Шторм 10 баллов

Когда я пришёл с работы в среду пятого декабря, дверь в комнату Джима была закрыта. Плохой знак — жди беды. Не стал стучать, но когда понял, что на ужин выходить он не собирается, написал на пергаменте: «У меня есть Доктор Пэппер, но я тебе его не дам». Рядом нарисовал кривую рожицу, протолкнул послание в щель под дверью и спустился в столовую. Ожидаемо, через пять минут Джим всё-таки спустился. Не из-за газировки, конечно, а из-за скорченной рожицы на листе. Из-за меня. И тут-то я понял, в чём дело. Он кутался в объёмной красной толстовке, руки прятал в карманах, голову опустил в пол, и мягкие волосы зачесал вперёд так, что они шторками опускались до самого кончика носа. Сел за стол. Я повернулся к нему, упираясь локтем правой руки в столешницу, а левой быстро схватил за подбородок и поднял вверх, поворачивая к себе лицом. Пирсинг на брови кровил, фиолетово-красный фингал расплывался вокруг левого глаза, нижняя губа рассечена и ещё один небольшой синяк цвёл на подбородке. Отпустил его и махнул головой. — Руки. Он нехотя вытащил кулаки из карманов и протянул мне. Показал содранные в кровь костяшки, тонкая кожа с которых свисала, как бахрома. Челюсти сжались, кулаки зачесались, и я с рычанием выдавил из себя одно-единственное слово: — Кто? — Просто пацаны в школе. Конечно, никаких имён. Это было в первый раз с тех самых пор, как я забрал его к себе — за три недели он ни с кем не дрался. Джим задумчиво смотрел куда-то в ворот моей футболки. Не знаю, как там Малфой обычно справлялся с этим, но я бывал по ту сторону драк, поэтому начал спрашивать прямо. — Сколько? — Двое. — Ты их или они тебя? — Я их. — Хорошо. Он слегка расправил плечи, а я самую малость расслабился, разжимая кулаки. — За что? Молчал. Тридцать секунд молчал. Минуту молчал. Я не умел, как Драко, просто выжидать до бесконечности, пока «пациент» не сломается, поэтому повторил вопрос, опускаясь на тон тяжелее. — За что? Ещё десять секунд тишины, и он всё-таки ответил, отворачиваясь от меня и сверля злым взглядом дырку в плинтусе. — Сказали, нашёл себе богатого папочку и теперь заглатываю ему по самые гланды. И пусть кинет в меня камень тот родитель, которому бы эти слова не уронили сердце в соседство с печенью и не сорвали крышу с хлопком открывающейся банки. Меня аж затошнило от ярости. — Имена, — прошипел сквозь сжатые зубы, а пацан только вяло усмехнулся. — И что ты с ними сделаешь, в тёмной подворотне подкараулишь? Брось, Гарри, это фигня. — У взрослых свои методы. К чему бить детей, если за них всё сделают родители? — Я. Не. Крыса. Я смотрел на него в упор, а он пялился на меня своими аквамариновыми радужками из-под сдвинутых бровей, злой, как чёрт, да и я сам был не лучше. И мы закипали, глядели друг на друга, как два барана, готовые бодаться. Я сдался первым. Драко прав: этому мальчишке невозможно сопротивляться. — Ты их хоть нормально отделал? — Да-а-а-а, — он протянул это с такой довольной садисткой ухмылкой, что я сам невольно улыбнулся. — Но они сами могут скрысить, конечно. — Пусть попробуют. Я вашу грёбаную школу по кирпичам разберу. Я не шутил, а он знал, что я не шучу. Заставил себя медленно выдохнуть и просто отпустить ситуацию. Джим сильный — он сам разберётся. Думаю, я бы тоже не хотел, чтобы кто-то лез в мои разборки. Он не хотел выглядеть жалко в глазах других людей: как бы больно ему ни было, физически или морально, он не проглатывал, а ебашил в ответ. Не жалел себя и не хотел, чтобы его жалели другие. Достойно уважения — далеко не каждый взрослый на это способен. — Ладно, давай-ка исправим вот это. Я снова взял его за подбородок и призвал палочку. Уж в чём, а в исцеляющих заклинаниях собаку съел. И прямо с упоением, с дьявольски жестоким каким-то наслаждением представил охуевающе-бледные лица тех ублюдков, когда наутро они увидят Джима в школе без единой царапины.

* * *

— Гарри! Я хочу тебе кое-что показать! Джим влетел в мою комнату с разбега, хватаясь рукой за дверной косяк, чтобы не занесло на повороте. В левой руке он держал плеер и смятый лист пергамента, в правом ухе болтался один наушник. На нём была чёрная толстовка с белой надписью «They can all get fucked, just stay true to you» («Пошли их всех на хуй, главное, оставайся верным себе») и портретом Эминема. Я в тот момент валялся на кровати, прокручивая в плеере песню про Апостола Андрея (тоже в одном наушнике, потому что не мог позволить себе полностью отрубиться от звуков дома — вместе с Джимом в нём поселилось и чувство тревоги), и попутно копался в словаре, пытаясь хоть что-то понять в замысловатых конструкциях слов на незнакомом языке. Поглядел на пергамент в его руке, и сердце сжалось. Меня аж передёрнуло, потому что я сразу понял: он хочет показать мне свои записи. Впервые сам, добровольно. Замер на секунду, боясь спугнуть. Вдруг передумает? Я знал, как это для него сокровенно, важно, как он оберегает своё творчество, скаля зубы, и потому ощутил в полной мере интимность момента. Он хотел доверить мне секрет, отдать кусочек души. Я сел, отбросил плеер и словарь и похлопал по кровати. Он плюхнулся животом на покрывало, воодушевлённый. Я почувствовал запах табака. — Курил что ли? — Ага, — просто ответил он, не боясь, что буду судить. Я никогда не читал ему нотаций за сигареты. Я вообще никогда его ни за что не отчитывал. Заметив мой заинтересованный взгляд, Джим немного смутился и опустил голову. Положил лист на кровать и разгладил руками. — В общем, я не уверен, что получилось хорошо, но… это… Я не торопил, давая ему время — столько, сколько потребуется. Он выдохнул и протянул мне пергамент. — Короче, вот. Это для тебя. Для меня? То есть не просто заметки, а специально для меня? Это было… неожиданно. Вдвойне. Этот день стал для меня сакральным, раскрашенным в яркие краски, и ещё очень долго я крутил его в воспоминаниях, как одно из самых тёплых и светлых мгновений с Джимом. А сам подарок бережно хранил в верхнем ящике стола — он до сих пор там лежит. Боже, он до сих пор там лежит… Я взял лист из протянутой руки. Джим сел, скрестив ноги и упираясь в щиколотки ладонями. Нетерпеливо покачивался вперёд-назад. И когда я посмотрел вниз, у меня челюсть отвалилась. На меня смотрел… я. Рисунок был сделан угольным карандашом, весь чёрно-белый, как и все наброски Джима. На мне был длинный чёрный хлопковый халат, накинутый на голый торс. Я стоял вполоборота левым боком и повернул голову, глядя в глаза зрителю по ту сторону листа бумаги, ломая четвёртую стену. Вьющиеся влажные волосы растрёпаны после душа, круглые очки чуть спущены на переносицу. И я на этом рисунке был… неужели я правда так выгляжу в его глазах? Крепкие мышцы под едва распахнутым халатом, красивая шея, очерченные линии мужественного подбородка, припухлые губы, едва нахмуренные брови. И взгляд такой живой, как будто я с интересом разглядывал самого себя. Это был очень красивый портрет. Невозможно красивый. Я себя таким в зеркале не видел, клянусь, но если для Джима я выглядел так, то… не знаю даже, что сказать. Я вновь удивился, какими дышащими были линии, тени и отблески света на его рисунках. Джим таращился на меня, кусая губы и нервно перебирая пальцами нижний край толстовки. Я понял, что молчание затянулось, и захлопнул рот. Посмотрел в его блестящие аквамариновые глаза, на которые едва падала светло-русая чёлка, и был совершенно не в силах выдавить из себя хоть что-нибудь связное. — Это… Помотал головой, понимая, что слова «красиво» будет недостаточно. Ни одного слова на свете не было бы достаточно. Он замер. — Не нравится? Ну, я знаю, что он немного небрежный, я рисовал быстро… — Ты шутишь? Я просто слов не могу подобрать, чтобы сказать, как это потрясающе. Мне кажется, ты сильно приукрасил, правда, но… — Приукрасил? — он фыркнул. — Мне кажется, он и наполовину не передаёт… ну… как ты на самом деле выглядишь. Я сидел и пялился на него в полном ахуе. Ни живой, ни мёртвый, а застреленный с револьвера на этой кровати. Как будто настоящий я остался в этом рисунке, а тело моё на самом деле было лишь эфемерным призраком. — Ты правда меня так видишь? — Ну… да? — он тараторил, сбиваясь. — Точнее, не совсем, потому что, как я сказал, эти линии — они, ну, не передают совсем, конечно, но я постарался хотя бы как-то приблизиться… Короче! — выдохнул, дёрнув головой. — Это ты сегодня утром, когда из душа выходил. И правда. Я снова опустил глаза на портрет, не переставая удивляться. Но понимал, что это не всё. Как всегда, главное блюдо ждёт на обороте. Джим, кажется, не дышал, когда я перевернул пергамент и начал читать. Тонет фрегат. Сколоты льды. Шторм в десять баллов. Уже привык. Держу тебя за руку. Пью до дна. Курю десятую. Дышу едва. Ломается мачта, и парус рвёт, А ты всё толкаешь от скал в обход. Не видишь? Нас с палубы сносит на дно. Мне больно, мне страшно, там так темно. Кто-то тянет наверх. Не дашь утонуть? Да ладно, я сильный, я сам как-нибудь. Но между ночью и ночью того ноября Всё же вытянул, вырвал из волн меня. Весь в пробоинах, мятый, под шум дорог Всё же выучу, выскулю свой урок. Ну так что? Жги весло, открывай гараж. Я простой матрос, я тупой муляж. Я с тобой и на пику, и на таран. Видишь? Шторм утихает. Рули, капитан. Как бы собрать, как бы обозначить, как бы объяснить то, что я тогда почувствовал. Это как когда хочешь одновременно кричать от счастья и рыдать от горя. Раскалённый, но не обжигающий солнечный шар взорвался в центре груди и рвался наружу: из-под лёгких к языку. Это был даже не ком в горле, а волна, которая с безумной силой изливалась из самого сердца и заставляла рёбра сжиматься и трещать, как будто те вот-вот сломаются и вопьются осколками в жизненно важные органы. Я не мог дышать, хотел задохнуться, хотел зажать рот ладонью и прокусить кожу до крови, но в итоге просто сидел в оцепенении и бегал, и бегал, и бегал глазами по строчкам. — Ты можешь ничего не говорить, — прошептал Джим. А я так и не нашёл, что сказать. Меня поразил портрет, но это… Мне безумно хотелось оставить это только между нами, но здравомыслящая часть осознавала ясно: я должен показать это Малфою. Должен. Но не хочу. И я понял, что слова не нужны. Бережно положил лист на покрывало и притянул Джима к себе. Впервые за почти три недели. Мне стоило сделать это раньше. Он сначала окаменел, но я держал его крепко, как будто хотел защитить от всего мира, от бушующей бури на нашем корабле. И медленно, мышца за мышцей, он расслабился, обхватил меня руками и уткнулся носом в плечо. И раз уж я решился быть честным и описывать всё в подробностях, и мне это разрешено в любых формах и выражениях, то вот самое главное: я полюбил Джима. Не как сына, не как младшего брата и даже не как друга. Я полюбил его, как уменьшенную копию себя. Это была та версия мальчика, живущего в чулане под лестницей, которой так и не пришло письмо из волшебной школы, у которой в крови не было магии, у которой не было ни шанса на достойное и счастливое будущее, потому что некому было держать за руку, некому было обнимать и гладить по голове, убеждая, что всё получится, всё наладится. Это была та версия меня, что не могла удержать свою ярость и не просто в тихой ненависти испаряла стекло между противным кузеном и удавом, а дралась, брыкалась, плевалась, отбивалась — одним словом, давала отпор. Не отцу, который бил, и не болезни, которая сводила с ума, а всему миру, который был враждебен, потому что Джим не принадлежал толком ни к одной его части — ни к волшебной, ни к немагической, и его разрывало, неприкаянного. Но он не сдавался, не ныл, не загнал себя в угол, греша на судьбу, а выбрался, сука, из чулана под лестницей, чтобы слепить своими руками и себя самого, и своё будущее. Он просто путался иногда. Оступался, делал ошибки, терялся в море из чувств и противоречивых мнений, потому что некому было направить на верный путь. Не было у этого корабля капитана. Единственное, что отличало нас с Джимом — это его блестящая, покрытая россыпью бриллиантов гениальность. Бог, Вселенная, мать, отец, гены, природа — не знаю, кто или что наградило Джима тем, чем он владел, но это окрылённое, пылающее нечто позволило ему поступить в отличную школу, стать одним из лучших (если не лучшим, но были нюансы в поведении) в классе, раскрываться в творчестве и трогать сердца многих, многих людей. Потому что ко мне в кабинет постоянно спускались из службы опеки, чтобы узнать, как у него дела — не из-за того, что так надо по бумажкам, а искренне, по собственной воле. Потому что Малфой так привязался к мальчишке, что готов был терпеть все его закидоны. Потому что и Гермиона, и Рон, увидев его всего пару раз, были совершенно очарованы и даже спрашивали, когда можно будет заглянуть на ужин снова. И потому что я сам всего за жалкие три недели так полюбил его, что там, сидя на кровати и обнимая эту одинокую и потерянную, но всё-таки лучшую версию себя, едва держался, чтобы впервые за много лет не заплакать. Мы долго так просидели. От него пахло сигаретами и колой. Я гладил его по волосам, и скоро почувствовал, как его срывает, и он начинает мелко дрожать, пытаясь сглотнуть слёзы. Мне хотелось сказать, что он больше никогда не останется один, и никто не поднимет на него руку, а если даже подумает, то я сломаю её в четырёх местах. Но он и без слов всё понял. Когда Малфой рассказал мне, что Орсон бил Джима, я не мог поверить. Прокручивал это в голове и утром, когда просыпался и глядел в потолок, и днём, когда выходил из кабинета и шёл на обед с Роном и Гермионой, и когда курил, и вечером, когда ложился в кровать и закрывал глаза, купаясь в собственных мыслях. Не укладывалось у меня, что друг, с которым я делился тайнами, к которому обращался за советом, мог быть… вот таким. Я всё ещё не мог на него злиться, но и не понимал, тем не менее. Но вот на этих строчках, которые принёс мне переломанный изнутри шестнадцатилетний мальчишка, я и упал лицом в жестокую реальность. Как бы близко мы ни знали людей, всё равно никогда не видим демонов на их плечах.

* * *

В четверг я отпросился с работы пораньше и уже без двадцати пять переступил порог дома. Было тихо: Малфой с Джимом общались наверху — это понял по серому шерстяному пальто, что глядело на меня с вешалки в коридоре. Пока оба были заняты, успел принять душ и переодеться из формы невыразимца в серый вязаный свитер с высоким горлом и заправленные в высокие чёрные берцы джинсы. Поднялся на четвёртый этаж и привалился к стене, поглядывая на наручные часы — осталось две минуты. За закрытой дверью не было слышно ни криков, ни грохота опрокинутых вещей. Успокаивало. Я не подслушивал — просто ждал, пока они закончат. Ровно в пять Малфой вышел из комнаты (уже без очков, он приучился снимать их в нашем доме с порога) и удивлённо вскинул брови. Из-за его плеча выглянул Джим. — Можно тебя на пять минут? Малфой кивнул, а Джим нахмурился, и я поспешил его успокоить улыбкой и кивком головы. — Одевайся, поедем кататься. Пацан просиял и скрылся в комнате. Я махнул Малфою, чтобы спустился за мной. Завёл к себе в комнату и закрыл дверь. Подумал и на всякий случай накинул заглушающее. Заметил в глазах беспокойство, которое он тут же поспешил облачить в слова. — Что случилось? Я не хотел этого делать, до последнего сомневался, но сила тревоги оказалась сильнее — она трепала колокол здравого смысла и умоляла поступить не как друг Джима, а как его опекун. Я подошёл к столу, вытащил оттуда рисунок, несколько секунд постоял, борясь с самим собой, вздохнул и вернулся к Малфою, протягивая лист пергамента. Бензин в глазах растворялся, давая место тёмному серебру, и я уже выучил, что это значит: тоска, чёрная пелена бессилия, тупая боль в висках. Он глядел мой портрет долгую минуту. — Он что-нибудь сказал? — Сказал, что это для меня, подарок. И что он «не передаёт до конца». Малфой не сводил глаз с рисунка. Как-то грустно улыбнулся. — Да, и правда, — тихий вздох сорвался с губ вместе с лёгкой полуулыбкой. Он перевернул лист и прошёлся глазами по строчкам. Нахмурился, бензин в глазах заплескался буйной рекой. Перечитал ещё раз. — На это что сказал? — Ничего. Малфой был… зол? Я видел в потемневших глазах за угольными веками агрессию, попытку подавить вспышку ярости. Откуда она там взялась? Он протянул мне пергамент. Я забрал. — Почему ты показал мне? — Я не хотел, — честно признался, пожимая плечами, — но потом подумал, что надо. Это важно как будто. Сам как думаешь? Он покачал головой. Всё смотрел на лист в моей руке, а потом поднял глаза и зацепил мои. Меня слегка укачало, но я собрался, останавливая вращение комнаты на периферии. — Думаю, тебе удалось до него достучаться. — Это ведь хорошо? — Не знаю. Я нахмурился. — В каком это смысле? Ты грёбаный колдопсихолог или кто? — Я колдопсихолог, а не ясновидящий, Поттер. Джим никому не даёт читать свои работы. И тем более никогда не даёт их людям, которым они адресованы. Он лишних слов на бумагу не тратит. — Включая тебя? — Я исключение из всего. Как и ты теперь. Вот и решай, хорошо это или плохо. И я решил, что хорошо. Это ведь значило, что он доверяет мне, так? Как доверял и стоящему передо мной Малфою, потому что мы оба были для него оплотом стабильности. Я убрал рисунок в ящик стола. Как и сказал, он до сих пор там. Малфой уже развернулся было, чтобы выйти — обхватил дверную ручку, приоткрыл дверь, но я ударил её ладонью, захлопывая. Вытянутая рука у его плеча, в нос бьёт запах бергамота, чёрного перца, кедра и морской соли. Он повернул голову, молча спрашивая, что ещё мне понадобилось. — Ты поедешь с нами. Он недовольно свёл брови, всё ещё стоя ко мне спиной. Но я не собирался отступать, потому что тогда, после первого приступа Джима в гостиной, принял твёрдое решение держать Малфоя как можно ближе, потому что чем его больше, тем легче было мальчишке. И мне. Потому что так я чувствовал спокойствие и уверенность, что смогу справиться с грузом ответственности. — Поттер, я уже задолбался повторять… — Да, знаю: тебе нельзя вовлекаться. Но ты нужен ему, — я схватил его свободной рукой за плечо и развернул к себе, пока прижимал вторую к двери, словно боясь, что сбежит. — Выходит, нужны мы оба. И я заплачу любые деньги за твоё время, но ты поедешь с нами. — Поттер, мне не нужны деньги. Я работаю с Джимом не потому, что мне платит какая-то там служба опеки, это смешные суммы, а потому что… — он вздохнул и помотал головый. — Я просто НЕ МО-ГУ! — А смотреть, как ему хреново, ты можешь? У него никого нет. Я не в счёт, потому что я новый человек, почти незнакомец, даже несмотря на то, что он доверился мне, подарив этот рисунок. Ты знаешь его так, как никто не знает. Он постоянно о тебе говорит. А я понятия не имею порой, что с ним делать, потому что он то ходит тотально молчаливый и погружённый в себя, то взрывается искрами, как фейерверки пятого ноября. И я хочу, чтобы ты засунул свои принципы в задницу, послал этот свой кодекс куда подальше и, наконец, вовлёкся, потому что это касается тебя так же, как касается меня самого. Ты ведь хотел взять его под опеку? Так пожалуйста: считай, так оно и есть. Помоги мне сделать так, чтобы он почувствовал себя нормальным подростком. Я говорил быстро и рвано, слова как-то сами слетали с языка, и с каждым новым я видел, как Малфой сдаётся, как злость в его глазах гаснет, и как он уступает, падая спиной на дверь. Он смотрел на меня как-то странно, с едва приоткрытыми губами, широко распахнутыми глазами и словно сжимался, пока я давил ладонью на деревянную поверхность позади. Когда закончил отчитывать его, как ребёнка, он хлопнул своими чёрными веками, как будто скидывая пелену, и медленно опустил мою руку. — Ты сейчас просишь за Джима или за себя? Как кипятком ошпарило. Он смотрел в душу, вытягивая правду, которую я и сам не успел ещё осознать. Гонял меня по лабиринту, закрученному, как спираль, бил о каменные стены и не давал выйти, пока не признаюсь и себе, и ему. — За себя, — сорвалось с языка. Он моргнул. Отпустил. И я как с цепи сорвался, хватая его за лацкан пиджака. — Какого черта ты вытворяешь? Я тебе не клиент! Ещё раз залезешь мне в голову вот так… Он обезоруженно вскинул руки и слабо улыбнулся, но проигравшим из нас двоих оказался только я. — Прости. Иногда я себя не контролирую, поэтому и ношу очки. Надеть? Я всё не мог отцепиться от его глаз, хотя и знал, что они могут снова забрать. Медленно разжал пальцы, отпуская пиджак. — Нет. Но ты едешь с нами. И в этой игре в гляделки я-таки выиграл. Малфой окончательно сдался и махнул рукой. Я снял заглушающее с комнаты, захватил с собой кожанку, и мы спустились вниз. В гостиной нас уже ждал Джим в своей болотно-зелёной дутой куртке и чёрной шапке бини, из-под которой торчали ровные пряди русых волос. Гонял за щекой чупа-чупс. Как только мы вошли, он резко встал и вытащил вишнёвую конфету изо рта. — Он с нами, — я кивнул на Малфоя, и у пацана глаза стали такими круглыми, что я даже на секунду испугался, не схватил ли его новый приступ. — Ни слова, — Малфой поднял вверх два пальца (я уже привык к этому жесту) и скрылся в коридоре. Я подмигнул Джиму, и он довольно закинул леденец обратно на язык. Втроём вышли из дома. Едва пикнула сигнализация, пацан прыгнул на заднее. — Мы поедем на этом? — фыркнул Малфой, оглядывая тачку, пока спускался с крыльца и попутно поправлял пальто на плечах. Меня заразил азарт и отравила подростковая непосредственность. Я открыл Малфою дверь и махнул рукой в салон, играя в швейцара. Он закатил глаза и с грацией ягуара приземлился на кожаное сиденье. Когда я сел на водительское, Джим угарал, катая во рту леденец, и Малфой повернулся к нему, смерив строгим взглядом, но пацан даже не думал затыкаться. А у меня улыбка нарисовалась до ушей. Повернул ключ, завёл мотор на прогрев и наклонился к Малфою. Не обращая внимания на подозрительный взгляд, перегнулся через пассажирское, потянул на себя ремень и щёлкнул замком. Откинулся обратно и глянул на малого через плечо. — Что у нас сегодня? — РОК! Хороший знак. Улыбка с моего лица не сползала. Это уже стало традицией: по дороге или в школу, или в какую-нибудь кафешку, или в магазин, или если просто хотели покататься по городу вечером, я спрашивал Джима, что мы будем слушать, и он всегда выбирал под настроение. «Что-нибудь русское» значило «хочу смотреть в окно, молчать и курить», «электро» — «давай поболтаем», «рэп восточного» — «меня прёт от энергии», «рок» — «дави на газ и гони на красный». Последние два — мои любимые, а самым ужасным было «мне похер», равнозначное «не говори ни слова, пока не послал». Я нащёлкал на системе «I Don't Care», Fall Out Boy и прибавил громкость. Нажал на педаль и выкрутил руль, увозя нас с Гриммо. — Куда едем? — покосился на меня Малфой, когда я свободной рукой пристегнул свой ремень и достал пачку Мальборо из кармана кожанки. — Джим, куда мы едем? — глянул на пацана через зеркало заднего вида. — В супермаркет! Хочу пачку чипсов размером с этот гелик. Сказано — сделано. Дома проносились за стёклами, слабый дождь срывался с серого неба, но настроение было офигенное. Я зажал зубами сигарету, приоткрыл окно на пару сантиметров и протянул пачку Малфою. — Ты собираешься курить в салоне? — одарил меня недовольно-презрительной гримасой, сморщил нос. — Не душни, ради бога. Он фыркнул, забрал у меня пачку и кинул на приборную панель, демонстративно игнорируя дурную привычку, хотя выпустить пар ему точно не помешало бы. Я пожал плечами и закурил — дым стелился по салону, скорость била в голову, и (я был уверен) мы втроём чувствовали себя пиздец какими счастливыми. Малфой хоть и сопротивлялся, а всё-таки сам был рад провести с нами время. Уж не знаю, чем он обычно занимался, но точно не катался по Лондону, на который уже спускались сумерки, под Fall Out Boy. Я специально выбрал самую долгую дорогу, какую только мог. Когда мы проезжали очередной супермаркет, Малфой отметил, что мы пропустили нужное место уже трижды, а Джим на заднем сидении громко засмеялся и заорал, перебивая громкие барабанные ритмы. — Драко, вся прелесть дороги не в пункте назначения, а в пути. Чистая правда. Краем зрения я заметил, как господин вечно-собранный-и-рассудительный-колдопсихолог расслабился под «Tiffany Blews» и всё-таки вытянул сигарету из пачки на приборной панели. Ему нравилось наше маленькое приключение, и от этого хищная ухмылка на моём лице растягивалась всё шире. Жизнь толкала нас в спины, и мы отпустили вожжи. В тот момент нам всем было по шестнадцать. Я вырулил на парковку Tesco, заглушил двигатель, отстегнул ремень и повернулся к Джиму. — Каких размеров пачку чипсов? — С ЭТОТ ГРËБАНЫЙ ГЕЛИК! Отстегнул ремень Малфоя, сверкая на него глазами, и вышел из тачки. Три хлопка дверей, моросящий дождь, светящиеся стеклянные витрины, спешащие по делам магглы с переполненными пакетами, укрывающиеся от капель под крышами своих разноцветных машин-карамелек. Автоматические двери приветливо раздвинулись, и я довольно наблюдал, как Малфой озирается по сторонам. Взял тележку и проводил взглядом Джима, который побежал между стройных рядов полок с аккуратно выставленными продуктами. В магазине играла какая-то забавная мелодия, хотя мне казалось, что в голове всё ещё орёт послевкусие электрогитары. — Ты первый раз в магазине что ли? — Не фанат мест, где толпятся магглы и воняет холестерином. — Сноб. Я фыркнул и, навалившись локтями на тележку, помчался вперёд. Нагнал Джима со спины, свистнул, и он подпрыгнул, падая в металлическую сетку. Белые кортезы мелькали в воздухе, он заливался звонким хохотом, пока я катил его между рядов, разгоняясь, опираясь на тележку и отрывая ботинки от земли, позволяя законам физики толкать нас дальше. Малфой догнал нас у рядов с чипсами, где Джим, не вставая с места, потянул за край огромную пачку Lays с паприкой. Не размером с гелик, конечно, но самую гигантскую на полке. — Вы психи! — Мы просто умеем отрываться, — я подмигнул ему и выкатил на соседние ряды с хлопьями. Розовые, жёлтые, голубые, фиолетовые и красные квадратные упаковки с нарисованными пчёлами, зайцами, крокодилами и прочей фауной, как кирпичики, уложенные в бесконечную расписную стену, манили сахарной взрывчаткой внутри. Отпустил тележку, и она развернула к нам лицом Джима, который уже взорвал пачку чипсов и закинул горсть в рот. Я подошёл к радужной упаковке с единорогом, стянул с полки, вскрыл с угла, поднял вверх голову и засыпал разноцветные хрустящие колечки в открытый рот. Прожевал, тряхнув головой, и заметил на себе взгляд Малфоя, полный ужаса и отвращения, что нашли выход в кривой линии губ. Глюкоза зашипела в крови, и я двинулся вперёд с хищной ухмылкой. — Не-е-ет, — Малфой покачал головой и попятился назад — догадывался, что я собирался сделать. — ДА! — выкрикнул Джим из тележки, поднимая перепачканный приправой кулак и громко скандируя. — СА-ХАР! СА-ХАР! СА-ХАР! Я заржал и схватил Малфоя, который уже собирался гнать на своих двоих до самой Ирландии, за плечо, и запрокинул пачку с единорогом над его головой. — Даже не думай, Поттер! — Открывай рот! — Ещё чего! Ты ведёшь себя хуже, чем Джим! Я резко схватил его за подбородок и разжал челюсть, высыпая кукурузные колечки в раскрытые губы. Они разноцветным водопадом посыпались и в рот, и на плечи, и на пол. Джим разрывался раскатами хохота со своего места, шелестя упаковкой чипсов, а я, довольный, как кошак, поймавший мышь, наблюдал, как из злого взрослого Малфой на глазах превращается в шального ребёнка. Когда он засмеялся сквозь заполнившие рот сладкие кольца, я отпустил его. — Ну вот, теперь ты отравлен нашим безумием. Я вручил ему упаковку и снова навалился на тележку. Малфой прожевал сахарные колечки и рванул за нами, даже не стряхнув пудру с пальто. — Эй! Вы что вытворяете?! — крикнула на нас какая-то тётка в шапке, напоминающей убитого енота. — Охрана! Охрана! Мы не смогли бы перестать смеяться, даже если бы нас приковали наручниками к клетке. Неслись вперёд по бесконечным рядам, пока не увидели впереди пузатого охранника в чёрной форме. — А ну, стоять! — крикнул мужик, покрываясь красными пятнами на пухлых щеках. — На тележках не кататься! Мы резко свернули влево, и колёса немного занесло на повороте. Я старался вырулить, но сетка была тяжёлой (всё-таки пацану в ней шестнадцать, а не шесть), так что мы врезались в башню из аккуратно сложенных друг на друга банок супа Кэмпбелл. Те покатились по полу, сверкая алыми наклейками, тормозя нас на секунду-другую. Малфой кинул пачку с разноцветными колечками Джиму, ухватился за тележку справа от меня и толкнул, пока мужик сзади, крича нам вслед что-то уже совсем неприличное и грозясь вызвать копов, пытался догнать. Мы снова повернули влево, быстро перебирая ногами между рядов с газировкой. — Гарри, кола! Мы толкнули тележку к полке с бутылками, и я кинул Джиму две двухлитровых с красной этикеткой. — Стоять! — не унимался за спинами охранник. — Подонки, я уже копов вызвал! Мы с Драко переглянулись, и, клянусь, я увидел в его бездонных глазах озорные огоньки. Он слегка толкнул меня плечом, и мы рванули к кассам. Джим открутил крышку на бутылке и приставил горлышко к губам, но тележка вильнула, и газировка, шипя и пенясь, полилась ему на футболку. Он издал какой-то воодушевляющий клич, и нам окончательно сорвало крышу. И я был как белый парус: чистый и свежий. Меня раздувало ветром, и я летел вперёд под сверкающими лучами солнца и над искрами волн, и разгонялся по морю, а потом взмывал вверх, к облакам, и чайки на меня орали, а я смеялся, беззаботный и пьяный от эйфории, обдолбанный кайфом кипящей жизни. — Разойди-и-ись! — заорал Джим, когда мы были уже в паре метров от кассы, и люди в ужасе рассыпались в стороны, словно кегли. Проскочили мимо и вылетели в распахнувшиеся двери, едва не сбив какую-то дамочку в кислотно-зелёном пуховике. Неслись по парковке, пока колёсики тарахтели по асфальту, а охранник всё пытался поспеть за нами, даже на улице не отвязался. У тачки я на секунду доверил управление Драко, вытаскивая ключи и отключая кнопкой сигнализацию. Потом опять ухватился за ручку. — Джим, в машину! Малой обхватил шуршащую добычу в кольцо рук и напряг ноги. Мы приподняли тележку, и он спрыгнул на землю. Я открыл заднюю дверь, заталкивая пацана вместе с уловом в салон, обогнул машину, прыгнул на водительское и резко вставил ключ в замок зажигания. Повернул, вжал педаль газа в пол и, оставляя охранника купаться в клубах дыма от выхлопа и жжёных шин, вылетел с парковки на ровную дорогу. Когда угроза была позади, глянул в зеркало заднего вида: Джим улёгся на спину вдоль сидений, упирался кроссовками в стекло, весь усыпанный чипсами и разноцветными колечками, и заливался хохотом. Драко был не лучше — смеялся в голос, откинувшись затылком на подголовник. Я клацнул парой кнопок на проигрывателе, и мы понеслись по уже укрытому ночью Лондону под «Hurricane», Panic! At The Disco. Лучший день на земле. Без понятия, как мы доехали до дома — могу только вспомнить, как все втроём в голос орали припев «Let's Kill Tonight». После этого пришлось по салону четыре раза пройтись очищающими заклинаниями, чтобы убрать горы из сахарной пудры, разноцветных кукурузных колечек и раскрошившихся чипсов, но оно того стоило. В коридор мы завалились, толкаясь и заливаясь смехом, как последние придурки. Джим развалился на кресле прямо в куртке и всё ещё мокрой футболке, стянул с головы шапку бини, бросил на стол и удобно устроился со своей гигантской холестериновой пачкой. — Виски? — предложил я. — Давай, — ответил Драко, снимая пальто. Он светился, как рождественская гирлянда, а в бензиновых глазах плескался блестящий детский восторг, и мне крышу рвало и от адреналина, и от счастья, и от того, какими мы были в тот вечер дураками. Я призвал с кухни бутылку Огдена и отлевитировал три стеклянных стакана на журнальный стол. Зажёг камин быстрым движением палочки. — Эй, давай уже не с горла, — потрепал Джима по волосам, когда он заливал в себя колу из бутылки, скинул кожанку на спинку поверх серого пальто и упал на диван слева от Драко. — И как часто вы такой хернёй занимаетесь? — Признайся, что тебе понравилось, — с полным ртом чипсов бросил Джим. Он не признался, конечно, но мы оба знали наверняка: ему понравилось. И я был так счастлив, что всё-таки настоял на этой безумной вылазке! Потому что и улыбка Джима, и разгорячённое лицо Драко, и моё всё ещё колотящееся сердце точно того стоили, на все двести процентов. Мы ели чипсы, запивали их виски с колой (я не стал наливать Джиму, но тому было пофиг), вспоминали забавных персонажей из супермаркета (у Драко потрясающе получилось изобразить тётку, которая звала охрану) и болтали о всякой фигне. Когда нас стало попускать, а пламя камина разморило, я почувствовал голову на своём плече и свежий запах моря от платиновых волос. — Все было хорошо; все были добрые и его любили, — потянулся в кресле Джим. — Это откуда? — Ты до сих пор не прочитал Повелителя мух? — удивился малой. — Поттер, прочитай. Он не отстанет, — сонно протянул Драко с моего плеча. — Ладно, и правда надо, а то вы в курсе, а я нет. Чувствую себя лишним на этой вечеринке. Джим, у тебя же есть эта книга? — Конечно! Погоди. Он поставил на стол стакан с колой, расплескав немного на деревянную поверхность, и рванул наверх. Драко медленно выдохнул. — Спасибо. Это и правда было весело. Я безвольно упал правой щекой на светлые волосы. Мягкие, пропитанные приятным аромата бергамота и бушующего солёного океана. Стало тепло, и дело было не в камине. Под рёбрами приятно щекотало, меня всего размазывало по дивану, как жвачку. — Повторим как-нибудь? — Давай только в другом супермаркете — думаю, тот тип нас на всю жизнь запомнил, — он тихо засмеялся, удобнее устраиваясь на моём плече, и щекотка под рёбрами усилилась, отдаваясь мурашками на затылке. Добавил шёпотом. — Можно я никогда не буду вставать с этого дивана? Я едва мазнул щекой по его волосам — это было ответом. Вот так, наверное, и зарождается чувство: когда вы просто сидите на диване, едва касаясь друг друга, а в ушах течёт река, и сердце обрастает лепестками. Когда послышался топот найков по лестнице, Драко выскользнул из-под моей щеки, поднял голову и сел ровнее, а приятное ощущение в груди медленно растворилось. Я обернулся на Джима — тот навеселе зарулил в гостиную и кинул мне на колени книгу. Чёрт, очень красивую, но дико древнюю книгу. Мягкая суперобложка бледно-жёлтого цвета с тонким рисунком бредущих детей по джунглям, а под ней — голая алая ткань на твёрдом картоне и прошитый переплет. Края бумаги немного потрёпанные, а из среза торчали десятки серых и красных стикеров. Я открыл первую страницу. First published in mcmliv by Faber and Faber Limited 24 Russell Square London W.C.I. Printed in Great Britain 1954-й год. Так это оригинал! Первое издание, надо же. Полистал: множество подчеркиваний и заметок на полях. Это была не просто книга — это дневник. Когда ты не просто читаешь, а общаешься с произведением, отвечаешь на его вопросы и задаёшь свои, открываешь в тексте иную суть вещей и новые стороны себя. Джим уселся на подлокотник по левую руку от меня и навалился всем телом на изголовье дивана, а Драко чуть отодвинулся. Пацан кивнул на заметки. — Надеюсь, это тебе не помешает читать. — Думаю, даже поможет. Откуда она у тебя? — Драко подарил на Рождество. Тот молча отвел взгляд. Ну да, конечно, кто же ещё. Представляю, как тяжело было найти такую реликвию, и как светился от счастья Джим, когда разорвал обёрточную бумагу. — Давай погадаем! — хлопнул по дивану пацан. — Первая фраза, которую тебе говорит книга — самая важная. И это должна быть не первая страница. На этом предложении Драко тихо засмеялся, скинул туфли и улёгся на соседний подлокотник, вытягиваясь на диване, как кот, и толкая меня пятками в бедро. Я облизал его взглядом, и горячие волны прокатились от сердца к кончикам пальцев. Что со мной такое, блять? Колошматит, как подростка — и глаза, и мозг теряю. — Давай, Поттер, это тебе не уроки прорицания в Хогвартсе, тут всё серьёзно, — улыбался Драко, закидывая руки за голову. — Своего рода традиция. — Да, наша традиция, — подчеркнул Джим. Пришлось приложить колоссальное усилие, чтобы оторвать от Драко полупьяный (это от виски) взгляд, выдохнуть и улыбнуться малому. — И что надо делать? — Открываешь книгу на случайной странице, а я называю строчку. И ты читаешь. Всё просто. Что ж, допустим. Я погладил стикеры большим пальцем и решил выбрать один из них. Читерство, знаю. А кто меня осудит? Открыл на якобы случайной странице. — Двести десятая. — Это «Замок» примерно? — спросил Драко. — Ага. Окей. Давай… — Джим отбивал рукой рваный ритм на спинке дивана. — Восемнадцатая строка сверху. Но ты читаешь не одну строку, а законченное предложение или абзац. Ох, блять. Пришлось считать. Мне достался весьма приличный отрывок. — «Если хочете, можете копья брать, а я не буду! Что за радость? Меня всё равно как собаку придётся вести. Ладно, посмейтесь. Очень смешно. То-то тут всё время смеются. А что выходит? Что взрослые скажут? Саймона — убили. А того малыша, с отметиной… Видел его кто? Хоть раз с тех пор, когда…» — Бэнг! — Джим «выстрелил» в воздух из сложенных пальцев левой руки, как из пистолета. — Неплохо, Гарри! — Кажется, ты понравился Голдингу, — улыбнулся Драко и снова слабо пихнул меня стопой в бедро. Я зашипел на него, а этот демон только шире расплылся в оскале и сверкнул своими бензиновыми глазами. И мне ведь не показалось. — Думаешь? Я ничерта не понял, — вернул фокус на мальчишку. — О-о-о, ты поймёшь, — похлопал меня по плечу Джим. Я прочитал его заметку на полях возле этого абзаца: «Взрослые ничего не скажут, потому что на этом острове тебя и похоронят». Понятнее не стало — стало почему-то жутко. Мы просидели у камина ещё целый час, болтая — внезапно — о Хогвартсе, потому что пацану стало безумно интересно, как мы проводили школьные годы. Когда диалог начал размазываться и замедляться, Малфой встал и потрепал Джима по волосам. — И куда это ты собрался? — недовольно запротестовал малой, хотя его уже разморило от тепла камина и от тонны вредной еды — периодически зевал и прикрывал глаза. — Ты же не думал, что я останусь здесь жить? — Было бы неплохо. — Спокойной ночи, Джек, — я нахмурился, когда он намеренно назвал Джима именем героя книги. — Ага. Драко помотал ровной ладонью перед шеей, показывая, что провожать его не надо. Пришлось равнодушно пожать плечами и развалиться на диване, хотя у самого на душе кошки скребли.

* * *

Той же ночью я проснулся от крика. Полуочнувшимся, ещё немного пьяным от выпитого виски сознанием, секунду загружал окружающий мир, пока не дошло, что происходит. Схватил с тумбы очки и, криво надевая их по дороге, в темноте на ощупь помчался на два этажа выше. Ураганом ворвался в комнату Джима и в тусклом свете луны и уличных фонарей из наполовину зашторенного окна увидел, как его выламывает на простыни. Одеяло скинуто на пол, руки прижаты к груди, глаза зажмурены, а из горла вырывается то отчаянный крик, то задушенные всхлипы. Я дёрнул на себя ящик тумбочки с такой силой, что едва не вырвал из пазов. Достал пузырёк с зельем, трясущимися пальцами отвинтил крышку и попытался приподнять парня над кроватью за лопатки. Он мотал головой, как будто даже моё аккуратное прикосновение отзывалось вспышками агонии. — Давай, приятель, давай просто выпьем лекарство. Тебя отпустит сразу, как ничего и не было, ну? Попытка приложить пузырёк к губам обернулась резким ударом затылка о подушку и сцепленными в диком скрежете зубами. Блять. Что там Малфой говорил? Надо отвлекать? Ну, стихов я не знал, но попытался, как мог. — Помнишь, как мы сегодня гоняли на тачке? И песни орали. А в супермаркете, помнишь? Как тот охранник за нами бежал, а я тебя в тележке катил, и мы рвали когти, чтобы нас не сцапали. Помнишь? Я снова попытался подхватить его под лопатки — удалось, хотя он всё ещё шипел от боли. Приподнял в диагональное положение и приставил горлышко к губам. — Помнишь, как мы заставили Драко съесть те кукурузные колечки? У него всё пальто в сахарной пудре было. Мы были самыми счастливыми придурками на планете, правда? Хочешь, я куплю тебе ещё десятки пачек чипсов? Я забью ими весь багажник. Хочешь, завтра поедем кататься? Хочешь, Гермиона с Роном придут на ужин, а потом мы будем играть в настолку. Хочешь, заставим Драко научить нас паре русских фраз? Он не отвертится, вот увидишь. Что-то в моих словах подействовало, и он перестал стучать зубами, позволяя залить лекарство в горло. Проглотил. Я медленно уложил его обратно на подушку, стараясь не прикасаться. — Вот так, всё хорошо. Сейчас станет легче. Ты молодец, ты классно держишься. Он затихал. Перестал кричать, но всё ещё жмурился и смаргивал слёзы. — Всё хорошо. Видишь, становится лучше. Я с тобой. Я осторожно коснулся его лба, откинул влажные волосы. Кипяток. Джима всё ещё потряхивало. Я гладил его по голове — аккуратно, почти невесомо. — Уже легче, правда? Думаю, ты заслужил целый гелик чипсов, да? Подожди пару секунд. Дыши глубоко. Я здесь, я рядом, я сейчас вернусь, хорошо? Быстро вышел из комнаты, щёлкнул выключателем в ванной, сдёрнул с крючка белое полотенце и намочил под холодной водой. Поспешил обратно в комнату, по пути складывая ткань. Сел на кровать, положил мокрое полотенце на горячий лоб. — Всё, я здесь. Всего пара секунд, да? Меня всего трясло. Я почему-то задумался, делал ли так Орсон. Как он вёл себя во время приступов? Точно не стихи читал, конечно, но ведь и не оставлял же его, правда? Я очень хотел в это верить, но ответа никогда не узнаю. Джим перестал дрожать, дыхание выровнялось, и я вместе с ним успокаивался. Всё гладил его по волосам и думал: хорошо бы Малфой был здесь. У него, наверное, лучше получилось бы успокоить. Быстрее, правильнее, с помощью магии, не знаю. Я накрыл Джима одеялом. — Спасибо, — тихо выдохнул, голос ещё дрожал. Мне не нужна была никакая благодарность — просто хотелось, чтобы ему стало лучше. Желательно, навсегда. Больше всего ужасало, что приступы случались с разной, как будто бы совершенно рандомной периодичностью, и вот эта неизвестность, когда накроет в следующий раз, пугала до чёртиков. Джим зарылся в подушку, и я убрал мокрое полотенце, чтобы то не мочило наволочку. Потрогал лоб: уже лучше, значительно лучше. Подождал, пока дыхание окончательно успокоится. Закрыл ящик тумбы, окидывая взглядом содержимое: десяток пузырьков с зельями, блистеры с таблетками — белыми, синими, ярко-розовыми. Неудивительно, что Джим пробовал что потяжелее, вся эта дрянь наверняка вызывает привыкание и, может, эффект слабеет со временем. Что если дурь помогала ему пережить приступы? Меня неприятно пробило мурашками. Лучше об этом не думать. Малфой говорил, что сейчас он чист, и так и останется. Так и останется. Правда же? Показалось, что Джим проваливался обратно в сон, так что я уже собрался было уходить, как он окликнул меня: — Гарри. Я повернулся — думал, ему опять стало больно. Сделал шаг к кровати. — Можешь посидеть со мной? Ещё немного. Эта тихая просьба — апогей доверия, конечная точка сближения перед тем, как метеор врежется в беззащитную планету. Блин, да я бы за этого пацана даже Орсона на фарш пустил, если бы тот жив был. — Конечно, — я снова опустился на край кровати и положил руку на плечо, укрытое одеялом. — Хоть до самого утра. Тебе больше не больно? Он вяло мотнул головой. Какое-то время молчал, а потом тихо протянул: — Иногда мне больно в школе. Это самое фиговое. Потому что руки немеют, и я не могу нормально… ну… Я погладил его по плечу, показывая, что понимаю, и продолжать необязательно. — Учителя же в курсе? Они помогают? — Да, если всё совсем хуёво становится. Но это редко. Как сейчас было — редко. — Хорошо, — я говорил тихо и медленно, как будто боялся, что громкие слова разрушат хрупкое спокойствие. — Мне не нравится. Не нравится, когда меня жалеют. — Я знаю, дружище. Но иногда очень важно принять свою слабость, чтобы стать сильнее. — Ты говоришь, как Драко. — Ну, Драко явно умнее нас обоих вместе взятых. Он усмехнулся и глубже зарылся в одеяло. Я сидел так ещё целый час, крутя в руках мокрое полотенце, даже когда он давно уже уснул.