Воскресенье

      Десятая заповедь гласит: " Не пожелай дома ближнего твоего; не пожелай жены ближнего твоего... ничего, что у ближнего твоего. " Второй смертный грех, при котором душа человека медленно вскипает и разрушается от негодования о чужом успехе. Вместо того, чтобы порадоваться за счастье близкого, ты начинаешь его ненавидеть. Начинается разложение души, морали и ценностей. " Кроткое сердце — жизнь для тела, а зависть — гнилость в костях. " Зависть.

***

      Влажная земля уходила вниз при каждом шаге. Полные сапоги чернозёма - не очень приятное чувство. Яма постепенно становилась глубже.               Два метра под землёй.   На этом расстоянии от травы обычно спят могилы. И эта не исключение.   Шёл сильный ливень. Ксистер промокла до самой последней нитки, что находилась на ее теле. Даже специальная обувь не помогла. Руки были испачканы в мокрой земле. На ручке лопаты остались царапины от когтей монахини.      Она находилась на кладбище. Было ранее утро, так что, ее никто не побеспокоит.         Ох, её любимая ничего не узнает.   Железный наконечник вонзался в мягкую поверхность и раскидывал её в разные стороны. Ксистер запачкалась уже по колени в грязи, которая по консистенции напоминала воду, но на лице была лишь холодная ухмылка и равнодушный взгляд. Мокрые локоны липли к коже, мешая и закрывая поле зрения, из-за чего угоднице приходилось каждый раз смахивать надоедливую челку с лица, размазывая капли дождя по бледным скулам.   Дождь лишь усилился и лил уже с новой силой, прорывая путь через Ксистер на землю, размывая голову стуком капель.   Девушка ускорилась. У нее не было времени, та знала, что она может прийти в любой неподходящий момент, что было в ее духе.                   Стук.   Лопата ударилась об что-то твердое. Ксистер выкопала яму настолько быстро, что и не заметила, что стоит около полузакопанного деревянного гроба. Монахиня моментально упала на колени и начала выкапывать оставшуюся землю руками, отбросив лопату в сторону. Чернозем вбивался под ногти, пачкал черные штаны из хлопка, его разбавляла вода, капающая с неба ведром.    И вот, она полностью очистила гроб от надоедливой консистенции. Дерево в некоторых местах потрескалось, гвозди заржавели, и ужасный запах как молот ударил в ноздри.          Сладковатый трупный запах.   Запах сырой земли и запах гнилой плоти. Запах, который заставлял закрывать нос и рот руками, который заставлял уходить вон, лишь бы не чувствовать этот ужас. Но для Ксистер             он был самым приятным.   Гниль. Чёрная гниль заполняла её до самых краев и выливалась, потому что ей не хватало места. Она лилась из всех пор, всевозможных дырок и открытый ран девушки.       Поэтому её кровь не была красной.   Большие капли дождя стучали по крышке гроба вроде молотка, который забивает гвозди в такие гробы.        Осталось лишь сбегать за ломом.

***

  Лицо ещё не успело разложится, оно было целым, но таким несчастным: бледная как у вампира кожа, впавшие скулы, приоткрытый рот и, конечно же, трупная жидкость. Запах был отвратительным как и вид тела. - Как Айден могла полюбить такого урода.   Такое ощущение, что дождь начал идти сильнее после этих слов. Воздух тяжело выходил из лёгких, словно его не хватало, и Ксистер вдыхала свои последние вдохи.                              Треск.    Она упала на колени и, видимо, что-то случайно сломала. Руки почти безжизненно повисли около бедер, они не были напряжены. Что говорить о лице...        Взгляд. Голодный взгляд.   Ксистер смотрела на мужчину как на последнюю еду в мире.            Нелепая,                     грязная,                              мокрая.    А ведь без Айден она была бы пустой оболочкой. В ее душе непроглядная, глубокая черная дыра. Сгусток всего что она ощущает. Такой мерзкий, похожий на клок спутанных волос. - Как славно, что ты умер.    Её голос звучал тихо - совсем непривычно для Ксистер.                                         Но уверенно.    Девушка была так сильно благодарна Богу за то, что он отнял жизнь у него. Если бы он не решился на самоубийство, то она бы никогда не встретила Айден, и дыра в ее теле бы не стала медленно исчезать.      Она не отпустит её.         Ни                                      за что.   "Убью всех                        кроме тебя."       "Его гибель -                удача для меня. "   Она ненавидела всех, но не женщину     Ксистер готова на всё ради Айден.        Айден - единственный человек,             которому Ксистер готова                          отдать свое                              сердце.   Прогнившее до каждого сосуда сердце. Чёрное, склизкое с зеленоватым оттенком. То сердце, которое никто не возьмёт                        Кроме неё.             Они стоили друг друга.   Одна разделывала трупов в своем подвале, пришивала тонкую кишку к лёгким, вырезала сердце и сжимало в руках с такой силой, что орган разрывался на части, затем кидала тело в дальний угол и оставляла гнить.   Другая же совокуплялась над мертвыми и с мертвыми. Не буду говорить про то, как она деревянным освященным крестом изнутри разорвала маточные стенки мертвой девушки. Ксистер буквально сейчас срывала гнилую плоть с давно начавшего гнить трупа и пожирала её.      Айден никого так не любила как его.      Айден никого так не берегла как его.   Женщина даже после смерти своего возлюбленного несколько раз в неделю приходила к могиле и сидела рядом с ней. Она кончиками пальцев легко прикасалась к мраморной плите с его изображением, поглаживая её. В этот момент лицо дельты сменялось с хладнокровного и бездомного на уставшее и даже немного грустное.                Тоска...                   ЗАВИСТЬ.   Дикая зависть. Ксистер в такие моменты взглядом прожигала эту ухмыляющуюся фотографию на надгробной плите. Это редкое чувство.    Зависть не к предмету или успехам, а к человеку.             Это называют ревностью.   Зависть, что объект симпатии относится к мёртвому человеку лучше, чем к тебе.   Когти Ксистер с такой злобой вонзались в кожу, прорывая её и оставляя глубокие царапины. Монахиня вцепилась в трупное пятно на руке и прокусила его. По ее подбородку побежала почти черная кровь, и она жадно начала её глотать. Вся её пасть в была испачкана в темно-бордовой жидкости, которая уже успела засохнуть и даже начать сыпаться с лица.           День наступает.

***

- Что.   Её лицо не было расстроенным. Не было злым, не было в отчаянии.       Оно было пустым.   Глаза как бильярдные шары, зрачки - бездонные ямы смотрели, не отрывая взгляда с выкопанной могилы.   Я взглянула на её лицо: губы бледные как у мертвеца перед ней, они сомкнулись в тонкую нить, которая еле заметно дрожала. Не было привычного мягкого румянца, кожа была почти белой.   Я медленными шагами подошла к её сгорбленной спине. Я уже чувствовала то, что она чувствует. Тёмное, густое и не осязаемое. Это витало вокруг неё, словно пыталось затуманить её. - Свет мой Божий, - голос не был моим. Он был сладен, нежен, робок - точно не мой. А зачем мне показывать настоящий? Чтобы напугать её? Мне нужно соблазнить её. Хотя на самом деле я не вижу разницы между "испугать" и "соблазнить". Обе вещи приносили удовольствие. Моя ладонь едва коснулась плеча женщины, подушечки пальцев аккуратно щекотали её оголённое плечо, - я вижу, что ты чувствуешь сейчас... Я сама была потрясена, когда узрела это.   Айден промолчала. Слова застряли в горле, она не могла даже звука издать. Она еле пережила его смерть, не хотела вспоминать его лица из-за того, что произошло. А щас перед глазами лежит объеденное тело мужчины, который когда-то был для неё всем в её никчёмной жизни. Лицо. То самое лицо, которое безжизненно смотрело на Айден сверху с подвешенной шеей к люстре. У неё точно будет травма. - Не грусти, дорогая, молю тебя, - тихо шептала я, надо её успокоить, - позволь мне тебя пригласить на чай к себе...   Женщина не оторвала взгляда с тела. Она не шелохнулась. Она даже не отозвалась. Лишь холодно кивнула и, проходя мимо меня, направилась в церковь. Я вдохнула полные лёгкие воздуха вновь. Всё же не смогла сдержать ухмылку. Очень довольную, но лёгкую как перо. Всё почти получилось.

***

Жалкая физиономия Айден дёргалась с каждым порывом слёз. Она лежала на Ксистер, уткнувшись в её плечо и тихо плача. Монахиня чувствовала влажность на своем плече, её дрожь, та слышала её всхлипы. Такие еле уловимые. Такие приятные. - Тише, тише... - Ксистер чуть быстрее стала гладить макушк у Айден, - излей мне душу. " Отдай. Её. Мне. " Навсегда.