Шторм 10 баллов

Что ж, кажется, я впервые в жизни не знаю, что сказать. Попытаюсь как-то связать мысли, так что прошу прощения, уважаемые, если моих стараний вдруг окажется недостаточно. Гарри писал, что ему нравится, как я собираю слова в предложения, но сам я думаю, у него всегда получалось лучше. Как и всё остальное, впрочем. Поэтому… как есть. Я ненавижу объяснять. А меня поставили в ситуацию, в которой по-другому не получится, так что я, скорее всего, буду плеваться ядом, потому что моя психика выбрала этот механизм защиты ещё лет в семь, и вам это придётся терпеть теперь до конца — вы сами на это уже подписались. Верховная чародейка Визенгамота отметила, что это самое необычное дело, которое она рассматривала, потому что девяносто процентов показаний все три стороны предоставили в письменном виде. Да, все три. Не удивляйтесь. Давайте обо всём по порядку. Мне придётся откатиться немного назад. Это важно, потому что как только в «Пророке» официально объявили об аресте Гарри, я прочитал и выслушал тонны чуши, а потом, когда слушание вышло за рамки зала суда и разнеслось репортёрами по их вшивым газетёнкам, люди ебанулись окончательно. Молчу о том, сколько говна вылилось на Гарри — там и моря не хватит, чтобы посчитать объём, как будто все только и ждали, только и хотели узнать, что образ святого национального героя не такой уж беленький и чистенький. Как же люди любят чувствовать себя выше других. Вы не могли до него никогда даже близко дотянуться, а потому так обрадовались первой же возможности втоптать в грязь. Ну, да бог с ним, это было ожидаемо. Что более мерзко — потом зараза стала разрастаться. Многие называли меня трусом, лжецом, ублюдком, самой последней мразью, которая подставила и национального героя, и несчастного мальчишку, ведь, видите ли, я со своими заколдованными глазами должен был знать, что происходит, должен был предотвратить последствия, не должен был толкать Гарри и Джима в одну кровать. Нужно ведь было на кого-то спустить собак, да? И что, это помогло вам почувствовать себя лучше и чище, чем мы? Надеюсь, вам комфортно в этом белом фраке. Заберите его с собой в гроб, а я плюну сверху. Знаю, почему вы все на меня перекинулись. Вы боитесь меня. Боитесь того образа, который Гарри нарисовал вам на страницах своего дневника. И славно. Потому что есть, чего бояться. Хотя мы с Джимом ржали до слёз, когда обсуждали вашу реакцию, потому что если вы вот этого образа испугались, то что же будет с вами, бедненькими, дальше? И вот что хочу сказать: может, я и последняя мразь, но никак не трус и не лжец. Больше нет. Мне не страшно, если вдруг полетят в меня камни, но пусть они летят хотя бы за правду, и правду эту можно понять, только узнав всю историю полностью, а пока что вы её только и можете, что искажать, выкручивать и обсмактывать своими гнилыми ртами. Я больше никого не боюсь. Ни бога, ни суда, ни закона, ни всего вашего племени. Говорить буду много. Грубо. По-другому не умею. Не извиняюсь. Судите.

* * *

Сначала вот что. Вечер семнадцатого марта. Говорите, я должен был всё закончить? Вот вам картина того, как я заканчивал. Стук в дверь. Даже не было смысла спрашивать, кто там — я и так знал. Тихо прошёл по коридору. Стук усиливался: ребро кулака без перерывов врезалось в металл. Остановился перед дверью. — Драко. Это я. Впусти меня, — послышался тихий пьяный голос по ту сторону. И я сразу понял, что легко не будет. Я молчал. Он знал, что я дома — в окне ведь свет горел. И всё-таки я не мог открыть эту чёртову дверь. Потому что пару дней назад Гарри попросил меня выбрать между ним и Джимом, и этот выбор было важно сделать в любом случае — независимо от того, вернётся наша Алиса из Зазеркалья или нет. Хотя, я же знал, что Джим вернётся, причём вернётся злым и готовым рвать нас на куски. Я следил за ним эти грёбаные две недели с пятого уровня — он даже не понял. Я видел, что он уже собирается обратно, а потому попросил у Гарри ещё неделю отсрочки. Выбор был сделан. Был ли он тяжёлым? Чёрт, я тащил на себе грузовой поезд. — Драко, впусти меня! Голос размазанный. В хлам обдолбанный. Я прижал ладонь к содрогающейся от ударов двери. — Пожалуйста, Драко… Моя ладонь опустилась ниже. Я нащупал защёлку и проверил, что заперто. Закрыл глаза. Джим перестал стучать и упал на дверь всем телом. — Драко, ты ведь там? Я знаю, что ты дома. Ты ведь там? Надрывный, содрогающийся голос, уходящий в высокие, почти булькающие звуки. — Да, я здесь, — прошептал ответ. Во рту горела пустыня. — Привет. Привет, Драко. Он дышал тяжело. Так громко, что я даже через плотную преграду было отчётливо слышно. — Слушай, впусти меня, а? Дай мне войти. Хорошо? Я тихо прижался лбом к деревянной обшивке. Он царапал ногтями металл со стороны подъезда. Блестящие бирюзовые отпечатки его лапок просачивались насквозь, так что я мог ориентироваться на них, чтобы с точностью до миллиметра знать, где находятся его пальцы. — Просто впусти меня. У меня небольшие проблемы. Он громко шмыгнул носом и сплюнул на подъездную плитку. Снова навалился на дверь. Я молчал. Проблемы, как же. У нас у всех теперь проблемы. — Драко! Ты ведь слышишь меня, Драко? — Да, я тебя слышу. Но я не могу впустить тебя. — Ладно, слушай, всё, что ты должен сделать — это просто впустить меня, хорошо? Говорить с угашенным Джимом — то же самое, что пытаться убедить стену нарисовать на себе картину маслом. — Джим, я не могу этого сделать. — Почему нет? Драко, ты знаешь, я не буду делать ничего дурного. Я просто гулял по городу, а потом встретил парней, мы кое-что сделали, и я попал в неприятности, вот и всё, и мне нужна твоя помощь с этим, хорошо? Гарри тут вообще ни при чём. Просто впусти меня, Драко. Он тараторил потоки лжи, надеясь почему-то, что я в это дерьмо поверю, царапался на другой стороне, в той же самой точке напротив моей руки. Я чувствовал его. Его тело, его энергию цвета морской волны, его спутанное наркотиками сознание. — Драко, ты можешь впустить меня, пожалуйста? Я молчал. Меня трясло, я душил слёзы, сглатывал ком в горле. Я делал выбор, который отрубал мне конечность за конечностью. Его голос стал громче, а потом и вовсе перешёл в крик. — Драко, ты можешь впустить меня, ПОЖАЛУЙСТА? ПЕРЕСТАНЬ ИГНОРИРОВАТЬ МЕНЯ! — Я не могу, — слеза покатилась по щеке. Сука. — ДРАКО, ВПУСТИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! — этот крик был не просьбой о помощи — он был полон яростного, безудержного гнева. Джим ударил ногой по двери. — ПОЖАЛУЙСТА! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ СО МНОЙ? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — Я не впущу тебя. Я призвал с помощью тихого-тихого Акцио телефон из гостиной и дрожащими пальцами набрал смс Поттеру: «Он у меня под дверью. Я не знаю, что делать». Я и правда не знал. Я так хотел открыть эту сраную дверь. Боялся, что не сдержусь и сдамся. — Драко! Не отталкивай меня, не так! — он орал и колотил в мою квартиру, пока у меня всё внутри сжималось от ужаса. За него. За себя. За всех нас, потому что мы были беззащитны перед этим праведным гневом. — ВПУСТИ МЕНЯ! Я сполз на пол, хватаясь за обивку рукой, как за спасательный круг. Гладил следы его энергии пальцами. Я делал ему больно. И вот первая разница между мной и Гарри: он чаще всего в моменте даже не осознавал, где допускает ошибку или причиняет боль. Я знал. Я делал это осознанно. И вот в этот момент я себя убивал в первую очередь. — ДРАКО! — истошный, душераздирающий, рычащий крик рвался через дверь. Он всё колотил по металлу руками и ногами. — Давай же, открой эту ёбаную дверь! Он на секунду затих. А потом взвыл от боли. Звук опускался ниже — он спускался на плитку, царапаясь и задыхаясь от рыданий. Крик, слёзы, мат. Меня трясло на полу, и я всё держался за дверь, будто боялся, что он её выломает. — Впусти меня. Ты мне нужен. Ты мне очень-очень нужен… Он плакал, и каждый его вздох, каждый крик о помощи ломал мою волю, и я чувствовал всю его боль в десятикратном размере через эти проклятые цепи, что нас связывают, но я держался, я пытался, клянусь, изо всех сил, каждой клеточкой тела, чтобы не поддаться и не открыть, наконец, это проклятую дверь, не впустить его, не позволить чудовищу в его крови победить. Гарри не отвечал. Я написал ещё одно сообщение. Экран расплывался перед глазами. «Я выбрал. Ты мне нужен». Не заметил, как повторил слова Джима. Нажал на кнопку и отправил, молясь, чтобы он увидел как можно скорее, чтобы пришёл и спас и меня, и Джима, потому что мы оба грязные, а он золотой. Я ничтожество. Какой я, нахрен, колдопсихолог, если убитый в хлам подросток истекает слезами под моей дверью, а я закрываюсь от него на все замки и трусливо прячусь, давясь рыданиями на холодном полу? Так ведь вы думаете? Что ж, впрочем, неважно. Существует, к сожалению, огромная погрешность. Хирург, патологоанатом, мракоборец, психиатр, судья — без разницы. Ты всё ещё человек. — Драко! Ты не понимаешь, Драко… Ты не представляешь, сука, что ты делаешь со мной! Драко… мне больно… Он всё царапал ногтями дверь, бился в неё ладонями и лбом, а меня всего трясло. Что это за извращённое испытание? На что меня судьба проверяет? Чего от меня небо хочет? Чтобы я сдался? Или чтобы я выстоял? — Как ты можешь так поступать со мной? Ты, МРАЗЬ! — он выплюнул последнее слово, заставив меня содрогнуться. — Какая же ты сволочь! Куртка зашуршала по двери — он прислонился к ней спиной и заорал. Я написал ещё одно смс, чисто по памяти нажимая на экран, потому что перед глазами всё окончательно поплыло от солёной воды. «Гарри, пожалуйста». Джим орал так, что все соседи слышали. Вопил, бился затылком о металл. Стучал кулаком, но уже не яростно, а устало, обессиленно. — Ну впусти меня, пожалуйста. Я сделаю что угодно. Я буду хорошим. Я прислонился щекой к преграде, что нас разделяла. Он скулил, а я тихо сотрясался от рыданий, кусая губы и положив ладонь на деревянную обшивку. Джим, ты уже хороший. И всё с тобой так. Ты открытый, ты чистый, ты гениальный, ты поцелованный небом, ты очень, очень хороший. Ты просто запутался. Это я тебя запутал. Это я виноват. Ты полюбил не того, солнышко. Я тебя недостоин. Сейчас у тебя есть шанс выбраться. После всего, что случилось, после того, что показала тебе Зои, ты справишься. Тот парень — Нил — он поможет тебе. Но с тобой всё будет хорошо только в одном случае: если я отпущу тебя. Я должен перестать травить тебя, солнышко. Поэтому я выбрал именно так: отпустить тебя, чтобы подарить нормальную жизнь. Жизнь, которую я у тебя забрал в две тысячи одиннадцатом. Прости меня. Прости меня, пожалуйста, если когда-нибудь сможешь. Можешь плюнуть мне в лицо, можешь злиться, можешь меня ненавидеть. Только, пожалуйста, не люби. Не люби меня, солнышко. — Я буду твоим хорошим мальчиком, Драко, только впусти меня. Он тихо плакал, а я тихо умирал. Мне было жаль. Нет, не Джима. Мне было жаль, что я с ним это сделал. Жаль, что он во мне застрял, а я застрял в нём. Лучше бы моё сердце было из камня и льда — такое непробиваемое, чтобы я совсем ничего не чувствовал, чтобы мог вытереть о него ноги и вытолкать раз и навсегда, не боясь ранить. Но сердце моё обливалось кровью, и я не мог открыть дверь, чтобы сжать его в объятиях. Я любил его. И в то же время любил не его. Моя душа порвана надвое, и бо́льшая её часть навсегда отдана другому. Послышался громкий хлопок, и я отпрянул, хватая руками пол. Тяжёлые ботинки застучали по плитке, и кто-то грубо отодрал Джима от плитки, оттянул от двери. — Отпусти меня! — заорал Джим. — УБЕРИ СВОИ ЛАПЫ! Рык. Крик. Удар. Мат. Снова крик. — ТЫ, СУКА! Отпусти меня! ОТПУСТИ МЕНЯ! Под звуки борьбы я жмурился, дрожал, с ума сходил. Запустил пальцы в волосы, сжал в кулаки и потянул так сильно, чтобы стало больно. Прокусил губу до крови, шипя и беззвучно крича в темноте. — Драко, ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ДРАКО! Хлопок. И стало тихо. Так тихо, что оглушило. Ничего. Гарри забрал демона под моей дверью. Молча. Просто пришёл и забрал, даже слова не сказал — ни ему, ни мне. Он избавил меня от этой бесконечной пытки. Спас, как всегда спасал. Моя душа у него в кармане. И сердце моё там же. Крик, наконец, вырвался из меня, как поток воды, пробивший плотину. Я упал лбом в пол, колотя по паркету кулаками. Меня разрывало от боли, от ужаса, от ненависти к самому себе. Я мразь. Какая же я мразь, что так поступил с ним. Лучше бы я умер. Так что вы там говорили? Что я должен был всё закончить между мной и Джимом давным-давно? Ну, вот так было всегда. А вы бы закончили? Вы бы не открыли чёртову дверь? Я открывал. Каждый. Ебучий. Раз. Пока в моей жизни не появился Гарри и не заставил меня выбрать.

* * *

Это был ключевой поворот в нашей истории. Именно моё решение не пускать Джима на порог привело нас сюда, на судебную скамью, под вспышки колдокамер и десятки осуждающих взглядов. Когда я пришёл к Гарри тридцать первого марта, он отдал мне свой дневник. Это было для меня полной неожиданностью — не знал, что он его ведёт. Гарри сказал, я могу делать с ним, что хочу, хоть сжечь, но прежде попросил одного: прочитать, хотя всем остальным на первой странице он оставил как раз обратное послание. «Тебе не нужно это читать». Что ж, может, мне тоже не стоило. Но я прочитал. Пока читал, скурил пять пачек сигарет, выпил две бутылки огневиски, трижды разрыдался и несколько раз бросал проклятый блокнот в стену, да и сжечь тоже думал, чего уж. Когда дошёл до конца, думал, повешусь на собственном сером шарфе. Остановила меня лишь надежда, которая, как известно, умирает последней. И пока у меня остаётся ещё шанс вытащить Гарри, я это сделаю. Однако это не только моя жизнь. И подставить мне придётся не только свою шею, а потому нужно разрешение. Джим был у Уизли — Рон взял его к себе на время суда. Тоже мне, святоша. Рыжий смотрел на меня волком, когда я заявился на порог, но тут спасибо Гермионе: «Он его колдопсихолог, он ему нужен сейчас». Сработало, потому что в мою сторону Джим ни одного обвинения не выдвинул — только предупредил Рона, чтобы он не смотрел мне в глаза, ведь те заколдованы, но и этого хватило, чтобы рыжий меня возненавидел. Меня впустили. Джим сидел в гостиной, и Гермиона благоразумно прикрыла дверь в комнату, чтобы оставить нас вдвоём. Я потянулся к очкам, но он меня остановил. — Не вздумай снимать. Давай без этого дерьма. Я вздохнул и оставил. Так сложнее. Он всё ещё злился, конечно, оно и понятно. Я выбрал Гарри. Я не открыл дверь. Я виноват. Что там Гарри писал о признании своей вины в дневнике? Что ж, Гарри, ты ошибся. Ничего ты не знаешь. Агнец, непорочный и чистый, смотрел на меня, как на ожидающего страшного суда, и воздал мне по делам моим. — Хули ты припёрся? Извиняться? — Да. Можно сяду? — Что, ноги не держат? Кивнул. Он закатил глаза и махнул рукой на кресло рядом с диваном, на котором сидел сам. Я опустился на сидение и глубоко вдохнул. Просто не будет. Осмотрел его. Длинные рукава чёрной толстовки скрывали точки от уколов, но я чувствовал запах героина даже сидя в метре от него и видел, как токсин течёт по его венам. — Ты где гречку взял? — Меня тут никто не держит взаперти, — пожал плечами Джим. Ясно. Идиоты. Не видят дальше собственного носа. У Гермионы своих спиногрызов двое, оправдываю, но Рон ведь аврор, а не заметил даже, что у него в доме наркоман? Как так-то? Что ж, теперь я знаю, в чём дело было. — Я всё думал: хули ты мне не открыл, — кривлялся передо мной Джим. — Хоть бы сказал. И от кого я узнал? От Гарри. Вы, видите ли, надумали выбирать. Ну, выбрали. Я тоже выбрал. Как тебе, кстати? Оценил? — он улыбнулся, как маленький дьяволёнок, и я поморщился. — Такая ты дрянь. Он вдруг ощетинился, упёрся локтями в колени и наклонился ко мне. — Ты лучше вот что скажи: какого хуя в голове моей делал? — Гулял, — я держал зрительный контакт даже через очки. — Тебе нельзя дальше второго уровня. — Я был на пятом и когда ты свалил третьего марта на две недели. Думаешь, не видел, где ты шатался? — Чего? Ты в своём уме? Драко, ты мог там сдохнуть! — Ну, в последний раз я был не один. Он округлил глаза. Я усмехнулся от того, в какую ярость его это привело. Да, я знал, куда бить. Тошно ли мне от самого себя? Безмерно. Стоило ли оно того? Ещё как. Потому что мне нужно было кое-что проверить, а по-другому Джим не дал бы мне этого сделать. — Ты потащил Гарри на пятый этаж? Ебанулся! — Это он меня потащил. Сработало. Я увидел главное: Джиму не всё равно, у него остались ко мне чувства, я ещё не убил его, наш с Гарри выбор не убил его. Значит, с этим можно работать. — Где агимат? — Продал. — Врёшь. Я же знаю, когда ты врёшь. На этих словах он почему-то нахмурился, как будто удивился, что я уловил ложь, хотя в этом не было ничего нового. — И чё? Я больше не твой, у тебя нет права требовать от меня правды. — Не мой? Да что ты? Я поднял руку и вывернул запястье. Это легко: ниточки в его теле всегда слушались меня, как родные. Он прогнулся в спине, локти его соскользнули с коленей, и он чуть не упал ладонями на пол. Резко выпрямился и принялся на меня гавкать. — Не трогай меня! — Ты не закрыт от меня. Всё ещё. Он поджал губы. И выплюнул в меня самое грязное дерьмо, которое только нашёл в своей хрустальной душе. — Я не закрыт от тебя, потому что тебе придётся выбрать заново. Я его закопаю. И у меня останешься только ты. Как раньше. Как до всего этого дерьма. Это меня больно ударило. Прямо пиздец как. Потому что я люблю их обоих, но если хоть один из них попробует открыть рот на второго, я сломаю челюсть и тому, и другому. Даже поморщился от его слов. Скрестил руки на груди, чтобы хоть немного от него закрыться. — Снова брехня. Ты любишь Гарри. Ты не сможешь без него. — Мы же выбираем, разве нет? Из двух зол берут меньшее. — Он любит тебя. — Хуйня. — Он любит тебя! — я сорвался на крик и тут же захлопнул рот, бросая опасливый взгляд на дверь. Не хотелось бы, чтобы Уизли услышали. Джим усмехнулся и отзеркалил мою позу. — Что, страшно теперь, Дрэй? Ты погромче кричи, чтобы Рон только убедился в том, что Гарри сделал. Я вздохнул. Он специально меня выводил. Но Гарри и правда любит его, и Джим должен это знать. Мы выбрали друг друга, но это не значит, что мы отказались от него. В конце концов, я сделал этот выбор в первую очередь ради Джима. Он всё ещё наш. И если его тело до сих пор открыто ко мне, то и к Гарри эта дверь тоже наверняка не захлопнулась. Вы наверняка задаётесь вопросом: какого чёрта я вообще ещё пытаюсь сохранить то, что у нас называлось «на троих»? О, на это я дам ответ. Потерпите. Я вытащил из глубокого кармана пальто дневник Гарри. Он немного потрепался, правда, после того, как я покидал его в стены. Джим отодвинулся на диване, как будто я чёрную мамбу перед ним держал. — Убери это. — Ты ведь уже читал это? Я видел почерк Джима на листах, вот только не понимал, как он после всего, что написал Гарри, не простил его. — Нет. Полистал, но я не буду читать это полностью. Ах, вот оно что. Теперь всё встало на места. — Ты должен узнать, что там. Он написал это не для кого-то. Он написал это для нас. Он сам не знает об этом, он называет это… — Страховочным тросом. Я в курсе, — скривился Джим. — Да. Но это не так. Это для меня и для тебя. Это на троих. — Не вздумай вешать на меня эту лапшу! — он встал и махнул рукой на дверь. — Проваливай! — Прочитай. Просто, блять, прочитай! — я тоже поднялся на ноги и подошёл ближе к нему, а он пятился назад от дневника, как от пистолета. — Нет. Нет, нет и НЕТ! — Потому что ты боишься того, что там увидишь! — ДА! Он таращился на меня, а я на него, и мы стояли друг напротив друга, как бараны, бодаясь рогами, вот только жаль, что у него длиннее и крепче. — Я. Не буду. Это. Читать. Вот же дрянь. И я ведь его не заставлю. — Последний шанс. Он придвинулся ближе, к самому моему лицу. — Про-ва-ли-вай. Что ж, Джим сделал свой выбор. Слышишь меня, Джек? Ты выбрал лагерь. Танцуй.

* * *

Итак, я получил от Джима разрешение, которое было нужно. Если он не хочет читать дневник Гарри, Гарри прочитает ему дневник сам. Суд не позволит Джиму покинуть зал. У него не будет никакого иного выбора, кроме как сидеть и слушать. Полностью. И вот тут можете бросаться в меня этой своей хернёй о том, какая я жестокая сволочь. А я и не отрицаю. Уже сказал: я честный. Так и случилось. Джиму пришлось выслушать. Восьмого апреля, за час перед началом заседания по делу Поттера, я передал адвокату блокнот, в котором Гарри рассказал правду. Конечно, я знал, что эта правда здорово так даст по голове нам с Джимом, хотя и не ожидал, что нас обоих по такому количеству статей пожелают прикрыть. Да плевать, воля ваша. Вот только с Гарри обвинения так и не сняли. Пока Джим слушал, сидел большую часть времени молча. Потом он всё-таки взял себе копии, где не было пробелов, которые Гарри читать вслух не мог и обходил в ходе дачи показаний. Джим прочитал полностью. На последнем заседании, когда Гарри заканчивал, малой плакал, да и я тоже — благо, что в очках сидел. Нам обоим было больно, но Джиму — куда хуже, чем мне, потому что он тогда уже понимал, что сделал с человеком, которого мы оба любим. Так была ли оправдана моя жестокость? Знаете, мне похер, я бы сделал это снова. Потому что я не дам Гарри загнать себя в эту яму. И я не дам вам его в ней закопать. Большую часть дневника Гарри читал вслух, опуская некоторые вещи, например, подробности нашего секса (а зря, чертовски хорошо написано), однако каждому из присутствующих была выдана полная копия, и вы все до единого прочитали её. От первой. До последней. Строчки. Однако есть важный нюанс: Гарри действительно рассказал всю правду, вот только это была его правда. Его точка зрения, но ведь она не единственная. Вся проблема в том, что Гарри ничего не знал. Он был лишь уверен, что знает. Он делал выводы, в которых убеждал и себя, и вас, и вы в эти выводы с радостью поверили, потому что эта сторона такая тёплая, мягкая и удобная, она совсем не колется, даже не трогает ваших глаз, хоть вы и орёте все, какие мы мудаки, и какой Гарри мудак, а на деле нежитесь в своей этой колыбельке, в которой Поттер так бережно вас качал в своём дневнике. Удобная, правильная правда. Национальный герой просто полюбил мальчика, а мальчик этот дрянной и грязный, такой развратный, такая скотина, ещё и этот лже-колдопсихолог дров в огонь подкидывал. Но раз вы так греетесь этой теорией, почему не сняли с Гарри все обвинения? Вы грёбаные лицемеры — вот почему. Вы упивались тем, что происходило, вам это нравилось, вы читали это всё с удовольствием, с улыбкой на губах, с рукой, прижатой к сердцу, с горестными вздохами и ахами сожаления, а сами так и не отпустили его со скамьи подсудимых, фыркая, будто он действительно сделал что-то мерзкое. Хотите знать, кто из нас троих сделал что-то по-настоящему мерзкое? Тогда слушайте дальше. Если мы с вами сейчас это читаем, то у адвоката Тиберия Огдена в руках находится дневник Джима, который я передал ему вчера вечером. Как именно я получил этот дневник, объясню позже. Впрочем, даже не так — Джим сам объяснит. Потому что теперь этот дневник мы отдаём вам. Как и сказала верховная чародейка, данное дело — уникальный случай, в котором все три стороны передают свои показания через письменные источники. Наслаждайтесь. Прошу Суд вызвать «потерпевшего».