Единственной отдушиной была анонимная помощь семье Кудо. В такие моменты он не чувствовал себя безнадёжным чудовищем.       Хисаши проходил мимо переулка, когда его резко схватили за форму, впечатав спиной в стену. Он поморщился от боли. Затем кто-то приставил к его горлу нож. Мальчик уставился в сияющие во мраке переулка красные глаза Кудо. Хисаши поднял бровь.       — Говори, Шигараки!       — Знаешь, если ты хотел поболтать, то можно было обойтись и без ножа и впечатывания в стену, Кудо, — Хисаши не выглядел ни капли впечатлённым.       — Прекращая ломать комедию, Шигараки! — прорычал Кудо, дрожащей рукой сжимая нож. — Я знаю, что это ты последние полгода кладёшь в мой шкафчик деньги и конспекты, я вычислил тебя по почерку. Я хочу знать почему? Что тебе надо от меня?       Хисаши вздохнул. Он подозревал, что Кудо воспримет его помощь в штыки, поэтому старался действовать анонимно. Но, видимо, недостаточно анонимно. Что ж, приятно знать, что Тошитсугу Кудо по крайней мере не такой дуболом, каким выглядел.       — Убери нож, Кудо. Поранишься.       — Ч-чего?! — хулиган отпрянул.       — Ты неправильно держишь нож. Такими темпами ты скорее себя ранишь, нежели меня, — он протянул руку. — Дай мне, я покажу, как правильно его держать.       Кудо посмотрел на него, как на сумасшедшего.       — Ты идиот?! Я тебе ножом угрожаю в тёмном переулке, где никто не услышит твоих криков, а ты предлагаешь научить меня, как правильно держать нож? У тебя что, совсем мозгов нет?!       Хисаши фыркнул.       — Я знаю чудовищ, Кудо, и, поверь мне, ты не одно из них, хоть и пытаешься казаться похожим.       Хулиган какое-то время молча оценивал своего собеседника, после чего отошёл и швырнул нож в ближайший мусорный бак. Очевидно, что он в первый раз угрожал кому-то ножом и повторять опыт не стремился.       — Что тебе надо? Зачем ты помогаешь мне?       — Можешь называть это благотворительностью. — Хисаши уклончиво пожал плечами. Он не хотел отвечать честно. — Твою сестру ведь нужно обеспечивать, чего твои родители сделать не могут, не так ли?       Желваки заходили на лице Кудо при упоминании сестры. Кажется, это была больная тема. Хисаши будет иметь в виду.       — Мне не нужны подачки, и я не верю в благотворительность, ты, чёртов сталкер! Найди себе другого дурака, — хулиган скрестил руки на груди.       Хисаши склонил голову набок, отразив позу собеседника.       — И во что же ты веришь?       — В выгоду, в расчёт.       — Хм, — мальчик задумчиво потёр подбородок. — В таком случае я предлагаю взаимовыгодную сделку: я продолжу обеспечивать тебя деньгами и конспектами, а ты будешь обеспечивать мне защиту, — он протянул руку. — Ну, что скажешь?       Кудо какое-то время оценивал его, а затем пожал его руку.       — Согласен, тебе нужна защита. Ты просто сумасшедший ублюдок, Ку.       Хисаши нахмурился.       — Меня зовут не Ку, я уже говорил.       — Я знаю, но тебе подходит. Ты выглядишь как мученик, — усмехнулся хулиган, двинувшись к концу переулка. — К тому же твоя фамилия жуткая, смени её, наконец, ради Ками.       Хисаши честно не знал, радоваться ли своему новому прозвищу или искренне оскорбиться. По крайней мере, Кудо не имел в виду ничего плохого. В отличие от отца, который обезличивал его, называя Девятым, Тошитсугу, кажется, таким образом крайне неловко пытался наладить с ним контакт. Кудо не смотрел на него как на монстра, и этого было достаточно. Достаточно, для того чтобы продолжать жить.       Воспоминание вновь резко оборвалось.

***

      Изуку смотрел, как переплетаются ранние воспоминания его отца с воспоминаниями Кудо-сана. История его отца напоминала нескончаемый кошмар из которого не было выхода: отец всесильный тиран, повсеместное безразличие к горю семьи Шигараки и мать, которая сломавшись из единственного источника утешения превратилась в ещё одного мучителя, в чём-то даже худшего, чем первоначальный. Столько боли, неудивительно, что отец не хотел начинать свою историю с этого периода. Изуку и самому временами хотелось этого не видеть, забыть, как страшный сон.       И всё же даже в этом нескончаемом мраке и отчаянии Хисаши Шигараки сумел найти свет в лице Кудо-сана, жизнь которого была едва ли менее тягостной. Они нашли друг друга в кромешной тьме, стали друзьями, а затем и семьёй. Но даже эта связь была разорвана непреклонной судьбой: в какой-то момент Кудо-сан возненавидел отца с такой яростью, что объявил ему войну, продлившуюся целое столетие. Он взглянул на них. Оба казались необычайно меланхоличны, даже яростный Кудо-сан притих. Кажется, показанные воспоминания вскрыли так и не зажившие раны, разбередили чувства, похороненные под столетием ненависти друг к другу. Изуку знал, чувствовал всем своим существом, что как бы отец и Кудо-сан ни проклинали друг друга, как бы ни пытались ранить побольнее в глубине души они оба по-прежнему любили друг друга. Ему хотелось надеяться, что к концу этой истории Кудо-сан и его отец наконец помирятся. Однако, к своему величайшему разочарованию, он ничего не мог сделать для того, чтобы способствовать этому. Они должны сделать шаги к примирению сами, должны хотя бы попытаться простить друг друга. И самих себя тоже.       В случае с Хисаши Мидорией, который всем сердцем был убеждён в собственной чудовищности, даже несмотря на то, что вся его история буквально кричала о том, что он не родился монстром и, по крайней мере по началу не хотел таковым являться, это будет сродни подвигу. Прощать других проще, чем простить себя самого, Изуку хорошо знал эту борьбу. Вероятно, для этого отцу потребуется полностью пересобрать себя заново из тех зазубренных неровных и искажённых осколков, которые из себя представляло его нынешнее амплуа. Изуку в данный момент пытался сделать именно это. Получится ли у него, вопрос всё ещё открытый.       — Твой отец просто чудовище… — выразила свои мысли Нана. — Ни один ребёнок не заслуживает такого детства.       Остаток Всемогущего согласно кивнул. Жаль, что из-за факта отсутствия причуды он не мог говорить, так как остальные. Почему-то Изуку казалось, что его наставнику хочется многое сказать.       — С таким «замечательным» воспитанием результат был закономерен, — констатировал Хикаге, скрестив руки на груди.       — Что этот Зен Шигараки вообще такое? Откуда у него столько различных мета-способностей ещё до начала Эпохи Мета? Он тоже обладает Все за Одного? — Ли-сан переводил растерянный взгляд с отца на Йоши в поисках ответов.       — Мы не знаем. Его происхождение для нас не меньшая загадка, чем для вас, — ответил Йоши.       — Всё, что я знаю наверняка, так это то, что помимо того, что Зен, как и я, способен хранить и использовать бесчисленное количество причуд, он также может сам их создавать. Я подозреваю, что появление людей с причудами это вовсе не результат эволюции, как заверяют официальные СМИ, а непосредственно его рук дело, — продолжил Хисаши.       В ментальном пространстве на какое-то время повисла гробовая тишина. Все, включая Изуку, пытались переварить услышанное. В мире существовало существо (человек, напомнил себе Изуку) способное создавать причуды. Причуда его отца (причуда, которую Хисаши Мидория невольно передал Изуку по наследству) сама по себе была невероятно опасна, насколько же опаснее была причуда Зена Шигараки (его родного деда)? Он инстинктивно вздрогнул при одной мысли об этом.       — Но нам ведь нечего бояться, не так ли? Ты сам сказал матери, что убил его, — возразил Банджо.       Отец бросил на Пятого пристальный взгляд.       — Я думал, что убил его. Я лично лишал его жизни дважды, но каким-то образом эта мразь всегда выживала. Всегда. Должно быть, у него есть какая-то причуда для этого.       — Ты шутишь?! — воскликнул Эн. — Хочешь сказать, что по миру свободно разгуливает бессмертное всемогущее существо, чья злоба не ведает границ?! Как нам бороться с ним?!       — Я работаю над этим, — загадочно ответил Хисаши, отведя взгляд, а затем насмешливо добавил, — мне было бы легче, если бы вы не мешали, путаясь под ногами, словно снующие тут и там паразиты.       Предшественники одновременно кинули на него сердитые взгляды. Изуку же нахмурился, не нравилось ему всё это.       — Что ты задумал, отец? Для чего тебе на самом деле нужна Лига Злодеев и Томура Шигараки?       Отец упрямо молчал. Кадык чуть заметно дрогнул, когда он сглотнул.       — Отвечай! Я имею право знать!       — Я не хочу, чтобы ты в это лез, Изуку, — Хисаши строго посмотрел на него. — Я сам разберусь с Отцом, это не твоя война, ты изначально не должен был быть частью всей этой катастрофы.       Изуку вспылил. Как же ему это всё надоело.       — Если ты не заметил, я уже в эпицентре всего этого! Ты не можешь просто в очередной раз оттолкнуть меня, сославшись на мой возраст! Если ты думаешь, что я просто вежливо отойду в сторонку и буду смотреть, как ты творишь бесчинства, разрушая всё и вся на своём пути в отчаянной попытке уничтожения своего собственного создателя, то ты глубоко заблуждаешься, папа! Я сражусь с тобой, если потребуется, но остановлю твои безумные планы!       Отец сжал, а затем разжал кулаки и, глубоко вздохнув, произнёс:       — Я не буду с тобой драться, Изуку, но будь уверен, покуда я жив, ты ни при каких обстоятельствах не приблизишься к Зену, и уж тем более не будешь сражаться с ним.       Мальчик стиснул зубы. Отец снова относился к нему, как к ребёнку, которому требовалась защита. Этого следовало ожидать, Хисаши всегда отличался чрезмерной опекой и гиперконтролем, особенно с учётом всей этой истории со стиранием памяти, но всё равно было больно. Больно от того, что собственный отец ни капли не верил в него, считая его лишь объектом защиты, а не самостоятельной зрелой личностью, будущим Героем. Неважно, как многого достиг Изуку за этот год, сколько Злодеев сразил, для Хисаши Мидории он всегда будет лишь беспомощным ребёнком, которого нужно защищать. Не более. Мальчик не хотел, правда не хотел, чтобы эти слова вырвались наружу, но попросту не смог сдержать бурлящую обиду:       — И что ты сделаешь? Снова сотрёшь мне память? Силой отберёшь у меня все причуды? А может и вовсе запрёшь меня в хранилище, как запер дядю Йоичи?       Отец отшатнулся, как будто его ударили.       — Изуку…       Изуку отвернулся. Не хотел смотреть в глаза родителя, видеть в них боль.       — Ты хочешь меня защитить, я это понимаю, правда. Но твоя защита едва ли отличима от насилия, которое с тобой творил твой Отец.       Хисаши поник, вероятно, понимая, что сын прав.       — Мне жаль…       На какое-то время вновь возникла давящая тишина. Изуку склонил голову, понимал, что наговорил лишнего, но слов назад брать не стал, да и, честно, не хотел. Хоть он и сказал отцу о том, что не способен ненавидеть его, это вовсе не означало, что мальчик забыл обо всём, что Хисаши натворил, обо всей той лапше, что они с матерью навешали ему на уши за эти годы. Изуку потребуется время, чтобы простить такое, и отец, по-видимому, так ничему и не научившийся за время их разговора, отнюдь не облегчал задачу. Изуку злился, он имел на это полное право, и всё же на душе при виде поникшего отца отчего-то становилось так мерзко, так… больно.       — Хисаши, — прервал молчание дядя Йоичи. — Зен Шигараки… он и мой отец тоже?       — Да, Йоичи, у нас с тобой один отец, — подтвердил Хисаши. — Мне жаль, что ты узнал каким ужасным человеком был тот, кто даровал тебе жизнь.       — Он… — голос дяди на мгновение дрогнул, но затем он взял себя в руки. — Он зачал меня с той же целью, что и тебя? Чтобы сделать из меня оружие?       — Да. Но я помешал этому.       Йоичи помассировал глазницы, очевидно, сдерживая слёзы.       — А мама? Она вообще… хотела меня? Или отец принудил её?       Хисаши скривился. Он явно не хотел ни вспоминать, ни тем более говорить об этом.       — Почему ты молчишь, старший брат? Это правда? Я был нежеланен? Мама… ненавидела меня?..       Хисаши вздрогнул от абсолютно раздавленного, сломленного тона брата. Кудо-сан подошёл к ним и положил руку на плечо дяди Йоичи в жесте поддержки, а затем строго посмотрел на бывшего друга.       — Расскажи ему. Он имеет право знать о событиях, приведших к его рождению и определивших его дальнейшую жизнь.       Между Кудо-саном и отцом, казалось, вновь произошёл бессловесный диалог, после чего Хисаши понурил плечи и, устало вздохнув, махнул рукой. Пространство вновь начало меняться, унося всех присутствующих в далёкое прошлое.

***

      В девять лет жизнь Хисаши Шигараки изменилась раз и навсегда. Его мать почти на седьмом месяце беременности попала в больницу в критическом состоянии. В памяти ярким пятном мелькнуло воспоминание о том, как он вернулся домой из школы. Несмотря на то, что его дом был Адом на Земле на его губах играла едва заметная улыбка. Сегодня был один из тех редких дней, когда Тоши-чан (Хисаши решил, что раз Кудо дал ему кличку, то и он может дать кличку в ответ, и начал называть Кудо Тоши-чаном) пригласил его в свой дом. Тошитсугу, конечно же, не разделял его радости, ему было откровенно стыдно показывать, как он сам её называл, задрипанную халупу, в которой жил. Хисаши совершенно не заботил внешний вид дома друга, он за свои годы повидал (и творил, чего уж греха таить) гораздо более жуткие вещи, нежели грязный дом с кучей пустых бутылок и иногда (часто) пьяных родителей Тошитсугу. Возможность побыть вместе с Тоши-чаном и маленькой Шинзоку того стоила. С тех пор, как Тошитсугу познакомил его со своей сестрой, Хисаши сильно к ней привязался, она была подобна лучику солнца — яркая и живая, а когда Шинзоку улыбалась на душе непременно всегда становилось тепло. Хисаши прекрасно понимал, почему Кудо готов на всё ради сестры. Чего нельзя сказать об его отношении к будущему брату.       Хисаши вздохнул, улыбка сошла с его лица. Он, честно, не знал, как относиться к появлению ещё одного члена в своей семье. Его мать точно рада не была. С того момента, как отец, внезапно, начал уделять ей более пристальное внимание (от которого Хисаши становилось не по себе), она окончательно впала в депрессивное состояние. Целыми днями Юри бродила по дому с отрешённым взглядом, словно зомби, выполняя обязанности по дому на автомате. Зен же напротив был доволен нынешним положением вещей: его жена наконец-то стала тихой и покорной, впрочем, как и сын. Что же будет, когда его брат наконец появится на этот свет? Станет ли он очередным рычагом давления на Хисаши и их мать? Превратится в очередную подопытную крысу в лапах извращённого тирана? Одна мысль об этом казалась невыносимой.       — Мама, я дома, — окликнул он мать наконец переступив через порог. Но в доме стояла гробовая тишина. Ни малейшего звука. Можно было услышать, как на другом конце комнаты падает булавка. Это насторожило Хисаши. — Мама? — сняв обувь, он двинулся вглубь коридора.       Сначала по привычке зашёл на кухню, но там никого не было. Затем проверил гостиную, но там тоже было пусто. Тогда Хисаши с неохотой поднялся на второй этаж и заглянул в материнскую спальню, и вот она: лежит на кровати с закрытыми глазами, руки скрещены на раздутом животе. Хисаши уж было собирался закрыть дверь и дать матери поспать, когда совершенно случайно заметил, как тяжело она дышит.       — Мама? — Хисаши подбежал к ней потряс за плечо.       Никакой реакции, кроме жалобного всхлипа. Затем он случайно заметил упаковку таблеток от головной боли. Пустую, хотя готов был поклясться, что покупал её только вчера по просьбе матери. Его душа моментально ушла в пятки. Нет-нет-нет, только не это! Хисаши начал трясти и звать мать, что было сил, тщетно пытаясь разбудить, надеясь, что всё вовсе не так, как он подумал. Что она не… он сглотнул не в силах даже мысленно закончить фразу. В конце концов поняв, что это бесполезно Хисаши дрожащими руками набрал номер скорой. Когда его спросили, что случилось, он, подавляя всхлипы, ответил, что его беременная мать наглоталась таблеток. Скорая прибыла всего через десять минут, но для него, способного лишь с неописуемым животным страхом вслушиваться в звуки постепенно угасающего дыхания матери и молиться о том, чтобы она выжила, эти минуты показались вечностью.       Прибывшие врачи в скором порядке погрузили его мать на носилки, сирена яростно завыла, и они отправились в путь. Всё это время Хисаши отказывался отпускать мамину руку, но по прибытию в реанимацию, врачи оттащили его прочь, оставив ждать в приёмной прибытия его отца, которому, естественно, уже сообщили о случившемся. Потом прибыла полиция, дабы задать пару вопросов, и Хисаши был вынужден нагло врать о том, что он не имеет ни малейшего понятия о том, что могло толкнуть мать на подобного рода действие. Зен не торопился, прибыл уже после полуночи, чтобы забрать Хисаши и как бы невзначай поинтересоваться состоянием своей жены и второго ребёнка, изображая из себя заботливого мужа.       — Ах, Шигараки-сан, какая трагедия! — сокрушалась заботливая медсестра, что приглядывала за Хисаши во время его пребывания в больничных покоях. — У вашей жены отошли воды, ребёнок родился недоношенным и очень слабым. Потребуется чудо для того, чтобы малыш выжил.       — А моя жена? — спросил Зен, делая вид, что ему не всё равно, хотя Хисаши отчётливо видел сквозь его маску. Отец был зол, если бы мать выжила и вернулась к нему, то он бы непременно заставил её страдать.       — Шигараки-саму удалось спасти на данный момент её состояние стабильно, повезло, что ваш сын вовремя обнаружил её, но в связи с… — медсестра кинула на Хисаши взгляд, а затем понизила голос, — произошедшим она будет отправлена в психиатрическое отделение на неопределённый срок.       Зен стиснул зубы, но затем заставил себя улыбнуться, дабы скрыть свою истинную реакцию на происходящее.       — Понимаю, — он перевёл взгляд на сына. — Идём, сын мой, пора домой, — один взгляд ясно дал понять, что малейший намёк на неподчинение повлечёт за собой ужасные последствия.       Хисаши кивнул, поднялся со скамьи и без слов двинулся к выходу. Они сели в машину и отправились домой. Раздражающая Хисаши улыбка наконец сошла с лица Зена, сменившись едва заметной хмуростью.       — Ты зол? — Хисаши, пожалуй, впервые видел отца столь разъярённым. Зен едва заметно сжал руки на руле, но кроме этого никак не отреагировал.       — От этой женщины вечно одни проблемы, она нарушила мои планы. Снова, — прошипел он сквозь зубы, не отводя взгляда от дороги. — У меня были большие надежды на этого ребёнка, но теперь он бесполезен. Столько труда и всё в помойку.       — Ублюдок! Это всё твоя вина, из-за тебя она сделала это с собой и с моим братом, и всё, что ты можешь, так это злиться на нарушенные планы?! Она твоя жена, а ребёнок, который в данную минуту борется за жизнь в реанимации, мой младший брат, твой сын! Неужели в тебе нет ни капли привязанности к нам?! — Хисаши совершенно не понимал зачем выпалил эту тираду, очевидно же, что у его отца не было никаких чувств. Он был чудовищем, бесчеловечным хладнокровным отбросом, и всё же…       Зен пристально посмотрел на него, пустые белые глазницы впились в него, вызвав инстинктивную дрожь.       — Чувства, привязанности, свобода воли — это слабость, человеческий порок, Девятый. Отказ от них был лучшим решением в моей жизни. Я ни о чём не жалею и ничего не чувствую. Я свободен, — затем на его лице вновь появился кровожадный оскал. — И я обещаю, что непременно освобожу и тебя, мой сын, моё идеальное творение.       По спине Хисаши пробежал холодок.       — Что ты имеешь в виду?       Отец вновь перевёл взгляд на дорогу.       — Твоя мать и этот ребёнок исчерпали свою полезность, в данный момент они лишь обуза. Я избавлюсь от них. Хотя, — Зен усмехнулся, — твой брат скорее всего умрёт сам, так или иначе, на таком сроке выживаемость крайне невысокая. В каком-то смысле его убийство будет актом милосердия с моей стороны.       — Я не позволю! — взор Хисаши заволокла пелена ярости.       Зен рассмеялся.       — Что ты можешь, Девятый? Твоя сила ещё даже не пробудилась, а даже если бы она у тебя уже была, то, покуда ты ограничиваешь себя привязанностями, ты мне не ровня.       — Что ты?..       Отец краем глаза взглянул на сына.       — Скажу прямо, Девятый. Если ты попытаешься помешать мне, то семейство Кудо ждут тяжёлые времена, мягко говоря. Возможно, юная Шинзоку погибнет при трагических обстоятельствах, — Зен обнажил зубы. — Когда твой друг-уголовник поймёт, кто виновен в этом, как думаешь, какова будет его реакция? Он наверняка отвернётся от тебя или вовсе проклянёт тот день, когда встретил сына рода Шигараки.       Хисаши мгновенно побледнел, дыхание сбилось, воздух входил неровными рывками. Он ничего не мог сделать, чтобы спасти свою мать и брата и, кроме того, из-за своего эгоизма и отчаянного желания связи с кем-либо, помимо отца, подверг Тошитсугу и Шинзоку опасности. Если с ними что-то случится, то это будет только его вина. К горлу мгновенно подкатил ком желчи, Хисаши сжался, тщетно пытаясь заглушить панику.       Отец покачал головой, если бы Хисаши не знал лучше, он бы подумал, что Зен смотрел на него с жалостью.       — Бедный Девятый, когда же ты научишься, что таким как мы никто не нужен? — отец похлопал его по плечу. — Ну ничего, ты поймёшь мою правоту, — он нахмурился. — Рано или поздно.       Почему-то эти слова, сказанные явно с намерением утешить, звучали подобно приговору. Дальнейший путь до дома прошёл в гробовой тишине. Хисаши сжался, мечтая лишь об одном: исчезнуть.

***

      Хисаши знал, что сильно рискует, фактически чувствовал, как укоризненный непременно обещающий семейству Кудо страдания взгляд отца буквально прожигал его затылок. В каждом посетителе, в каждом пациенте и в каждом враче он видел очередную пешку Зена. И всё же Хисаши здесь — в частной психиатрической клинике, в которой проходила лечение его мать после попытки суицида более трёх недель назад. Он подкупил врачей для того, чтобы организовать тайную приватную встречу в парке, расположенном в пределах больницы, и в данный момент сидел на скамье в ожидании момента, когда к нему приведут маму.       Хисаши сжал трясущиеся руки в кулаки и, набрав в лёгкие воздуха, положил их на колени. Нервы постепенно сдавали, три недели наедине с отцом ощущались крайне изощрённой пыткой. Зен не бил его, даже голос не повышал, наоборот, все эти недели отец был необычайно ласков с ним: подбирал одежду, состоящую в основном из официальных костюмов, уже по сложившейся с малых лет традиции коротко стриг его пушистые белые вьющиеся волосы, даже готовил бенто пару раз. Однако на фоне продолжающегося «обучения» (наградой за успешное усвоение материала которого и становились эти акты «отцовской любви»), постоянной фоновой угрозе семье Кудо и страха перед новостями о состоянии матери и новорождённого брата такое поведение воспринималось как сладкий яд, очередная изящная в своей жестокости манипуляция психопата. Будучи вынужденным принимать эту «отцовскую любовь», мальчик чувствовал себя отвратительно. Особенно за то, что какой-то искажённой сломленной части его существа это нравилось… Поэтому Хисаши здесь. Ему просто необходимо увидеть маму, удостовериться, что с ней всё в порядке и предупредить о планах отца. Это всё, что он мог сделать на данный момент не привлекая внимания Зена.       Наконец в поле зрения появилась его мать, которую под руки вели двое санитаров. Выглядела она как ожившее привидение: кожа бледная, лицо осунувшееся, глаза потухшие, как у покойницы. Внутренности Хисаши сжались в груди, когда эти пустые обезличенные глаза, в данную минуту чем-то незримо напоминающие глаза отца, впились в него. Санитары подвели мать к сыну, а сами отошли в сторону, предоставив им личное пространство, но оставаясь в зоне видимости. В данный момент мальчик был удовлетворён и этим.       — Мама, — Хисаши повернулся к ней лицом, когда она села на край скамьи, как можно дальше от него. Она не смотрела на сына. Вообще. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль. Мальчик изо всех сил старался не чувствовать обиду. Он сглотнул, продолжив. — Как ты? С тобой здесь хорошо обращаются?       Юри не ответила.       — Я скучаю по тебе. Отец… он сменил тактику и теперь вместо жестокости, действует с помощью заботы, — Хисаши скривился. — Если это вообще можно так назвать. Мне страшно, мама. Страшно находиться в одном пространстве с этим чудовищем, страшно оттого, что Зен хочет сделать меня таким же, как он сам, страшно, что я действительно становлюсь на него похожим… Но особенно страшно мне оттого, что, несмотря на всё сказанное и сделанное отцом, я… не могу только ненавидеть его… — Слёзы брызнули из глаз, мальчик спешно стёр их рукавом пиджака. — Мне жаль, мама, я плохой сын. Если бы я был сильнее, если бы не был сыном своего отца… если бы не был таким же монстром, тогда ты бы не сделала это с собой и моим братом. Если бы… если бы я не нашёл тебя в твоей комнате, если бы не вызвал скорую, то вы оба… — он сглотнул не в силах закончить начатое.       На удивление, его слова оживили мать. Она резко подняла голову и наконец посмотрела на него. Хисаши не смог разобрать промелькнувших в тёмно-зелёных глазах эмоций, да и так ли это важно? Мама вновь смотрела на него, и это главное. Однако сорвавшийся с её пересохших потрескавшихся губ вопрос заставил его поумерить радость.       — Зачем?       — Что «зачем», мама? Я не понимаю.       Юри нахмурилась.       — Зачем ты спас меня, Хисаши? Почему не позволил мне уйти и забрать с собой ещё одно отродье чудовища?       У мальчика перехватило дыхание, грудь сдавило так, будто на неё кто-то положил тяжёлую каменную плиту. Неужели она и вправду считала его брата отродьем чудовища, а его смерть благом? Свою собственную смерть освобождением? Он вскочил со скамьи и воскликнул:       — Не говори так! Я не хочу, чтобы вы с моим братом умерли! — Хисаши выдохнул, тщетно пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и, проведя рукой по коротко стриженным прядям, тихо продолжил. — Послушай, отец хочет избавиться от тебя и моего брата, но я клянусь, что не позволю ему. Я найду способ спасти вас.       Но мама в ответ рассмеялась надрывно, безумно.       — Ты не спаситель, ты ещё один мучитель! Зен говорил мне, что ты такой же как он, но я отказывалась верить. Ками, как же я была слепа! Ты не дал мне умереть и забрать с собой ещё одно чудовище, чтобы продолжать мучать! В тебе нет ничего человеческого, ты монстр!       Хисаши отшатнулся, ледяная дрожь пронзила до самых костей.       — Прекрати… — жалобно всхлипнул он. — Пожалуйста, прекрати, мама. Я люблю тебя!       Юри схватила его за горло и начала душить.       — Ма…ма… — руки инстинктивно вцепились в нападающую в тщетной попытке разжать хватку. Впервые мальчик посмотрел на мать со страхом, как на бешенное животное.       — Твоя любовь — это яд, — прошипела она, и это, вкупе с её взглядом, в котором плескалось лишь безумие и ненависть, ощущалось гораздо больнее, чем физическое удушье.       Мир в глазах мальчика зарябил, стал нечётким, жизнь стремительно покидала его вместе с дыханием. Может, это к лучшему? Мама права, все страдают из-за него — его семья, его друзья, даже незнакомцы. Он проклятье для всех, кто его окружает. Не лучше ли просто позволить матери закончить дело? Хисаши уж было опустил руки, когда хватка на его горле исчезла — это санитары схватили его мать и оттащили её подальше. Ноги подкосились, и мальчик упал на траву жадно глотая воздух. Краем глаза он видел, как к нему уже бегут сотрудники клиники и случайные прохожие, но взгляд его был прикован к материнской фигуре, что кидала в его сторону проклятья. Самым страшным было то, что Хисаши согласился с ней. Такой монстр, как он, тот, кто заставляет собственную мать пытаться убить его, не заслуживает жить.