Шторм 10 баллов

И если со смерти Орсона Кэрролла началась эта история, то с той ночи на кухне она столкнула нас с обрыва. В конце концов, Джим был не виноват в том, что влюбился. И Драко был не виноват в том, что дал ему надежду. Но был ли я виноват в том, что под Новый год принял решение, от которого нас всех и разорвало в этом доме двенадцать на Гриммо? Судите сами. Я не собирался отчитывать или попрекать пацана за чувства, как и не собирался в принципе поднимать эту тему. Пока что. Пока он не пересекал грань. Он доверял мне, и я хотел, чтобы так оно и оставалось. Я не рассказал, что нашёл портрет Драко и стихи в его комнате. Не рассказал, что Драко вылил на меня их историю в красках. Старался вообще не думать о том, что происходило между ними в этот год, хотя картинки сами лезли в голову. И больше всего меня вертело даже не от того, что между ними случилось, а от того, что есть между ними сейчас. Джим ведь к нему пошёл. Он сбежал от меня, чтобы хвататься за Драко руками, чтобы кусать его (этот след на надплечье всё ещё стоял перед глазами), чтобы умолять о новом поцелуе. Я понимал его, потому что, наверное, поступил бы так же. Так же ползал бы на коленях, так же цеплялся бы за руки, так же умолял бы о чём-то ответном. А ведь никогда так прежде не делал, ни с одним человеком. Но всё-таки я не мог ему этого простить. Знаю, что глупо. Знаю, что он подросток, что просто запутался, что это гормоны, наркотики и больная психика, что меня тогда в их жизни вообще не было… Но теперь… Что ж, вот, что было «теперь». На следующее утро легче не стало. Плохой знак. Я провалился глубоко под землю. Ураган имени Драко Малфоя меня забрал. Я просто хотел вечно стоять на этой кухне и дышать его запахом, прикасаться к нему, прижимать к себе. Я хотел его поцеловать. И когда я проснулся, первым полотном в мыслях были его глаза. Его губы. Его пальцы, что чертили на моей ладони линии. У нас появился общий секрет, и этот секрет я готов был унести с собой в могилу. Голова раскалывалась так, будто я сам вчера долбил лёд. Хорошо, что суббота — встать пораньше, чтобы везти Джима в школу, я бы не смог, да и не повёз бы, даже будь на календаре понедельник. Просыпался несколько раз, в итоге провалялся до полудня. Кое-как пересилив себя, встал под холодный душ, чтобы очнуться. Помогло. Вытащил себя из-под струй воды. Надел мягкие спортивные брюки, накинул халат. Тренировка сегодня была на хер послана. Поднялся на четвёртый этаж. Распахнул шторы, впуская свет (сегодня солнечно) и открыл окно, давая свежему воздуху гулять по заполненной горько-кислым перегаром комнате. Джим застонал на кровати, зарываясь в одеяло. — Блять, Гарри, иди в жопу. — И тебе доброе утро. Я подошёл к кровати и резко сдёрнул одеяло. — Да ты спятил что ли! — Джим подскочил, сверля меня злыми глазами, и ухватился за край. Потянул на себя, но я не отпускал. Не знаю даже, в ком агрессии было больше: в нём или во мне. — Подъём, солдат, страна зовёт, — я пнул ножку кровати. Не знаю, чего так бесился, стоило быть поделикатнее, но бешенство меня сжирало, рявкало из конуры, и я не мог его контролировать. — Разговор есть к тебе. — Ой, нет, не нуди, пожалуйста, голова раскалывается, — он упал обратно на подушку, потом вытащил её из-под головы и накрыл лицо. — Конечно, раскалывается, — я кинул одеяло на пол и подушку тоже забрал с боем. — Вставай, сказал. Через десять минут на кухне если не появишься, я поднимусь сюда уже по-настоящему злым, а видеть меня таким ты не хочешь. Он застонал, но я знал, что встанет. Спустился вниз, сделал нам кофе и тосты. Вообще не хотел есть, но надо, потому что внутренности сжимались, а меня всего трусило, да и Джиму куда хуже, чем мне. Когда он появился на пороге кухни, я в этом лично убедился. Волосы мокрые после душа, из одежды только мягкие серые джоггеры. Уселся на стул, сверлил меня взглядом. Я бросил на стол тарелку с тостами, упаковку с ветчиной, банки с арахисовой пастой и джемом, поставил две чашки кофе. Сел напротив. Сделал глоток горячего американо. Он не ел. Глядел на меня волком. И куда же мы катимся? — Ну, и чего? Будешь меня отчитывать или нет? Давай уже покончим с этой хернёй. Я видел, как он дрожит. Не от холода и не от страха — от отходняка. Кожа бледная, под глазами синие круги. Надо будет после завтрака залить в него ещё пару зелий. Молча смотрел. Ничего не говорил. В общем, использовал стратегию Драко Малфоя. И она-таки сработала. — Чего ты пялишь на меня? Чего тебе надо? — Ничего, Джим. Мне ничего не надо, — я сделал ещё глоток кофе. — А тебе? Тебе чего надо? Белого? Синего? Таблеток? Давай, заказывай. Он хлопал на меня глазами, будто впервые видел. Откинулся на стуле. — Он тебе рассказал. — А чего тут рассказывать? Я сам всё прекрасно видел. — Да я просто пьяный был! — Да что ты? — я прищурился. — И это тебя похмелье так херачит сейчас? Он поморщился. — Всё равно я знаю, что Драко растрепал тебе. Что ещё он тебе растрепал? — А есть что-то ещё? Что я должен знать, Джим? — я положил локти на стол. Готов поспорить, на лице у меня играла та ещё смесь из вызова, презрения и агрессии. Он обнял себя руками, как будто хотел спрятаться. Нервно тёр правой ладонью левое предплечье. Ещё вчера в ванной я впервые увидел его шрамы на запястьях, но сейчас, при свете и с ясным сознанием, мог разглядеть куда лучше. Теперь понятно, почему он постоянно носил толстовку или кутался в куртке даже дома. Розовые, белёсые, продольные, поперечные линии, тонкие, толстые, короткие, длинные… Боже, десятки этих линий. А ещё — круглые шрамы на плечах и ключицах, следы от ожогов. Как будто об него тушили сигареты. Или он сам тушил. Правда, которую мне рассказал Драко, резонировала в голове. Он заметил, куда я смотрю. Вскинул подбородок, поджал губы. Бросил локти на стол, показывая запястья. — Сюда смотришь? Вся злость растворилась, как горькая таблетка на языке. Я сглотнул. — И че? — фыркнул Джим, дёргая головой и откидывая назад мокрую чёлку. — Страшно? Страшно. Очень. Он понял, что ответа от меня не дождётся, и скрестил руки на груди, пряча полосы. Мы сверлили друг друга глазами, пока я не вздохнул и не заговорил первым. Нет, я не проиграл эту битву — мы оба хотели поговорить. — Я просто надеюсь, что этого не повторится. И сделаю всё, чтобы не повторилось. Он перестал щуриться на меня и немного расслабился. — Сейчас у меня нет причин это повторять. — И не будет. Я всегда буду рядом. Он отвернулся и впился глазами в плинтус. — Не всегда, — пробубнил тихо, но я услышал. Понятно: он думал, как только ему стукнет семнадцать, я выпну его вольной птицей с порога в улицу. Но нет. Мы в ответе за тех, кого приручили, кого пригрели на коленях. Уже тогда я знал, что никогда не смогу его оставить и прощу всё, что бы он ни натворил, даже если это будет убийственно для меня самого. — Всегда, Джим. Ну, пока дышу, по крайней мере. Это твой дом. И это была чистая правда. Он посмотрел на меня, и я был самым счастливым человеком, когда увидел слабые отголоски благодарности в аквамариновых глазах. — Но есть условие. Я забочусь о тебе, и ты должен заботиться о себе. Ты ведь понимаешь, что и меня подставляешь такими закидонами? — я кивнул то ли на шрамы за скрещенными руками, то ли на бледные сухие губы. Он облизнулся, шмыгнул носом и потёр его кулаком. — Понимаю. Мне просто… тяжело. У меня отец умер. — Я знаю. Но есть ведь и другие варианты, верно? Терапия. Лекарства. В конце концов, напрямую сказать: «Гарри, мне хуёво». — Гарри, мне хуёво. Я улыбнулся уголком губ. Прогресс. Встал, подошёл к нему, сел на корточки, со скрежетом ножек о пол развернул стул, чтобы смотреть в лицо. — Что тебе помогает? Кроме всей этой дряни. Он пожал острыми плечами. — Творчество. Книги. Учёба. Сеансы с Драко. Поездки с тобой на гелике. Всё стало только тяжелее. Если раньше я воспринимал любое упоминание Драко в его речи как признак привязанности и поддержки, как символ, что Малфой смог достучаться до мальчишки и стать ему заменой отца, то теперь… Теперь меня каждый раз трусило. — Отлично. Значит, вечером у нас тур по Лондону. Посмотрите в левое окно, посмотрите в правое окно. Норм? — Норм. А где мой рюкзак? Там учебники и тетради — у меня тест по химии в понедельник. Думаю… ну, отвлекусь так. Я задумался, вспоминая события вчерашнего вечера. Ну да, конечно. — Он у Драко остался. Я привезу. Побудешь без меня пару часов? — Что, и без охраны? — он усмехнулся. Чертёнок. — Без охраны. Но я уже наложил заклинания на все окна и то же самое сделаю с дверью. Прости, приятель, но ты из этого дома больше без поводка не выйдешь. Только со мной или с Сашей. У него глаза округлились, брови поползли вверх, а вместо обаятельной улыбки губы исказились в озлобленном оскале. — С хера ли? — С хера ли? — отзеркалил, давя смех. — Тебе реально надо причину озвучить? Ты вроде умный — вот и думай. — Я тебе не щеночек! Мне уже шестнадцать, и ты… — И я, — давил на него голосом, сжимая колени в пальцах, — твой официальный опекун. И я не допущу ни одной дороги, ни одной таблетки и ни одной иглы в вене, ясно? Ты или чистый, или привязанный к батарее. Его перетрусило. Кажется, я переборщил, но всем иногда нужна звонкая пощёчина, чтобы вернуться в реальность. И Джим-таки вернулся. Он молчал, но я понял: подействовало. Встал, кивнул на стол. — Поешь. Я вернусь через пару часов. — Можно с тобой? — Нет. Не стоит ему пока встречаться с Драко. Я даже думал отменить ближайшие сеансы, включая сегодняшний, но малому пока об этом не сказал. Я переоделся, попросил Кикимера приглядывать за пацаном краем глаза и аппарировал к многоэтажке, у которой вчера оставил тачку. Проверил, что с гелика не сняли диски за ночь, зашел во второй подъезд, поднялся на лифте к квартире на тринадцатом этаже, снова вспоминая рисунок Джима. Серебристые цифры 165 смотрели на меня, как бы спрашивая, осмелюсь ли постучать. Постучал. Сначала давила тишина, а потом послышались шорохи за дверью. — Кто там? — Эм… это я. Послышался вздох облегчения. Интересно, а кто ещё мог быть? Не думал же он, что я Джима отпущу. Драко открыл дверь и впустил в коридор. Скрестил руки на груди и молча ждал, что скажу. — Я за машиной приехал. Он огляделся по сторонам. — Что-то не вижу её у себя в квартире. Я улыбнулся. И почему раньше его сарказм бесил? Наверное, я просто завидовал, потому что так потрясающе язвить получалось только у него. — Джим попросил забрать рюкзак. Да и я… хотел тебя увидеть. Да, вот так прямо. Зато честно. Я всегда с партнёрами был честен, да и в принципе с большинством людей. Он удивлённо вскинул брови. Оглядел меня с головы до ног, как мёдом помазал. Такой простой: мягкие потертые джинсы, белая футболка с темно-синей незастегнутой рубашкой поверх, волосы в легком беспорядке. Красивый. Какой же, сука, красивый. После недолгого молчания пожал плечами и пошёл в кухню. Я следовал за ним как тень. Сегодня здесь было светло — небо хоть и затянуто облаками, но дневной свет свободно гулял по стенам. Драко набрал воды в чайник и поставил на плиту. Открыл шкаф, достал две чёрные кружки и пачку эрл грея. Я подошёл поближе, скользнул взглядом по затылку к шее. И понял, что вчерашняя ночь окончательно сорвала все тормоза. Не отпущу. Вцеплюсь зубами и пальцами, заберу, даже если будет брыкаться, но никогда не отступлю. И всего во мне было слишком: слишком много чувств, слишком много вибрации под рёбрами, слишком много слов, которые так хотели сорваться с языка. Я знал, что ему нужно время, и я дам выдохнуть, хотя сам дышать уже не мог. Я пропадал в нём ещё когда сам был подростком, а теперь провалился окончательно. И я готов был лететь в эту пропасть, чтобы с хлопком разбиться о дно. — Что-нибудь хочешь? — Тебя. Кружка выскользнула из его пальцев, и я поймал её на лету. Поставил на столешницу. Он резко развернулся. Злой. Брови нахмурены, губы сжаты. На самом деле, не то имел в виду. По крайней мере, не сейчас. Мне хотелось смотреть на него, говорить с ним, дышать им… трахнуть — это так, приятное дополнение, но позже, не сегодня, не завтра. То, что горело и грело в грудной клетке, хранило под собой куда большее, чем плотское желание. Хотя… ещё минуту так на меня посмотрит, и отвечать за себя станет очень сложно. — Поттер… — прошипел угрожающе, а меня вместо страха мурашками облизало. — Уже Поттер? Вчера вроде Гарри был, — я положил руку на столешницу за его спиной. Заглянул в глаза, и внутренности в жгут скрутило. Забирай. Всего меня забирай, что хочешь делай — крути, режь, ломай, бей о скалы, гоняй в своих лабиринтах по кругу, пока не заскулю о пощаде. Он всё это прочитал, и то, что с ним даже слова были не нужны, мне крышу отрывало. Но я держался. Как и вчера удержался, так и сегодня удержусь, и буду сидеть на цепи у его ног столько, сколько потребуется. — Гарри, — он положил пальцы мне на грудь и мягко отодвинул от себя, — если нужно письменное подтверждение тому, что вчера меня пробило так же, как и тебя, да и сейчас пробивает, то получи и распишись. Но давай притормозим немного. Чайник на плите закипел. Я видел, с таким тугим усилием ему самому этот тормоз давался. И вот это лёгкое прикосновение пальцами к солнечному сплетению через футболку словно что-то забрало у меня, как будто холодок пробежал от груди к шее, усмиряя, приручая, успокаивая. Мысли стали более ясными. — Это что, новые фокусы? — я кивнул на руку, которую он медленно опустил с моей футболки. — Это магическая телесная терапия. Удивление на моём лице заставило его засмеяться. Я-то думал, что Драко только глазами умеет подчинять, а теперь это. И на что ещё способны эти пальцы? Он выскользнул и снял чайник с огня. Я сел на стул, любуясь красивыми руками, пока те засыпали чай, заливали листья кипятком и накрывали крышкой френч-пресса. И он знал, что я смотрю. И у него мурашки бегали над седьмым позвонком. Он уже был моим. Уже давно — может, с того случая в супермаркете или даже с самого первого раза, когда снял тёмные очки, но это точно не вчера случилось. Повернулся ко мне, опираясь о кухонную тумбу. — Говоришь, за рюкзаком его пришёл? И что он тебе наплёл? Что там учебники, а у него какая-нибудь контрольная? — Тест по химии. Он хмыкнул, а я не переставал удивляться (да и никогда не перестану) тому, как хорошо он знал мальчишку. Каждое слово, каждую привычку, каждое микродвижение, каждую искусно обёрнутую в яркий фантик ложь. Драко достал из верхнего ящика прозрачный пакет и кинул на стол. Розовые и чёрные капсулы. Вот же мелкая дрянь. — В рюкзаке валялись? — Разумеется. Он развернулся, открыл навесной шкаф и достал оттуда непрозрачную металлическую банку с причудливым рисунком журавлей на японский мотив. Прошептал заклинание, снимая защиту, и открыл крышку. Подошёл к столу, перевернул, не отпуская моих глаз, и высыпал содержимое. Десятки, если не сотни пакетов, зиплоков и блистеров с белым порошком, синим стеклом, зелёной травой, разноцветными продолговатыми капсулами и круглыми таблетками. Я полными шока зрачками пялился на этот богатый набор самоубийцы. Раскидал пакетики по столу, перебирал блистеры в пальцах. — В рюкзаке. В карманах. В носках. Даже под шапкой. Шприцы только выбрасывал — со счёта сбился. Пиздец. Я представил, что за год всё это добро могло быть закинуто на язык, снюхано, скурено и вколото в вены. А ведь это только то, что Драко вовремя забрал. Сколько ещё было того, что он не нашёл? Того, что было принято на улицах, в подворотнях, в подвалах и у друзей на хатах… — Зачем хранишь? — Как доказательство. — Как будто ты когда-нибудь сможешь использовать это против него. — Конечно, не смогу. Это для меня доказательство. Что не приснилось, что я с ума не сошёл. Он поставил на стол френч-пресс и две чёрные кружки. Вздохнул, падая на соседний стул и откидываясь затылком на стену. — Мы на кривую дорогу вышли — проверяй его. Может начать принимать больше зелий и таблеток. Считай. Ещё лучше — выдавай порционно. Он сейчас с кем? — Сам, но я попросил домовика приглядывать и заблокировал все двери и окна. — Хорошо. Но всё равно прячь лекарства и досматривай. Пара дружков в школе толкают, поэтому не обманывайся, будто эта невинная мордашка не обведёт вокруг пальца. Я кивнул. Что ж, значит, в наше расписание добавится ежедневный шмон. Уже представлял, как Джим будет «рад», выворачивая карманы. Веселье на Гриммо только начиналось. И снова эта свинцовая усталость на его плечах. Драко, может, и был рад, что больше не один, но всё ещё нёс на себе груз ответственности и мешки ошибок. — Ты сегодня не придёшь. — Думаешь, это хорошая идея? — Пора рубить концы. Он взвыл, ударяясь затылком о стену. — Да не могу я их разрубить! Уж прости, но это нас обоих по асфальту размажет: и меня, и его. Да и тебя до кучи, потому что от тайфуна под названием «Джим Кэрролл» никакое заклинание не укроет. — Знаю. Но не сегодня, окей? Пусть остынет. И ты остынешь. И я остыну, потому что видеть вас в одной комнате пока не могу. Я встал, обошёл стол и посмотрел на него сверху. Он поднял глаза, испытывая мою и без того истончённую волю. Боже, эти глаза… Жидкая кома. — Хочешь меня на себя переключить? — слабая улыбка тронула губы, и я понял, что не могу больше держать себя с этого ракурса, потому что волна в груди, которую он успокоил лёгким касанием пальцев, снова поднималась. Опустился перед ним на корточки, и в голове промелькнули флешбэки сегодняшнего утра, когда сидел так же перед Джимом. Улыбнулся одним уголком губ и склонил голову. — А у меня получается? — Получается, — он коротко засмеялся, а мне горячий воск закапал на плечи. Осторожно, будто боясь спугнуть, положил руку ему на колено. По мягким джинсам скользнул на пару сантиметров выше к бедру. Он вздохнул. Откинул вьющуюся чёлку с моего лба, обнял ладонью лицо. Я упал в руку, как в одеяло. Глаза закрывались, и спираль тепла, облегчения и наслаждения крутилась в животе, отдаваясь в грудную клетку. Кожей о кожу. Мне хотелось раствориться в этой ладони. Пусть я останусь здесь, пусть реальности не существует, пусть все мы давно умерли и просто видим бесконечный сон, в котором я сижу у его коленей и чувствую тепло на своей щеке. — Тебя уносит, — шёлковый голос льётся в уши. — Я знаю, — обречённый вздох. Как и сказал раньше, я уже не мог ничего с этим сделать. Волна в пятьдесят этажей снесла меня и заталкивала в лёгкие солёную воду. Цунами из бензиновых глаз, бархатной кожи, тягучего голоса и запаха океана топило. Если бы мне кто курсе на пятом сказал, что я буду ластиться к Драко Малфою, желая, чтобы он никогда не отпускал руки с моего лица, я бы предложил этому человеку обратиться прямиком в Мунго. Все мы такие умные, пока реальность не поставит на колени и не отсечёт голову острой косой. И где же ты был все эти четырнадцать лет? И где же я сам пропадал, пока не вышел на свет? Может, сойдись мы раньше, всего этого не случилось бы? Может, обрати я на Драко внимание хотя бы на пару лет раньше, Джим вообще не оказался бы у него в кабинете? Может, начни мы смотреть друг на друга иначе ещё в школе, и исход войны был бы совсем другим? Но в целой бесконечности этих «бы» всегда встречается тысяча убийственных «тогда». Тогда Джим мог бы убить Орсона. Или умереть от передоза. Или отправился бы прямиком в колонию за какую-нибудь безумную третью выходку. А, может, и мы сами бы так безвозвратно не погрязли друг в друге, потому что весь тот опыт и все те ошибки, которые мы собирали эти четырнадцать лет, как мухоморы на обманчиво залитой солнцем поляне, не подарили бы тех эмоций, что давали сейчас. Так какой смысл думать обо всяких там «бы», если жизнь всё равно приведёт в точку, где тебя разъебёт каким-нибудь очередным «тогда»? Всё так, как должно быть. И если мы здесь, значит, кто-то где-то решил, что так будет правильно. — Гарри, я тебя теряю. Выплывай. И как ему всегда удаётся так тонко подбирать слова? Может, он мне немного отсыпет? Я открыл глаза, и он поймал меня где-то на скале над бушующим морем. Чувствовал себя пьяным, стены качало. Он скользнул пальцами со щеки к подбородку, перехватил покрепче и искрами в стальных глазах, как громким хлопком, заставил очнуться. — Мне нужно твоё ясное сознание. Завтра собрание. — Какое собрание? — проморгался, возвращаясь в реальность. — Групповое. Типа встречи «анонимных наркоманов», как бы мне ни было омерзительно это словосочетание, и я не рекомендую тебе использовать его при Джиме. Мы называем это собраниями. Там все несовершеннолетние — с родителями и опекунами, чтобы последние помогали детям выкарабкаться и дома, где нет специалистов. Орсон не ходил на них никогда — предпочитал держаться от всего этого подальше, хотя в моменты, когда Джим приползал убитым, он всё-таки открывал глаза и бросался на него с кулаками. Собрания проходят раз в полтора месяца, всегда в воскресенье. — Ты с ним ходил? — догадался я. — Да. Но больше не буду. Ты его официальный опекун, так что удачи. Джим обычно охотно говорит там, поэтому у нас есть шанс узнать, почему он сорвался. Предположил бы, что из-за отца, но вот из-за этого, — он оттянул ворот белой футболки и снова показал след от укуса, а меня опять перетрусило, — не очень уверен. Обычно если что-то происходило из-за Орсона, он на меня не кидался. — И когда обычно кидался? — По-разному. Но из-за отца — никогда.

* * *

Джим покрыл меня матом, когда я сказал, что сеанса не будет. Ожидаемо. Я едва удержался, чтобы не наорать в ответ. Кинул ему рюкзак, которым он ударил меня по плечу. Пацан свалил в свою комнату, громко хлопнув дверью, а потом я услышал, как на четвёртом этаже с грохотом посыпались на пол книги, скинутые с полки. Бесился, что таблетки не нашёл. Отказался вечером куда-либо выезжать — обижался и на меня, и на Драко. Ничего, перебесится. В воскресенье растолкал Джима, потому что мы уже опаздывали на это проклятое собрание, и он выл волком, пиная меня ногами, пока я стаскивал его с кровати. Но всё-таки после двадцати минут уговоров я за шкирку затолкал его в гелик, и он, скрестив руки на груди, показательно упёрся кроссовками (Джорданы, как в отместку, ну и пожалуйста) в бардачок. Я хлопнул его по ногам, но он их так и не опустил. Ехали в тишине — ни слов, ни музыки. Бесились друг на друга, хотя я изо всех сил старался держать себя в узде. Когда добрались до места, вытолкал его из тачки (хотя он сопротивлялся, упираясь пятками в порог) и за ворот куртки потащил в здание. Прошли по длинным коридорам. Когда я спросил, куда идти, в ответ последовало только агрессивное «на хер», так что пришлось узнать дорогу у охранника. Мы ввалились в кабинет, когда собрание уже началось. Присутствующие обернулись на нас в полном недоумении, и я толкнул Джима вперёд. Он оскалился, одёрнул куртку, но всё-таки подтащил стул к кругу. Я сделал то же самое — народ подвинулся, освобождая для нас место. Все смотрели на меня, как на рояль посреди леса. — Привет, Джим. И… мистер Поттер? Чернокожий мужчина с блокнотом и ручкой в руках (видимо, медиатор данного мероприятия) удивлённо улыбнулся. На нём была простая бордовая футболка, джинсы и грубые коричневые ботинки. Короткий ёжик волос, тёмно-карие, почти чёрные глаза и несколько мелких шрамов на подбородке. Довольно крупный, крепкий мужик лет сорока. Все здесь были волшебниками: неудивительно, учитывая, что Драко всё-таки был колдопсихологом, да и вся служба опеки трудилась в Министерстве. Сквиб всё-таки приравнивался к магической стороне мира в этом случае. Меня тут знали все без исключения — и по имени, и в лицо, часто мелькавшее в газетах после войны, да и по сей день. Я кивнул. — Официальный опекун этого демона. Добрый день. — Официальный придурок номер один, — оскалился пацан. Чернокожий мужчина усмехнулся: его не удивил этот агрессивный тон. Волшебники сидели по кругу поочерёдно: родитель, ребёнок, родитель, ребёнок. Пацаны, девчонки, мужчины и женщины. Все разных возрастов и социальных статусов. Всего семнадцать человек, включая нас и проводника. — Я Реджи, — он привстал и крепко пожал мне руку, — веду эти собрания. Вы немного опоздали. — Да, прошу прощения, что так ворвались. Кое-кто, видимо, не очень любит ваши тёплые встречи. Джим сдул с лица чёлку. Они продолжили с момента, на котором мы их прервали. Худющая девчонка с чёрными волосами, вся в коже и металле, рассказывала, как на днях хотела сорваться, но мать её остановила. Реджи похвалил обоих за такое упорство в борьбе с проблемой. Я успокоился и начал слушать. Говоря откровенно, из этих собраний и правда можно было выловить много полезного: родители делились, как им тяжело, но как они справляются, как поддерживают своих детей, как им бывает невыносимо в моменте, как порой хочется всё бросить. Подростки (от четырнадцати до шестнадцати) рассказывали, что значат для них препараты, что они находят в состоянии кайфа и что делают, чтобы бороться с желанием вмазаться или вскрыться. После каждого монолога все дружно повторяли фразу «мы тебя слышим», добавляя к этому имя говорившего. Колдопсихолог периодически делал пометки в своём блокноте. Джим едва не пожирал нижнюю губу и нервно стучал правым кроссовком по полу. По кругу подошла наша очередь. — Итак, Джим, — Реджи посмотрел на парня, — я слышал, ты потерял отца. — Ага. — Как себя чувствуешь? — Нормально. Я нахмурился. Он всегда так делал, когда хотел, чтобы поскорее отъебались: бросался односложными фразами, смотрел в сторону и всем видом показывал, как ему похер на собеседника. Как бы мне ни хотелось отвесить ему подзатыльник, пришлось сдержаться. — И как тебе твой новый опекун? — Нормально. — Ты назвал его придурком. — Потому что он придурок. Невозмутимости этого мужика можно было только позавидовать. Он улыбался одним уголком губ и совершенно спокойно реагировал на каждое слово. Впрочем, сколько он уже вытерпел таких колючих подростков? Отлично знал историю каждого в этом кругу и к каждому находил свой подход. Мне вдруг стало интересно, какое прошлое у него самого, ведь только наркоману может довериться наркоман — тот, кто был на дне, лучше всех знает, как тяжело оттолкнуться. Судя по тому, как откровенно отвечали дети и родители, они доверяли Реджи. — Мистер Поттер, — он обратился ко мне, и, хотя я знал, что это обязательно произойдёт, всё равно немного потерялся. — Вы знали Джима до того, как взять его под опеку? — Нет, но его отец был моим хорошим другом. — Вот как, — кажется, он удивился. — И как вы себя чувствуете, потеряв друга? Аж опешил от неожиданного вопроса. Думал, он будет спрашивать только про Джима, но никак не копаться в моих чувствах по поводу чего-то ещё. Задумался. А как я, в самом деле, себя чувствовал? — Не знаю, если честно. Мне его не хватает, но после подробностей, которые вскрылись после его смерти, я немного запутался. — Подробностей, которые касаются Джима? Теперь я понял, к чему он клонит. Что ж, давайте поиграем в эту игру. — Да. До сих пор не могу понять, как не заметил этого в Орсоне. Мы много общались, я часто бывал у Кэрроллов дома, но никогда не думал, что у них с сыном такие отношения. — Вы злитесь на Орсона? — Да. — Что бы вы сделали, будь он жив? — Сломал бы ему обе руки. Джим перестал грызть губы и стучать ногой. Повернул ко мне голову, и я вопросительно вскинул брови. А чего он ждал, собственно? Впрочем… мы ведь никогда не говорили об этом. Когда я узнал, что Орсон бил Джима, с пацаном эту тему не поднимал. А ведь и правда стоило. — Как вам живётся с Джимом? — Как на пороховой бочке. Что ни день, то приключение. Иногда мы неплохо ладим. Иногда мне хочется его придушить. Родители в кругу тихо засмеялись, поддерживая меня — думаю, все там чувствовали ровно то же самое. Подростки иногда хуже гарпий: вроде красивые создания, огромные крылья, поют завораживающие песни, но стоит приблизиться, как орут, взрывая уши до хлещущей из раковин крови, и разрывают острыми когтями, выпуская кишки и с удовольствием закидывая их в рот. Реджи понимающе кивнул. — Джим показывал вам свои работы? Я глянул на пацана — тот молча пожал плечами, давая мне волю говорить, что хочу. — Показывал. Одну даже мне посвятил. — Правда? — он удивился уже во второй раз и посмотрел на мальчишку. — Не такой уж он и придурок, да, Джим? Пацан закусил губу и вздохнул. — Слушай, Реджи, я сегодня пиздец не в настроении. Давай ты нас просто пропустишь и дашь сказать другим? — Я вижу, что ты не в духе. И именно поэтому сейчас так важно поговорить. Тебе нравится жить с мистером Поттером? — С Гарри, — поправил он. — Конечно, мне с ним нормально, за исключением моментов, когда он становится невыносимой задницей. — Всем взрослым положено быть иногда невыносимыми задницами. Но ведь он ограничивает тебя совсем не по той же причине, по которой это делал отец. Он переживает за тебя. — О-о-о, боже, — застонал Джим, растекаясь по стулу, засовывая руки в карманы куртки и снова начиная стучать подошвой по плитке. — Ты тоже сегодня решил быть невыносимой задницей? Отвалите от меня оба. Реджи смотрел на его кроссовки. Потом внимательно оглядел лицо, и тёплая полуулыбка пропала с губ. Реджи сделался серьёзным — за всё время собрания я впервые увидел в его глазах суровый, жёсткий, почти испепеляющий огонь. — Что ты принимал в последние три дня? Воу. Неплохо, Реджи, очень даже. Будь на мне шляпа, я бы её снял. Джим поджал губы, шмыгнул носом. Стук подошвы о пол стал медленнее, но громче. Молчание затянулось, но колдопсихолог терпеливо ждал. — Мескалин. Амфетамин. — Когда? — В пятницу. Днём. Потом вечером. Вечером запил водкой. Родители болезненно и сочувственно качали головами, некоторые подростки заёрзали на сидениях. — Почему ты сорвался? — У меня отец умер. — Твой отец умер почти месяц назад. Почему ты сорвался в пятницу? Вот он — тот вопрос, ответ на который был так нужен Драко. Да и мне, на самом деле, потому что понимание причины поможет нам избежать подобного в следующий раз. Но Джим не отвечал. Спустя две минуты Реджи понял, что не дождётся ни слова и кинул на стол козырь. — Когда ты в последний раз видел Драко? Пацана так херачило на этом стуле, что я готов был поклясться: сейчас он сорвётся и вмажет проводнику по носу. — В пятницу. Реджи вздохнул. Уж не знаю, был ли он в курсе их ситуации, ведь Драко говорил, что больше никому о ней не рассказывал, но коллега по цеху наверняка даже без слов догадывался, что между этими двумя были близкие отношения. Вопрос в том, насколько близкими он их считал. — Пятница ведь не день сеансов, не так ли? — Нет. — Ясно. Гарри, — он повернулся ко мне, — останьтесь вдвоём после собрания, хорошо? Я кивнул. Реджи сказал Джиму, что мы его слышим, и все повторили то же самое. Я уже не мог нормально слушать остальных, потому что понял прямой посыл кодопсихолога: он считал, что срыв Джима и его встреча с Драко вне сеанса были связаны напрямую, и грядущий разговор нам предстоял не из простых. Один из парней представился как Микки — я сразу вспомнил это имя. Уже не он ли один из дружков Джима? Рядом с Микки сидел его отец. Я не был уверен, что это он, но потом уже понял наверняка, когда они с Джимом отошли в сторону и заговорили после собрания. Когда все закончили исповедоваться и завершили терапевтическую часть тихими аплодисментами, растеклись по помещению. В просторной светлой комнате у стен стояли столы с закусками и напитками, и никто не спешил уходить. Это было частью процесса — время для общения родителей и детей в своих маленьких группах, которые образовались за месяцы групповой терапии. Реджи подходил к некоторым, отводил в сторону, говорил слова поддержки, хлопал по плечам. Подростки разбились на пары и тройки, некоторые подходили к Джиму, пытаясь увлечь в диалог, но он большую часть времени или молчал или отвечал односложными фразами. Только с Микки поболтал, но недолго. Я заметил, что некоторые здесь были уже не просто собратьями по несчастью, а крепкими друзьями. Ко мне подошла женщина с чёрными волосами — мать девушки, обвешанной металлическими украшениями. Она представилась как Айрис. Симпатичная, старше меня лет на пять. Классический бежевый костюм с облегающим тёмно-синим боди под пиджаком, острые лодочки на шпильке, серо-зелёные глаза. Она утянула меня в вопросы об опеке, восхитилась моим решением взять к себе Джима. Мне понравился её спокойный голос, да и приятно было поговорить с человеком, который понимает вес ситуации. Позже к нам подтянулись и другие родители — обступали меня полукругом. Я привык к этому, потому что, где бы ни появлялся, волшебники всегда стекались ко мне, как к лампе. Я думал, что дело в моём имени, но Драко позже сказал, что я энергетический магнит, заполняющий пространство. Он убеждал, что стоит мне открыть рот, как люди начинали тянуться, будто я вот-вот поведаю им какое-нибудь пророчество или секрет божественной скрижали. Не знаю. Я так никогда не думал. И сейчас не думаю. Зато уверен, что таким энергетическим магнитом был вот тот парень с аквамариновыми глазами. А Драко говорил, что у нас с Джимом это общее. Реджи положил руку мне на плечо и, извиняясь перед волшебниками, потянул за собой. Потом кивнул Джиму и тот, закатывая глаза и с силой отрывая себя от стены, растолкал плечами рой подростков вокруг себя и двинулся к нам. Колдопсихолог сдвинул три стула в маленький круг поодаль от остальных, в самом углу, и сел, предлагая нам сделать то же самое. — Джим, как ты сейчас себя чувствуешь? — Не очень. — Ты хочешь принять ещё? — Да. Реджи кивнул, а я удивился, что пацан так честно отвечал на его вопросы. Уж не знаю, как этот мужик влез ему в голову, но получилось на все десять баллов. — Что мы можем сделать, чтобы предотвратить срыв? — Ничего. Мне нужен Драко. Пусть он залезет мне в голову и выключит это. — Когда следующий сеанс? — Понятия не имею, — фыркнул малой. — Гарри, когда следующий сеанс? Сколько ещё вы будете ходить двумя обиженками? Реджи немного удивлённо покосился на меня. Вместо ответа я провёл большим пальцем поперёк шеи. Как по мне, так лучше бы этих сеансов вообще больше не было. — Ладно, Джим, — он хлопнул пацана по плечу, — давай мы посмотрим, что можем с этим сделать. Оставь меня с Гарри. Джим отодвинул стул и вернулся в толпу. Реджи придвинулся ко мне и провёл рукой по короткому ёжику волос. — Гарри, думаю, что ты уже в курсе, но я на всякий случай проясню: Джиму очень фигово без этих сеансов. Драко — единственный человек, которому он по-настоящему доверяет. Он к нему привязан. Слишком сильно привязан, и временами эта привязанность нас всех даже беспокоит, но именно она и держит его на плаву. Драко — профессионал. Он знает, что делает, и Джиму действительно становится лучше после этих встреч. Чем чаще они происходят, тем реже он срывается. — А ты не думаешь, что это только усилит его привязанность? Мы встречались пару раз вне терапии, и вот к чему это привело — к таблеткам, запитым водкой. — Ему просто мало, — он пожал плечами, — Думаю, что ты, как и я, был когда-то влюбленным подростком. Прекрасно знаешь, как ломает, когда не можешь общаться с тем, по кому сходишь с ума. Даже день в таком состоянии пережить сложно, вот он и находит привычный выход — всегда доступный побег от реальности. Да чего уж там — я и сейчас чувствовал себя влюбленным подростком. И мне тоже было мало Драко. Так что понимал ли я Джима? Конечно, понимал. А ещё понимал, что Реджи не знает всей правды, поэтому не видит за их встречами ничего сверхъестественного: ну, полюбуется мальчишка своим предметом обожания, и что с того? — Это единственный человек, который связывает его с прошлым. Ну, единственный нормальный. И хотя Джим тебе уже доверяет, что очень хорошо, хотя уж не знаю, как тебе это удалось, но всё равно ты в его жизни персонаж новый. Я знаю, что Драко трижды пытался остановить терапию, и все три раза это заканчивалось плохо. Поэтому сейчас, когда не стало отца, Джиму особенно нужен тот, кто понимает по-настоящему. Тот, кто уже видел его в разных состояниях и может одним словом усмирить бурю. Потому что, уж извини, но ни у тебя, ни у меня это не получится. Слова Реджи пошатнули мою уверенность. Он был прав, и я это понимал, хотя и отказывался признавать. Поэтому и спорил. — А если наоборот? Что если это вселяет в него надежду на что-то большее, и чем чаще они будут общаться, тем глубже пацан будет падать в яму? — Нет, — он улыбнулся. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Я сам там был. И единственным человеком, который мог удержать от перетянутой жгутом руки, был ментор, с которым отношения тоже перевалили за пределы допустимого. А ведь вокруг была куча близких друзей, куча трезвых и ведущих здоровый образ жизни друзей, и в терапии я тоже был. Но именно благодаря этой невероятной женщине я выбрался. Потому что всем нам нужен человек, который может одним взглядом в глаза забрать ноющую под сердцем боль. И вот тут я реально засомневался. Захотел обсудить это с Драко, да только жизнь сама всё за нас рассудила.

* * *

После собрания мы заехали в торговый центр, где я купил три последних айфона: два чёрных и один серебристый. Джим сам выбрал — и модель, и цвета. Кажется, мне удалось поднять ему настроение: малой аж светился. А когда я с широкого плеча заявил, что сеанс всё-таки состоится, но в четверг, и тогда он сможет отдать Драко серебристый (при условии, что сам объяснит, как им пользоваться), тот вообще расплылся в эйфории. Может, и прав Реджи. Может, действительно вот эти маленькие мелочи вроде наших посиделок на кухне могут вытащить пацана к свету? Но пока я предпочёл ограничить количество сеансов до двух в неделю. По дороге Джим сфоткал меня за рулём (с сигаретой в зубах, ну да ладно) и поставил на звонок. А потом взял мой мобильник, сделал селфи и закинул на свой контакт. Я улыбался, будто мне тринадцать, а под рождественской ёлкой ждёт целая куча подарков. В общем, теперь у нас был быстрый способ связи — куда быстрее, чем сова, да и доступный Джиму откуда угодно, включая школу. И я даже не подозревал, насколько сильный эффект на наши отношения окажут эти куски металла. Потому что уже вечером в то же воскресенье Джим прислал мне сообщение, хотя мы, блин, в одном доме живём вообще-то. «Закажем пиццу?» И мы заказали. И с кайфом запивали её газировкой, пока смотрели на ноуте «Бойцовский клуб», а Джим убеждал, что у меня и Тайлера Дердена много общего. А потом уснул у меня на коленях. И я ещё долго сидел, не желая будить его. И верил, что всё дерьмо мы сможем пережить. Телефон, как оказалось, понадобился уже в понедельник. Мы с Невиллом распаковывали свежие посылки с артефактами в Отделе Тайн, когда раздался звонок. Друг удивлённо покосился на телефон, и я быстро бросил, что это маггловский способ связи. На экране светилось «Джим» в сопровождении того самого дурацкого, но нереально кайфового селфи с высунутым кончиком языка, зажатым зубами, которое он сделал вчера по дороге домой. Я успел только наивно понадеяться, что он просто звонит рассказать, как сдал тот тест по химии (если он вообще был). Но кого обманываю? Ничего хорошего этот звонок не сулил. Принял вызов с тяжёлым вздохом. — Ну, давай, убей меня. Короткое молчание, после которого на той стороне послышался хрипловатый мужской голос. — Ну, убивать вас я не буду, конечно, мистер Поттер, а вот пообщаться хотелось бы. Это директор Белл, из Тринити. Так и завис с трубкой у уха. Невилл кивнул мне, мол, чего случилось. Я помотал головой и собрал себя в кучу. Если звонок Джима не сулил ничего хорошего, то звонок директора школы предвещал катастрофу. — Добрый день. Что-то случилось? — Угадали. У нас тут происшествие с вашим подопечным, весьма неприятное. Можете подъехать? — Да. Буду через полчаса. Бросил трубку и встал. Попросил Невилла прикрыть меня и понадеялся, что с Джимом всё в порядке, он не в больнице и не под очередным приходом. Впрочем, будь он не в порядке, директор начал бы сразу с плохих новостей. Значит, пацан просто что-то натворил. «Просто». Как будто с ним хоть когда-то было просто. Я аппарировал домой и быстро переоделся (в чёрный костюм, будь он неладен), потому что заявляться в мантии невыразимца к магглам — такое себе, а потом переместился к школе. Затянул потуже галстук и впервые зашёл в это здание. На входе меня встретил охранник, который уже был осведомлён о ситуации и пропустил без вопросов. Кабинет директора располагался на первом этаже в западном крыле, за вереницей коридоров. Судя по всему, сейчас шли занятия, потому что ни одного ученика по дороге я не увидел — стояла гробовая тишина, в которой мои шаги звучали неестественно, и хотелось ступать тише, если не лететь над полом. Ощущал себя второкурсником, которого вот-вот отчитает Макгонагалл за нарушение комендантского часа. Наверное, так чувствуют себя все родители, когда их вызывают к директору: ты сам словно становишься ребёнком, провинившимся и осознающим свои ошибки. Ты готов проглотить гордость и схавать любое дерьмо, чтобы защитить самое дорогое, что у тебя есть. Подставляешь щёку под новый удар, киваешь покорно, оправдываешься тихо и берёшь всю ответственность на себя: это я недоглядел, это я недовоспитал, это я недоучил и ещё миллион всяких «недо». Неудивительно, что родители потом срываются на детях, отчитывают и сажают под домашний арест, ведь все эти «недо» выливаются в огромное, невыносимое чувство вины, в котором ты сам себя варишь и думаешь, как же и где же облажался. И надеешься вот этим тяжёлым семейным разговором на кухне за ужином, где никому из присутствующих кусок в горло не лезет, хоть как-то заполнить пробелы в воспитании, хоть как-то заткнуть эти «недо», как будто их можно наверстать за вечер. Я никогда не был подростком, мама и папа которого вынуждены краснеть на ковре директора, зато теперь в полной мере ощутил себя в роли другой стороны. И понял, что все родители обвиняют совсем не ребёнка, а себя. Всегда себя. В коридоре у кабинета директора стояла целая вереница стульев, большинство из которых были пустыми. С краю сидели два перебитых в мясо пацана: разбитые носы, ободранные щёки, рассечённые брови, пятна крови на белых рубашках, помятые пыльные пиджаки и слабо болтающиеся на шее галстуки. Похолодел, когда понял, куда мы катимся. Через двухметровую пропасть от них — на ближайшем к злополучному кабинету стуле, развалился Джим в своей любимой позе для удобного покрытия матом: колени широко расставлены, руки скрещены на груди. И взгляд из-под бровей этот дикий. В довершение к образу — разбитый нос, красная гематома слева на челюсти, растрёпанные русые волосы и уже подсохшие, нарисованные густой гуашью крупные пятна крови под ноздрями, на губах, на подбородке и на одежде. Я остановился рядом с ним с полным недоумения лицом и кивнул на тех двоих, что косились на нас со своих мест. Джим сложил пальцы правой руки пистолетом и приставил к виску, имитируя выстрел и резко откидывая голову влево. Потом наставил «пушку» на меня и выстрелил в лоб. Тут всё было ясно: нам пизда. Я прочесал волосы пальцами, глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и толкнул дверь. Джим встал, засовывая руки в карманы брюк, и пошёл со мной. — Добрый день, мистер Белл. — Уж не знаю, насколько он для вас добрый, мистер Поттер. Закрыл дверь за нами с щелчком, как ловушку запечатал. Директору было уже под пятьдесят: стройный мужчина в сером костюме с красным галстуком и в прямоугольных очках, полностью седой (неудивительно, с его-то профессией), короткие волосы аккуратно зачёсаны набок. В кабинете пахло деревом и книгами. На столе стояла стеклянная вазочка с лимонными леденцами, и меня холодом аж до кончиков пальцев пробрало. — Вы присаживайтесь, — он махнул рукой на два коричневых кресла перед собой. Мебель в кабинете была дорогая, как и всё в этом здании, в целом. Гермиона рассказывала, что попасть в грамматическую школу можно либо с большими деньгами, либо с большим умом, и второе явно встречалось куча реже. Я вытянулся в ровную струну на этом кожаном кресле, а вот Джиму, видимо, не впервой было сидеть у директора — он вальяжно откинулся на спинку. — Я бы, конечно, предпочёл познакомиться с вами при других обстоятельствах, но раз уж вы за весь месяц не нашли минутки заскочить на чашку чая, думаю, были весьма заняты. Но лучше поздно, чем никогда, верно, мистер Поттер? Вот и первый выстрел. Директор за словом в карман не лез и с порога отчитывал меня, а я обтекал, потому что и правда должен был хоть раз заглянуть в школу. Но в Хогвартсе такой практики не водилось: родители просто отпускали детей на экспресс и махали платочками с платформы, так откуда мне вообще было знать, как у магглов принято? Впрочем, и тут себя не оправдал, потому что в начальной школе всё-таки учился и что-то вроде родительских собраний да помнил. Но и собраний-то в Тринити не было в последний месяц, так? Да и какие дети не дерутся в коридорах? Я тоже дрался, когда меня называли очкариком или за шмотки кузена дразнили. Но Дурсли в школу по мою душу никогда не являлись, да и то была не блатная Тринити. — Извините, и правда был занят. Но рад знакомству. — Взаимно. — Так… — я покосился на Джима — тот пялился в окно. — Что случилось? — Случилась, мистер Поттер, карета скорой помощи, которая менее чем час назад забрала одного из учеников со сломанной рукой и подозрением на сотрясение мозга. А ещё двое сидят сейчас в коридоре с перебитыми лицами, рёбрами и бог знает чем ещё. Я не смог подавить смешок. Директор поднял брови над оправами своих прямоугольных очков. — По-вашему, это смешно? Джим покосился на меня, не ожидавший такой реакции. — Нет, — я закусил губу, давясь улыбкой, — нет, это совсем не смешно, мистер Белл. Ситуация страшная. — Вот именно. Родители двоих учеников уже едут сюда — уверен, мы прекрасно поболтаем. А потом подтянутся и те, что сейчас в больнице со своим сыном. Вот тогда и посмеёмся вместе. Честно? Меня это правда позабавило. А ещё я словил какой-то полупрозрачный отголосок гордости, потому что Джим никогда кулаками просто так не махал. Если уж он сломал кому-то руку, то точно за дело, и, по рассказу о прошлой драке, я даже догадывался, какого рода дело это могло быть. Он напоминал мне меня. В конце концов, Джима воспитала улица — с ранних лет он шлялся по подворотням и учился защищать себя самостоятельно. От отца, от сверстников и даже от слишком навязчивых взрослых. Я видел последствия этого багажа, когда он заломал чернокнижника — высокого, блин, мужика, вооружённого волшебной палочкой. Не испугался, не мешкал ни секунды, а просто взял и согнул пополам. Я гордился этим пацаном, пусть и не знал, за что отделал тех троих, но всё-таки был рад, что он никогда не даст себя в обиду. Жизнь его не схавает, и большой город его не похоронит. — Мистер Белл, я понимаю, как это всё выглядит, но… Джим потерял отца. Ему сейчас тяжело, и иногда он просто не контролирует себя. — О, я знаю. И это единственная причина, по который вы здесь, а полиция — нет. — Так а почему подрались-то? — я повернулся к Джиму, и тот пожал плечами. — Молчит наш партизан, — фыркнул директор. — И это не первый такой случай, мистер Поттер. Но первый, который произошёл под вашей ответственностью. — А те трое что говорят? — я махнул головой на дверь. — Да ничего. Запуганы. Ещё чего. Наверняка молчат в тряпочку, потому что если скажут правду, их самих под праведный суд отдадут. Я не собирался это так оставлять. Директор верно сказал: это под моей ответственностью. Джим под моей ответственностью. И если до того дойдёт, за этого пацана полетят головы. — Не думаю, что они запуганы. Думаю, что они хранят тайну, от которой зависит и их собственная репутация, и вес этой тайны явно тянет на сломанную руку и сотрясение мозга. Вот это я ляпнул, конечно. Джим смотрел на меня такими широко раскрытыми глазами, будто мысленно уже хоронил. Директор хлопнул ладонью по дубовому столу. — Я смотрю, вы всё ещё находите эту ситуацию забавной? Даже Орсон Кэрролл, земля ему пухом, никогда не позволял себе таких слов в моём кабинете! Ага, и я даже знаю, почему. Потому что Орсон сам был готов убить Джима за каждую оплошность. А ещё потому что боялся, что сына отчислят, несмотря даже на светлую голову и отличные оценки — они оба за эту школу держались, потому что она поможет малому и в хороший университет поступить, и в люди выбиться. Но между мной и Орсоном была огромная разница: я мог всю Тринити купить вместе с учителями и тем охранником на входе, а на десерт сесть вот в это кресло напротив, закинув на стол ноги. — Не знаю, как было при Орсоне, но при мне действует презумпция невиновности. Трое на одного? Какого чёрта, мистер Белл? Трое ваших учеников напали на моего подопечного! Он просто защищался, и сделал это с достоинством. Да, переборщил немного, но вы видели его нос? Что если он сломан? Ему-то вы скорую не вызвали. У Джима глаза были уже такие огромные, что я даже испугался, не выпадут ли они из орбит. У директора, впрочем, на лице ситуация была не лучше: он то бледнел, то краснел, и того и гляди за сердце схватится — опасно в его-то возрасте. Я уже видел: он понял, что разговаривает с непростым человеком. — Нос Джима не сломан — это подтвердила школьная медсестра. В противном случае, конечно, мы бы и его отправили в больницу. — Отлично, я рад, что вы так заботитесь о своих учениках. А что насчёт остального? Почему вы считаете Джима виноватым? Эти дети давно его задирают — наверняка первые полезли. И я даже знаю, какие отвратительные вещи они ему говорили, да только вы не в курсе, потому что он гордый и потому что никого никогда в жизни не сдаст. Говорите, родители должны приехать? Чудно. Я с удовольствием с ними поболтаю, и у них уши в трубочки посворачиваются от того, что я им расскажу про сыновей. А потом уже мы с вами вместе решим, кого тут надо судить. В меня как бес вселился. Я готов был в глотку этому выхухолю в костюме вцепиться, потому что Джим любил учиться и любил эту школу, а раз так, выгонят его отсюда только через мой труп. И, как известно каждому в волшебном мире, но ещё неизвестно этому директору, увидеть мой труп куда сложнее, чем явление Христа народу. — Что молчите, мистер Белл? Может, полицию всё-таки вызовем? Я знаю оттуда пару ребят — могу набрать по-быстрому. Тут я соврал, конечно: из маггловской полиции никого не знал. Но и не совсем ведь ложь, по сути, потому что у меня больше половины аврората в друзьях, включая капитана Уизли. Так что говорил правду, пусть и искажённую. И директор в эту правду поверил, верно, думая, что позвоню сейчас не меньше чем прокурору, потому что он уже чувствовал, что я не боюсь ни его, ни кого-либо вообще на этом свете, и за этого пацана выложу на стол или чемодан с хрустящими евро или бомбу с часовым механизмом. И лучше бы ему со мной подружиться, потому что зелёные пахнут приятней, чем пепел. Директор смотрел на меня, как на экзотическую птицу. Долго так, изучающе, попутно успокаиваясь и возвращая лицу приличное выражение. Вздохнул. — Выйди, Джим. Тот медленно поднялся, всё ещё испуганно глядя на меня, а я был злой, как дромарог, и в ответ только кивнул на выход. Джим вышел, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Мистер Поттер, кто вы такой? — прямо спросил директор. — Тот, с кем вам точно не захочется связываться. Признаю, что Джим перегнул палку, и я готов за это заплатить и вам, и родителям того несчастного бедолаги, что валяется сейчас на больничной койке, чтобы искупить нашу общую вину. Но если Джим понесёт наказание, то только вместе с теми разукрашенными красавчиками в коридоре. Директор стучал пальцами по столу, обдумывая мои слова. И я догадывался, что наказания никакого не последует, потому что, судя по модным стрижкам и дорогим туфлям, родители тех двоих держат директора за яйца крепко и не позволят своих детей отправить на какие-нибудь исправительные работы собирать мусор или как там ещё маглы обычно заминают такие вопросы. В Тринити деньги решают многое, очень многое. Легко управлять семьёй, которая не может ничего противопоставить и держится за место, которое получено потом, кровью и сотнями бессонных ночей за учебниками, а я всё ещё помню, что Орсон лупил Джима в том числе за «C» в табеле. Но Кэрролл больше не относился к числу тех, кого держат в этих стенах только за выдающийся ум. Вот с этого самого дня. — Я позвоню вам, когда родители Майкла Баркли будут готовы поговорить. Уверен, что мы сможем разобраться в причине этой драки. — Уж постарайтесь. Буду ждать звонка. На этом встал и вышел. Джим ждал меня в коридоре — подпирал стенку. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, но я на манер Драко поднял вверх два сложенных пальца. — Ни слова. В машину. Мы прошли по коридору, и я чувствовал затылком, как те два подростка, которые всё ещё смирно ждали своих предков на стульях, в шоке пялились нам вслед, потому что поверить не могли в то, что Джим Кэрролл вышел из кабинета директора с кубком победителя. Двери хлопнули, щёлкнули ремни безопасности, зарычал двигатель. Пока прогревал тачку, закурил — всё-таки много нервов потратил на этот тяжёлый разговор, держа голову и свою, и чужую. Джим молча таращился на меня со смесью ужаса и восхищения. Я приоткрыл окно на пару сантиметров, позволяя зимнему воздуху гулять по салону, и выдохнул дым в лобовое. — Теперь ты мне расскажешь, какого хера произошло. До малого дошло, что всё-таки не совсем сухим он из этих бурных вод вышел, и я всё ещё был злой и голодный до хорошей такой взбучки. Прокашлялся, отодвигаясь от меня подальше, но всё-таки скалясь, как тигр в клетке. — Да причина всё та же, в общем-то. Раньше они на меня собак спускали за то, что отличаюсь от них, потому что место своё в школе заслужил не бабками, а мозгами. Списывать не давал типа, нос воротил от их шайки, а девчонки всё равно ко мне липли. Их девчонки так-то, а я виноват что ли? А когда отец умер, и ты появился, они вообще страх потеряли. И кроссы новые, и тачка эта, и Саша в чёрном костюме… И девки, как чокнутые, стали светить трусами из-под коротких юбок, укладываясь на мою парту. Да и ты туда же, вишенка на торте — сексуальный папочка, который, конечно же, каждый вечер даёт мне за щеку, а я глотаю на манер шлюхи из Бромптона. Я ударил руль, и Джим дёрнулся от неожиданности. Пацан-то, оказывается, ещё пощадил гандонов, потому что я бы за такое и языки до кучи вырвал голыми руками. Завёл мотор, вырулил на дорогу. Джим долго сидел молча, да и музыку не включал, а я всё бесился, и никотин меня никак не мог успокоить. И вот этот его разбитый нос и кровища по всему лицу никак моральный дух не поддерживали. Пусть только эти чистенькие родители обратятся к директору и вызвонят меня — вот где оторвусь похлеще, чем в кабинете. — Слушай, Гарри… — начал Джим после двух кварталов тишины. — Спасибо. Правда. Отец за меня никогда так не вступался. Он просто был рад, что я попал в Тринити, и каждый раз с ума сходил, когда думал, что меня оттуда вышвырнут. Да и сам я не хотел и не хочу. Эта школа была, да и остаётся моим единственным шансом на колледж. Я ведь в Лондонский хочу, на литературу, а ты знаешь, какой туда конкурс? Вряд ли пройду, конечно, но в другой какой точно примут, если в Тринити останусь, потому что они своих учеников везде проталкивают, и мистер Пристли говорит, что у меня есть все шансы, и он даже рекомендацию мне напишет. Но каждый раз, когда что-то такое случалось, отец просто молча кивал, а потом дома на меня собак спускал. И мы оба это хавали, потому что ну не могу я вот так взять и признаться, что меня хуесосят за старые кроссы, за пьющего отца, за отсутствие матери, за девчонок, за парней (а они знают, что с парнями я тоже трахался), да и… короче. Не собираюсь я никому жаловаться на то, какой несчастный и судьбой обиженный. Да и всё равно бесполезно: у них предки депутаты, профессора, магнаты, банкиры — большие шишки, и кто я такой, чтобы лезть на эту гору и что-то там доказывать. Так что… это первый раз, когда кто-то за меня вот так вступился. И ты так круто разнёс его там! Я даже сначала испугался, что это конец, что меня сейчас выбросят за шкирку, и не видать мне ни Лондонского, ни вообще какого другого вшивого колледжа, и я пойду на какой-нибудь завод или сторчусь. А ты всё обливал мистера Белла кислотой, и он весь бледнел в своём кресле, и вот тогда я вспомнил, кто, блин, забрал меня тогда из аврората и не дал службе опеки отправить в приют вонючий. Я забываю об этом иногда, знаешь. Но вот там я вспомнил. И увидел своими глазами, почему волшебники на тебя так молятся. Ты Тёмного Лорда убил, а тут какой-то сопливый пацан и какая-то жалкая школа. Я смотрел на него краем глаза, попутно следя за движением на дороге, и успокаивался от каждого слова. Всё-таки хоть что-то я сделал правильно. — Так что… спасибо. И не только за то, что вытащил меня из кабинета директора — это так, собачье дерьмо в апрельской луже. А вообще за всё. За то, что взял меня к себе, что защищаешь и не даёшь куда-то в черноту свалиться. И за то, что я тебе на мозги капаю, а ты меня терпишь и до сих пор не сдал обратно. Удивительно, с какой скоростью подросток может обращаться из гигантского снежного барса, который хочет откусить тебе голову, в ласкового кота, что укладывается на колени и мурчит. Жаль, что обращение это всегда происходит и в обратную сторону. Но я просто наслаждался этим приятным, согревающим монологом, и надеялся, что он не вылетит в окно вместе с сигаретным дымом. Ловил момент. Один из тех прекрасных и светлых, которых всё-таки много было между мной и Джимом, но этот в сердце до сих пор занимает отдельное место, потому что впервые он обращался ко мне как ко взрослому, в котором видел опору. И я ответил ему, предлагая взамен этой благодарности и уважению то, что не мог предложить даже отец. — Я знаю, что ты можешь за себя постоять. Тебя никто и ничто никогда не сломает, потому что в тебе есть стержень, который не выбивается молотом. И плевать, что в твоих венах нет магии, зато есть голос улиц, который сделал тебя несгибаемым. Но каким бы ты ни был сильным, хочу напомнить: ты не один. И что бы ни случилось — сейчас, через полгода или через пять лет, ты всегда, ночью или днём, можешь позвонить и просто сказать, что нужен кто-то, кто будет стоять за спиной, потому что неважно — трое на тебя одного или десять, или целая армия — рядом всегда будет человек, который прикроет. Я буду стоять там, за твоим плечом, и, стоит тебе только махнуть рукой, пущу под Круцио каждого, кто посмел вякнуть вот такое дерьмо в твою сторону. Просто. Один. Звонок. Джим ничего не ответил, но благодарность иногда не нужно озвучивать — она ощущается в разреженном воздухе, в тёплом взгляде, в уютном молчании и в песне The Posies, которую он нащёлкал на магнитоле, и в которой солист убеждал нас быть сильными, потому что мы на правильном пути. И так оно, пожалуй, в тот день и было.

* * *

Как и собирался, я ограничил сеансы до двух в неделю: теперь они должны были проходить только по субботам и четвергам. И оба дня я находился на Гриммо — по четвергам забирал работу домой. Не хотел, чтобы они оставались совершенно одни. И в этом «не хотел» был целый коктейль эмоций: я переживал и за Джима, и за Драко и — самую малость — за себя. Потому что я ревновал. Не критически, но зелёная жижа капала на мозг, как ни старался залатать дыру, из которой она сочилась. Джим не сопротивлялся. То ли понял, что переборщил, когда заявился к Драко домой, то ли наша с ним окрепшая (особенно после школьной драки) дружба давала плоды, но пацан реально стал спокойнее. Мы даже меньше собачились по всякой фигне. По вечерам смотрели фильмы или слушали музыку, пока он писал или учился, а я читал (да, они-таки подсадили меня на книги). В ту неделю это был «Облачный атлас» Дэвида Митчелла — больше всего мне нравилась история Фробишера и Сиксмита, и она же подарила мне колючий ком в горле. Так что Реджи ошибся. А я оказался прав. И я был убежден, что через месяц мы дойдем до одного сеанса в неделю, а ещё через месяц и вовсе от них избавимся. Ну, может, через два. Короче, к лету — наверняка. В четверг, как я и обещал Джиму, Драко всё-таки появился в доме без двадцати четыре. Как-то рано. Саши сегодня не было, потому что я всё равно работал на Гриммо. Это был первый сеанс после злосчастной пятницы. Я сидел в гостиной и разбирал бумажки, классифицируя последние полученные отделом артефакты по категориям; как только с одной категорией заканчивал, отправлял письмо Невиллу и принимался за новую. В ушах пульсировала музыка через наушники, так что даже не услышал, как Драко вошёл, открыв дверь своим ключом. Я вздрогнул, когда шеи коснулись тонкие прохладные пальцы. От лёгкого движения мурашки разбежались по спине. Я откинул голову на спинку дивана и посмотрел на него снизу вверх, а он легко, но как-то дьявольски улыбнулся и скользнул пальцами ниже, к вороту футболки. Нагнулся, опираясь другой рукой о спинку, и вытащил наушник. — Привет. Не прошло и секунды, как я упал в его глаза и в невесомое касание пальцев, которые забирались под ткань и очерчивали линии на ключицах. Продал бы душу за эти бездонные радужки. Провалился в бензиновые всполохи, и он забрал меня, кидая на шёлковую простынь и пуская волны возбуждения по телу. Меня качало в море прохладной ткани, что лизала каждую клеточку тела, и я растворялся на ней, как будто кожа превратилась в мороженое, а он был солнцем, и меня положили под его лучи, а я был только рад в них растаять. Погрузился в шёлк, и он съел меня, а потом с мягкого языка уложил на берег одинокого острова посреди океана. И я лежал на золотом песке, пока горячее солнце кусало обнажённую кожу, а по голубому, почти прозрачному небу летели стеклянные птицы, и свет преломлялся в их крыльях, и радужная призма сверкала перед глазами, и тихие волны лизали берег, шурша и пенясь, и голова кружилась, и дыхание учащалось, и я поднимался наверх, к этим птицам, и они несли меня на своих стеклянных крыльях через всю планету, пока где-то внизу проносились крошечные города. И поток ускорялся, и от этой бешеной скорости меня трусило, как в падающем самолёте, но не было в груди ни капли страха. И пусть бы этот лайнер загорелся, но только продолжал мчаться в сторону земли, пока не взорвётся от столкновения. Я начал задыхаться, жадно хватать воздух, цепляться за этот падающий самолёт. Мне хотелось всего: и этой планеты, и этих городов, и самого себя, и Его, Его в особенности, Его целиком, каждую клеточку Его тела, каждую молекулу я хотел забрать себе, чтобы он никогда не отпускал меня из своих глаз, чтобы он был моим, и глаза эти были моими, и видения эти никогда не заканчивались, и я умирал и воскресал в них раз за разом, задыхаясь от возбуждения. И когда я уже дышал так, будто бежал километры босиком без остановки, а внизу живота разливалось горячее, невыносимое предчувствие оргазма, который вот-вот накроет и разорвёт, как большой взрыв разрывает космос, я оказался к Нему близко, так близко, что уже не понимал, где кончаюсь я и начинается Он, и мне оставалось только молиться, чтобы Он подвёл меня к грани, чтобы дожал до пика, заставил кричать от наслаждения, чтобы позволил почувствовать то, что я так хотел почувствовать… Но он почему-то начал выпускать меня из омута, оттягивать от падения в экстаз, выравнивать падающий самолёт. Убрал пальцы с груди, оставляя потерянным в бесконечном ничто, где нет ни запахов, ни звуков, ни цветов, и я поймал какую-то безумную паническую атаку. Заметался в темноте и схватил его за запястье. Не забирай. Не забирай у меня это, отдай, верни! — Гарри, отпусти. Я крепче сжал его руку, теряясь и не понимая, почему он пытается отнять у меня это чувство. Я боролся с ним, тянулся обратно и утягивал следом, когда вдруг понял, что он просит отпустить не запястье, за которое я крепко ухватился. — Ты нас на дно тащишь! — в стальном голосе едва ли не истерика. — Хватит! Выпусти меня! И я выплыл, хватая ртом воздух и дыша так быстро, что в лёгких стало горячо. Комната вернулась. Его лицо перед моими глазами вернулось. И я вернулся. Обратно в реальность, которая обрушилась на голову каменной плитой. Он перехватил мою руку, переплетая пальцы, и обессиленно упал лбом на лоб. — Псих, ты что делаешь? Он дышал так же тяжело, как и я, и подбородок у него дрожал, и его знобило. Как будто на этот раз мы оба растворились в наваждении, а он был вообще не властен над тем, что происходит. — Я ничего не делал. Выбросил из уха второй наушник и поднял руки, забираясь пальцами в шёлковые платиновые волосы. — Ничего не делал? — он тихо засмеялся, стараясь выровнять дыхание и унять дрожь. — Ты мою же силу против меня повернул. Пиздец, я вообще не думал, что так можно! — А ещё можно? — я потянулся к нему, выгибаясь на диване. — Тормози, — он выскользнул из моих рук и выпрямился, стараясь глубоко дышать. У меня, оказывается, шея затекла от такого положения, и я поспешил её размять. Развернулся, перекидывая локти через спинку дивана и упиваясь тем, какой он сам размазанный, с расширенными зрачками и влажными губами. — Так что ты там сказал? — Я сказал, что нельзя вот так врываться в это! Ты нас обоих чуть не разорвал. Хочешь, чтобы мозги в кашу превратились? — Блять, да я как будто и не против. «And everytime I look inside your eyes you make me wanna die», — с плотоядной ухмылкой процитировал строчку из песни, что как-то сама собой пришла на ум. Он запустил пальцы мне в волосы и толкнул назад, заставляя голову отпружинить, как баскетбольный мяч от стены. Не знаю, о чём Драко говорил, но видел в его глазах панику. Чёрт, он и правда испугался. — Это опасно. В этой темноте можно умереть как личность. Не знаю, как ты это сделал, но больше не делай. — Я понятия не имею, что сделал. — Ага, я заметил. У тебя зрачки как два кратера. — Свои видел? Он помотал головой, будто пытался песок с неё стряхнуть. Глубоко вдохнул. Глубоко выдохнул. Я пялился на него, как безумный, слизывая глазами каждую чёрточку. И хотел обратно. Мне было нужно обратно. Послышались быстрые шаги по лестнице. Джим вывернул в гостиную и замер на пороге. Драко закрыл глаза на пару секунд, скручивая магию в петлю, и когда распахнул веки, зрачки вернулись в более-менее нормальное состояние. Он обернулся к Джиму. — Привет. — Привет? Ты на время смотрел? Я обернулся и бросил взгляд на часы на стене над камином. Четыре восемнадцать. Пиздец, полчаса? Мы застряли там на полчаса? Теперь даже мне стало стрёмно. — Извини, что задержался. Странный день сегодня. — У нас всё равно час, — пробурчал пацан. — У нас всё равно час, — отзеркалил Драко. Джим фыркнул и развернулся к лестнице. Я видел, что Драко всё ещё колошматит, а меня самого отключало. Они поднялись на четвёртый этаж, а я упал головой на подлокотник и вытянулся на диване, не зная, чего хочу больше: вырубиться или догнать его и всё-таки довести туда, откуда он нас вытащил. В итоге меня выключило.

* * *

— Почему ты не хочешь остаться на ужин? Мы собирались приготовить равиоли. — Потому что нельзя. Точка. Я слышал голоса через темноту закрытых век. Несколько секунд соображал, где вообще нахожусь и что происходит. Заворочался на подлокотнике, еле разлепил глаза и запустил пальцы в волосы. Час прошёл, видимо, раз парни спустились вниз, а я словно моргнул. Голова гудела, как от похмелья. — Эй, Поттер. Драко перекинулся через спинку дивана, наклоняясь ко мне, и удивленно вскинул брови. Чёлка падает вниз, серое море плещется в радужках. Господи, да откуда же ты такой взялся? Только дикая усталость в глазах, как будто он третьи сутки не спал и сам вот-вот рядом свалится. — Тебя вырубило? Протянул в ответ что-то типа немого «угу», и он улыбнулся. — Пошли покурим. Я застонал, но заставил себя отлепиться от мягкого и такого манящего в свои объятья дивана. — Гарри, уболтай его, — Джим упал на дверной косяк. — Не сегодня, — я потрепал его по волосам. — Сделай мне кофе? Состояние где-то между «сдохнуть» и «проблеваться». Он, видимо, был в хорошем настроении, потому что ущипнул под рёбра и молча двинул в сторону кухни. Иногда малой был прямо душкой — всё понимающей, эмпатичной и даже выполняющей любую просьбу. Мы вышли на крыльцо, и я захлебнулся вечерним морозным воздухом. То что надо. Сумерки уже опустились на дома, но жёлтый свет из окон, многочисленные разноцветные гирлянды на карнизах и высокие фонари хорошо освещали улицу. Сели на нижние ступени, и Драко упал виском мне на левое плечо. — Пиздец, меня как будто выпотрошили, — признался я, потому что до сих пор не мог отойти ото сна, в который свалился, едва Драко поднялся на четвёртый этаж. — Я такой же, ты хотя бы восстановился. Это было очень стрёмно. Он оторвался от моего плеча и закурил, и я сделал то же самое. — Что вообще произошло-то? Ты потерял контроль или… — Я его не потерял — ты у меня его вырвал! — он едва не орал. — Даже не сразу понял, потому что меня крутило в этом добрые минут двадцать. — Что это значит? Типа… это было не как обычно? — Нет! Я никогда не падаю — я погружаю. А для тебя это было как обычно? — Ну… это было глубже. Сильно глубже. Я едва не взвыл, когда ты отпустил. Откуда мне знать, как оно должно работать. Он вздохнул. Сейчас начнётся лекция по колдопсихологии. — Обычно картинки видят только клиенты. Пока вы гуляете в магии, как во сне, я могу заглянуть в ваши страхи, в переживания, в мысли. Помочь вытащить важное воспоминание или усмирить боль. Это не так мощно, как легилименция — намного мягче. Я вам ничего не внушаю, эти фантазии не мои — они ваши. И пока у вас в головах пляшут единороги или что там каждый наблюдает, я вижу только бесконечный поток мыслей, как миллионы разноцветных нитей. В них сложно разобраться, но чаще всего самые важные светятся красным, золотым или черным. Я и раньше замечал, что тебя как-то быстро уносит, но и сопротивлялся ты тоже отлично. Однако сегодня… ты не то что не сопротивлялся — ты в меня сам с разбега влетел, я даже сделать ничего не успел. Мне было сложно даже назвать это картинками — скорей круговорот чувств, который выливался в размытые образы. — Я не знал. Мне казалось, это ты делаешь. — Нет, Гарри, и это меня пиздец как пугает. Если даже Драко это беспокоит, то и мне следовало бы переживать, но, вопреки здравому смыслу, никакой тревоги я не чувствовал. Только желание окунуться снова. — Так, окей. Но, раз в этот раз было по-другому, получается, ты видел то же, что вижу я? — Нет. Но… — он соскользнул с вопроса, помотал головой и повёл в другую сторону. — Как будто магия развернулась на сто восемьдесят градусов и накинулась на меня самого. И я поплыл точно так же, как вы плаваете. Со мной такое было только однажды: когда Владимир в первый раз показал. Но тогда он вёл меня, как я обычно веду вас — вот как это должно работать. На этот раз я ничего вообще не контролировал, ты полностью забрал управление и тянул за собой прямиком в Марианскую впадину без кислородного баллона, и это было в сто раз сильнее, чем когда тот русский меня в первый раз окунул. Я сделал только первый шаг, а потом рассыпался. Когда понял, что происходит, меня кипятком ошпарило, потому что мы уже потеряли кучу времени, и с каждой секундой это путешествие становилось всё опаснее. Мы могли там навсегда остаться, ты понимаешь? Как умереть во сне. Я пытался вытащить нас оттуда, но не мог — ты не давал. Хватался за меня, рвался, толкался и… это было похоже на… — На секс. Сравнение само вырвалось, но именно так это и ощущалось. Каждый раз, когда я падал в его глаза, меня разрывало от кайфа, а он держал в секунде от пика. Его перетрусило, и он закурил вторую, глубоко затягиваясь. — Да, блять, это было похоже на секс. — Но так всегда. Он замер с зажатым фильтром между пальцев и глянул на меня, едва приоткрыв рот. Редкая картина: Драко Малфой пытается подобрать слова. Лот на миллион долларов. — Для тебя это так всегда? Включая и самый первый раз, когда я показал тебе? Он так таращился, что не по себе стало. Даже пожалел, что вообще ляпнул. Я выдохнул и затушил окурок о ступень, отбрасывая щелчком пальцев и растворяя в воздухе. — Ну… да. Разве не в этом суть? — Нет! — да, этот шок в глазах за чёрными веками стоил откровенности. — В том и дело, что это… Обычно это не так, — его речь ускорилась в спутанном объяснении механики. — Ну, конечно, может быть, потому что магия пропускает энерговолны, а энерговолны запускают оргазмы, и это действительно равноценно сексу, но… блин, для этого нужны по меньшей мере недели практики, когда вы оба знаете, что делаете и куда идёте, и когда разум и тело клиента пиздец как открыты вообще к любому воздействию, а я ума не приложу, как ты мог быть открытым к воздействию в первый раз, когда даже не догадывался, что собираюсь тебе показать. Пара клиентов признавались мне в подобном, но мы тогда вели терапию месяцами. И никто из них не вытворял ничего подобного! Никто не забирал у меня контроль. Я вскинул брови, не зная даже, что на это ответить. Он обвинял меня в том, в чем я сам не отдавал себе отчёта. Как будто кого-то убил, пока лунатил во сне, а теперь мне впаривают, будто сделал это нарочно. Я запутался и надавил на переносицу под дужкой очков. — Так, позволь мне ухватиться за этот клубок и выйти по ниточке. Раз я ощущал это как секс с самого начала, то что? — То я в ахуе, вот что! Меня довольно сложно удивить, но тебе удалось сделать это за сегодня дважды. — Так и чем это было для тебя? — Тем же самым. Но другим. Картинки разные — ощущения одинаковые. И когда вспоминал об этих ощущениях, у меня как будто остаточный эффект под кожей запускался. Я снова хотел их. Я хотел его. И если он чувствовал то же, что и я, это вдвойне заводило. Внизу живота кипела горячая спираль. Наверное, никогда ещё никого я не хотел вот так. — Так, ну-ка стоп! — он толкнул меня в плечо, потому что почувствовал, куда несёт. — Да откуда ты всё знаешь? — Ты вообще сам слышишь, как дышишь? Тебя разматывает. Я взвыл и упал лбом ему на плечо. Невыносимо. Хотелось забрать его прямо на этом самом крыльце. — Можешь меня вырубить как-то? Потому что я походу сейчас тебя сожру. Он перехватил сигарету в другую руку, заставил выпрямиться и положил пальцы мне на грудь, как уже делал однажды. Нахмурился. Ничего не происходило. — Что? — Ты сопротивляешься. Я уже вообще ничерта не понимаю. Если тебя кидает в энергетический оргазм, ты должен быть для меня как оголённый провод, а я даже физически не могу на точку нажать. Это уже профессиональный вызов! — Будешь разгадывать меня, как загадку? — Да уж, придется. Он скользнул пальцами ниже, надавил сильнее, и от напряженных мышц пресса растёкся холодок. Пелена спала с глаз, плотный клубок возбуждения испарился. Меня отпустило. Наконец-то мог мыслить ясно. — Спасибо. — Обращайся. Он нервничал. Глубоко затягивался, рвано выдыхал и задумчиво смотрел в никуда. — И что думаешь делать? Запретишь мне смотреть тебе в глаза? — Пока да. По крайней мере дольше десяти секунд, иначе опять на дно утащишь. Нельзя тебя туда пускать, пока не разберусь, как ты вообще умудрился забрать у меня руль. — И как ты собираешься разобраться? — Напишу письмо Владимиру. Если кто и знает, то только он. Он бросил окурок на ступень ниже и затушил подошвой. Снег пошёл, хлопья падали ему на волосы. Белое на белом. Какое-то время мы молча сидели, растворяясь в морозном воздухе. На мне была только футболка, но это вообще не парило — даже хорошо, потому что так волна хотя бы не поднималась снова, всё ещё усмирённая магией. Теперь уже я закурил вторую. Тогда в голову стрельнул вопрос, который давно хотелось задать. А Драко был только рад перевести тему. — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — Если скажу, что ещё в школе, это будет глупый ответ? — Да, очень глупый ответ, — я засмеялся, давясь дымом. — Ну, это правда. Ты пиздец как нравился мне в школе. Воу. Неожиданно. И в то же время так очевидно, потому что как ещё объяснить силу, с которой нас вечно тянуло друг к другу? Мы были как два поезда, что несутся навстречу по одним рельсам, но никак не столкнутся. — Знаешь, может… — я затянулся и выдохнул, — может, ты мне тоже. Я тогда этого не понимал, конечно. Потому что если бы понял, зажал бы тебя в какой-нибудь тёмной кладовке. Он засмеялся. И мне так нравилось смотреть, как он смеётся, пока снежинки падают на серое пальто. — А ты? — я толкнул его плечом. — Что я? — Понимал, что я тебе нравлюсь? Или только потом дошло? — О-о-о, да-а-а, ещё как понимал, — он протянул это так пошло, вложил в слова столько подтекста, что мне в виски ударило. — Что, серьёзно? Прямо вот настолько понимал? — Ты бы знал, сколько раз я дрочил на тебя — заебался бы считать. Я аж дар речи потерял. Было одновременно и приятно, и тоскливо, что я это упустил. — А теперь? — Что теперь? — он усмехнулся. — Дрочил ли я на тебя за последний месяц? — Нет. Хотя… — засмеялся в ответ, и он пихнул меня так, что я едва на ступеньку не повалился. — Да ладно, не то имел в виду. Когда ты понял, что я теперь тебе нравлюсь? Не сох же ты по мне все эти годы. Он задумался. — Ну, сохнуть, может, и не сох, но школьные годы иногда вспоминал. — Да ты гонишь! — Поттер, ты себя в зеркало видел? Или колдографии свои в журналах? Так пойди посмотри. Или на тот портрет, который Джим нарисовал. Тут провидцем быть не надо: на тебя треть Британии наверняка дрочила. Я когда тебя вблизи на этом пороге увидел, думал, окончательно рассудка лишился. Какого хрена ты вообще открываешь дверь полуголым? Всех так встречаешь? Я вспомнил тот день. Драко тогда показался мне холодным, но, в конце концов, он всегда умел держать лицо. — Конечно, меня тогда уже подкинуло, — спокойно продолжил он, пока я отходил от шока. — Но если прямо серьёзно… Тогда в чайной. В тот вечер понял, что секс — это меньшее, что хочу с тобой сделать. — А большее? — А на большее сначала наработай. Он поднялся. — В субботу сеанса не будет — Джим уже знает. Постарайся отвлечь его как-нибудь, окей? — Так Рождество же скоро. Думаю, мы с четой Уизли придумаем что-нибудь. Он кивнул и аппарировал. А я вернулся в дом, где меня ждал горячий кофе.