let's escape now.

заброшенный завод возле грязного такого же забытого всеми озера, не лучшее место для встречи, не говоря уж о жизни. разбитые вдребезги окна пропускают холод в каждый открытый уголок массивного здания, имеющего не меньше одного сектора. осколки валяются под ногами вперемешку с пылью и строительным мусором, когда-то являвшимся материалом для работы. подошва тяжелых ботинок ступает по ним, медленно с выверенной точностью дикого зверя вышедшего на охоту. шаги разносятся по пустующим помещениям прерывным эхом, оставаясь лишь теневым гулом в ушах. серые стены вокруг давят на голову мертвым грузом, трескаясь прямиком на затылке не выдержав напряжения. трещины на них видны невооруженным взглядом случайного прохожего, никогда не бывалого на запретной, огороженной металическим сетчатым забором, зоне опасности. опасной она считается только для простых людей, видящих в разваленном многоэтажном здании исключительно последствие чьего-то прибывания внутри. сейчас же оно непригодно для существования и не плохо было бы снести к чертовой матери, образовав что-то разумное, например, тот же завод, но с новым финансированием. который не прогорит на середине своего существования, оставив тлеющие окурки прошлого в громкой тишине коридоров. пыль в которых поднимается от одного лишь появлениея живой души на ледяном, словно тело мертвеца, поверхности бетонного фундамента, служащего когда-то полом. теперь же опорой для смелых беглецов от реальности, прячущихся за затвором железных гаражных ворот ведущих прямиком в пекло. инструменты вокруг стали частью своеобразного интерьера: промокшие паллеты потемнели от времени и влажности нескончаемых дождей тусклого района, бетонные мешки, лежащие поверх ненужным грузом растрепались от того же продолжительного времени совместимого со срывами нервов на них, в некоторых были видны отчетливые резаные дыры. грузовые конструкции давно вышли из строя от неустоя, бесполезности, затекшего во все щели масла и влажной пыли в шестеренках пультов управления. покоцанный металл скрипит в разные сроки, изредка напоминая о существовании какой-никакой массивной конструкции вокруг, возвращая в ту же суровую реальность, где человек мелкая песчинка по сравнению с бездушной машиной, пусть и не рабочей. перегнившие коробки из под тех же, кому-то ранее нужных инструментов, перегнили и стали отличным розжигом для костра в ржавых бочках от едких химикатов, портящих воздух и атмосферу в округе своими выхлопами. но огонь горит настоящий, горячий, ужасающий, с цепкими язычками ярко-красной опасности. именно такой, каким должен быть действительно свободный огонь, разложенный химикатами вперемешку с людской глупостью. на каждое место найдется свой жилец, которому даже заброшенный завод полный травмоопасных мест станет домом. пыль останется на месте, она разрастется под ногами, на потолке, на нетронутых разумной людской рукой механизмах по созданию великих открытий, возможно, когда-нибудь спасших бы человечество от кризиса. искусственное освещение уличного фонаря за рамами выбитых в крах окон будет служить проводником на верном пути. осветит дорогу в настоящее райское место на земле для того, кто поистине нуждаемся в этом. покажет тому, у кого в душе теплится не отчаянное желание быть лучшим во всех начинаниях людской жизни, а у кого растет животный страх и азарт при виде свободной пустоты на собственной территории. тому, кто готов раскрыть животный инстинкт к выживанию в диких условиях, явно не предназначенных для того. тому, кто не отступит назад ни на шаг, не сдвинется в сторону, не сломается под напором бетонных стен со всех сторон, обрубающих иной мир на до и после. тому, кто создаст собственный мир со своими правилами без бредовых законов и запретов, только ограничивающих истинное предназначение людей на планете. тому, кто осмелится взяться за невыносимую ношу, от которой каждый здравый человек откажется, сбежав в страхе на сотни километров в даль. тому, кто не окажется трусом, как каждый не надолго бывалый ранее, а выстоит натиск нелегкой судьбы стальным духом. перепрыгнет через злосчастную судьбу, предначертавшую недолгую жизнь в аду на прогнившей земле вместо райского места, созданного во благи смелым беглецам права. вгрызется, точно оголодавший дикий зверь, за свою правду в глотку каждого, по смеющего встать против один на один, даже не подозревая, чем может обернуться бой со своим голодным нутром, жаждущим горячей крови. внутри абсолютно каждого человека на планете живет свой монстр, постепенно, мучительно долго грызущий глотку с особым наслаждением от издыханий собственной жертвы. он будет сидеть глубоко внутри, там где ему комфортно с благоприятными условиями тепла, где содержат даже не подозревая о его существовании. а на деле существование играет огромнейшую роль, стоит только нужному моменту наступить, как нутро вырвется наружу, разодрав в клочья все, что попадется на пути. сожрет и не подавиться легкой добычей для опытного ловца слащаявых слабаков, скрывающихся от своего же внутреннего духа. вылижет напоследок в знак великой благодарности за безграничную свободу, достигнутую невозможным для простого смертного трудом. и выйдет наконец со своими порядками в прелестный мир, сокрытый полотоном идеальности, за которой теплится ищадие ада. ад на земле — простая задача, не требующая собой особенных решений и последующих последствий, ведь в этом мире нет ничего, кроме разрешений. законы иссякают поминутно, правила крошатся о то, что они же и запрещают, установки никому подавно не нужны, раз самый сильный устав не действует. полная свобода хищникам, ждущим своего часа изнурительно долго, устав от приятного тепла внутри, желающих выбраться в дикую среду обитания, где твоя жизнь стоит одного смачного укуса в глотку чужими острыми зубами. свои острые зубы хищное нутро показало не сразу, но слишком тонко, сквозь непробиваемую броню, на которую ни у кого не хватило сил, чтобы разжать невидимый быстрым взглядом щит. осторожно выкусил по частицам себе путь в мир с просветами теплого нутра вокруг, мешающего воплощать все желания здесь и сейчас. и изменения начались не так скоро, как могло произойти у отчаявшихся в конец слабаков, не имеющих силы воли, что уж там говорить о силе воздержания животного духа. сначала изменения произошли в характере — слова стали резче, язык и зубы острее простого зверька в зоопарке на привязки. губы сами по себе растягивались в ядовитой улыбке полной довольного наслаждение высшего. клыки появились инстинктивно, словно по щелчку пальцев, и видели их только те же обладатели инстинктов. синяки под глазами запали глубокие, такие же как тьма по всюду, окружающая темными стенами давящих на острые плечи здания. синякми разрастались с каждым днем все больше, проявляя внутреннюю тьму наружу без предупреждения и разрешения на вход. ни один хищник не будет спрашивать у своей жертвы, не против ли та, чтобы ее поглотили на ужин с особым удовольствием. разговор не клеился с окружающими обычными людьми, для них все сказанное было обидным, дерзким, в какой-то степени грубым и непримиримым обращением к таким персонам. да кому они вообще сдались то, если задевает речь, которую они заслуживают без капли уважения, но с полной чашой тщеславия. нежные они чересчур для реальности, оказавшись в собственном пузере комфортного обитания, отказываясь наотрез принимать чужое, отличающееся от их уставов нутро. тогда пусть пожинают плоды созданного самими монстра во плоти энергичного подростка, ставшего за короткий промежуток времени совсем черствым, осознанным взрослым не по годам. он не любил общество всем прогнившим до глубины сердцем, но и отстраняться не спешил, наслаждаясь и упиваясь их страданиями перед своим носом. людишки были слабаками в его, когда-то ореховых, добрых и наивных глазах, залитых теперь черным омутом, в котором помимо чертей уйма сущностей. суетились без повода, мелькали, мельтешили перед глазами, как мухи назойливые, которых хлопнуть, и дело с концом. но опять эти сраные нормы общества, не позволяющие прихлопнуть кого угодно и когда угодно из мимолетного желания. одни ограничения в этом обществе, таком противном, тщеславном, агрессивном и до ужаса надменным, когда в глаза тебе каждый второй будет улыбаться, а за спиной плести грязную паутину. в стае бы они точно и дня не продержались, вылетели бы с потрохами за первый проеб, если повезло бы, а если нет, то оказались вполне себе приемлемым ужином. правда костей много, а мяса мало, но да ладно, пища на дороге не валяется, за нее нужно бороться, а пока она все же достается легим путем, довольствуйтесь молча и будьте благодарны. людям же не понять эти правил, у них все легко достается, хочется чего-то нового в жизни — получите распишитесь на голубом блюдечке с золотой каемочкой. все так просто и легко, аж до тошноты доводит. неужто не хочется почувствовать вкус борьбы, адреналина, не того искуственного созданного теми же людьми, а настоящего в диком месте при неоднозначных обстоятельствах, в которых ты сам не даешь себе отчет, выживешь ли вообще. мартину нравится же адреналин, в отличие от всего его скудного окружения в виде пары друзей и семьи, придерживающихся колониальных уставов на открытой, как они себе внушили, земле. он не разделяет их тягость к прекрасному идеалу созданному под копирку с идентичной точностью. в чем вообще смысл жизни, если за нее не нужно бороться изо всех сил с собственным гнилым нутром? никто не понимает этого глубокого смысла, а он чувствует душой и телом до самых костей. понимает, как нужно вести себя, за кого держаться мертвой хваткой, а кого толкать со всей силы в бездну без капли жалости за содеянное. с кем придется строить союзы через силу и гордость, проглотив ее вместе с горькой обидой за беспомощность и с кем можно обходиться как с второсортным мусором низшего бесхребетного сословия. он привык жить в обществе людей, состорив при этом для себя благоприятные условия самостоятельно без помощи стаи, ведь она была чужой, отталкивающей. хочешь выжить — умей жить в одиночку и справляться со всем сам. и мартин практически смог жить один, если бы не одно «но» запрятавшееся в самой глубинке гнилой души под коркой тьмы. безупречный хищниу, борец за справедливость, сторонник свободной жизни в свое удовольствие без навязанных насильно правил — на самом деле одинокий волчонок без стаи, желавший найти ее. как бы не старался быть сильным в одном своем проявлении, в редкие моменты одиночества в душе все-таки что-то то гудело, болело адски и тянуло назад в дурное общество, лишь бы получить ласку и общину, которой не хватает брошенному на произвол судьбы совсем юному парню. поэтому сидя в своем защищенном колючей сеткой и металическим забором убежище подальше от чужих внимательных глаз, мартин тихо скулит от режущей боли в области груди. ведется на поводу врожденным чувствам, которые не получается вытравить ядовитыми химикатами, сжигаемыми каждый вечер ради развлечения, ведь тепла искусственного ему не нужно. ночью холод пробирается в пустые коридоры, щекочет ребра под тканью тяжёлой кожаной куртки, под которой спрятан еще не один слой одежды. и этим холодом мартин наслаждается, отдается сполна, ведь он природный, не искусственно созданный, а настоящий. потому и ненавидит днем шарахаться по брошенным пристройкам, там могли остаться следы от вандалов, пробравшихся сюда ради развлечения и адреналина, который он сам желает всю жизнь. но опять их метки остаются не реальными, рисуют графити они не из своих пустых головешек, а срисовывают у кого-то, теряя индивидуальность. топчут бетон своей подошвой, оставив следы преимущественно от тонких кроссовок, неподходящих для этого места. играют слишком громко, привлекают зачем-то лишнее внимание, до конца не осознавая последствий. ведут себя в общем как глупцы, не познавшие мира сполна, которым еще предстоит увидеть все собственными глазами. а мартин и не лезет к ним с нравоучениями, ему никто не помогал в свое тяжелое время, и он не станет переучивать безнадежных, которым его мнение в хуй не уперлось. пусть разбираются как хотят, кричат, ругаются, веселятся со всем этим, что угодно творят, лишь бы душу рвущуюся потешить. он же сам ради этого и существует здесь, как проводник заблудших и уставших. и один заблудший нашелся случайно, точнее всплыл в голове как туманный образ ангела в адовом котле. мартин на всю жизнь запомнил острые чурты лица, выраженный профиль с тонким идеальным носом, кошачьи глаза с редким хитрым прищуром и всегда влажные губы, касание которых до сих пор ощущается на скулах. длинные каштановые волосы с безупречной укладкой, такие мягкие и шелковистые, которым явно доставался особенный уход. пахнущие фруктовым шампунем, легким мужским парфюмом с нотками морской воды и сладкой отдушкой чего-то родного. образ чистоты, приятной прохлады в воздухе, расслабления в мягких объятьях и невозможной для мира утонченности. все это превосходство никак бы не вписалось в мрачную жизнь эдвардаса, сбежавшего от чистой реальности в грязную среду собственного рая. или смогло, если захотело бы? парень оказался таким же отбитым, не смотря на свой облик сошедшего с небес ангел с чистыми карими глазами, в которых утонул бы даже самый опытный плавец. кто бы мог подумать, что самый лучший и проявленный танцор сеула в момент откажется от карьеры, от близких, семьи, друзей, от работы, от привычной жизни и исчезнет во тьме ночи. но как после он сам поймет, что хотел исчезнуть вслед за мартином в тот же день, но из-за собственной гнетущей гордости оставался в привычном месте. на хорошей работе, приносившей удовольствие с неплохой такой популярностью, вблизи родных людей и лучших друзей, ежедневно пытающихся понять, что не так в парне за последнее время. он не стал медлить, да и монстр не сберег его так же как раненую душу подростка, сожрал с костями все мечту и успехи, выплюнув оболочку, словно она была горькой частью сладкого десерта. к чертям тогда нутро, от которого даже зверь оголодавший отказывается, пора менять свою жизнь координально. послать всех и все нахуй без жалости, растворившись в серых стенах бетонного здания. дорога до спасательного убежища составила около двух с половиной часов на машине брошенной на первой же парковке где-то на развалинах. в ней осталось все прежним, внешний вид снаружи и внутри не поменялся, вещи лежат на своих местах, так же как ключи в кармане черной кожанки. парень только забрал из багажника достаточно большую и увесистую спортивную сумку, заполненную какими-то вещами. и быстрыми шагами пошел по рассыпаному повсюду строительному песку, перекинув сумку через плечо, от чего та отбивала ритм по ребрам. но боль не чувствовалась на теле, пока тяжелые кроссовки отстукивали ритм по асфальту, разнося эхо по полностью пустым помещениям, не державшим внутри ни души. и он прекрасно знает, на что идет, заключив сделку с дьяволом в обмен на собственные успехи, отдавшись иной свободе духа. в голове крутятся бесконечное число мыслей и ни одной с сомнением о содеянном раннее перед теми часами дороги на закрытую зону. когда ключи от дома валялись в коридоре на тумбочке, а громкая ругань была слышна тем же эхом в помещениях, но в более узких, замкнутых. пока все дорогие вещи летели в сумку одной кучей: фотографии с семьей на родине, записки от друзей, скучающих во времена отъезда, спортивный инвентарь, напульсники, повязки, именные кепки, карточки от прохода в студии для танцев и вокала, некоторые документы тоже полетели в бездну — все, что когда-то связывало руки было здесь. сумка полетела в коридор через всю квартиру и с громким стуком, словно воплем израненного зверя, приземлилась на поцарапаный пол. вслед за ней вышел и сам парень с тяжелыми быстрыми шагами плотной подошвы точно не спортивной обуви, кроссовки были специальные, которые использовали опытные люди в походах или долгих экспедициях. куртка накинутая на плечи тяжело тянула вниз, словно теплое одеяло укрывало с головой, заставаляя задохнуться от переизбытка этого не нужного тепла. руки, поправляя ее назад, пока капюшон спадал на голову, подрагивали от предвкушения в смеси с адреналином накатившим в последние минуты здравого осознания ситуации. и все — парень выскочил из квартиры, заперев ее на один замок резким движением, после чего сбежал прочь в неизвестность. теперь же стоя у металических ворот закрытой зоны он не волновался, ни один нерв на гладком лице не дрогнул от страха. только холодная решительность и ответственность за своих же отчаянные действия бурлила в крови. и ноги сами понесли его тело вперед к сетчатому забору, в котором именно для этого особенного случая была проделана внушительная дыра, выбитая ничем иным, как каким-нибудь режущим предметом, скорее всего стальным ножом вырезана. в нее было возможно пробраться молодому парню, а затем подтянуть к себе тяжелую сумку закинутую снова через плечо. запах горелого дерева с примесью ржавчины моментально бьет в нос, заставляя гулко прокашляться и зажмурить глаза от горечи во рту. но этот запах срабатывает как приманка для голодно зверя, и парень следует на него, как привороженный и одновременно привязаный поводком, за который кто-то дергает. не сбиваясь с четко установленного пути он доходит до самого просторного помещения, даже огромного на нескромный взгляд пространства. по разным сторонам как и должно быть, валяется строительный мусор с кучами пыли витающей в воздухе с горьким дымом химикатов. а у этой горки горящих химикатов в соженной до черноты бочки стоит высокий парень с деревянной палкой в руках, мешая месиво, словно угольки в костре для шашлыка. смотрит в пустоту перед собой, моргает через раз медленно с опасной плавностью двигая каждым нервом на уставшем лице со впалыми скулами. манит своей расслабленно напряженной натурой подступить на несколько шагов ближе, забыв обо всем, что осталось за спиной вместе с поднятой в тяжелом, грязном воздухе пылью. и джеймс подступает как можно ближе на столько, сколько может позволить его гордость в сдавленном горле. и идет она нахуй вместе со всем этим миром, когда мартин, подняв неестественно темные глаза, встречается взглядом с отчаянием в джеймсовых. ноги словно налились свинцом, тяжесть заставляет застыть на месте от увиденного от желания зареветь как последняя сука после разлуки. только джеймс больше не беспомощная сука в одиночестве — мартин протягивает руку вперед, оставив деревяшку догорать в длинных огоньках пламени. сумка моментально летит на пол, поднимая груду грязи в и без того грязный воздух, создавая что-то наподобие дымка в фильмах. свинец в ногах не мешает резко сорваться с места в потерянном сознании от скопившейся боли в собственной голове. и когда тела врезаются друг в друга с такой силой, практически падая на землю, джеймс не чувствует себя сукой, а мартин перестает скулить от боли брошенным щенком. оба вживаются друг в друга с бешеной силой, руками нащупывают самое родное место где-то на плечах, сжимая до боли в ребрах. дышат в унисон, забывают как вообще могли делать это ранее, глаза сами по себе зажмуриваются от расслабления в родных длинных руках. мартин готов поклясться, что тонкие, карикатурные пальцы джеймса чувствует даже через несколько слоев одежды и плотную ткань куртки, ведь жар от них пробирает собственную кожу до самых глубоких костей у сердца. отпускать его не хочет и сам джеймс, уткнувшись носом в изгиб тонкой шеи, чувствуя лбом, как нервно дергается кадык вверх-вниз от вечного сглатывания слюны в сухом горле. он дышит запахом пыли, бледной, почти мертвой кожи и чего-то родного, еле уловимо оставшегося в мартине с последней встречи. но расстаться приходится вновь, теперь уже ненадолго, лишь чтобы посмотреть в темные, поглощенные омутом, глаза и выдохнуть с облегчением, пока мартин молча любуется, не веря своим глазам. и также молча приходится отойти в сторону держась за ледяные у обоих руки до боли и хруста в пальцах. — будешь прощаться? — черезчур спокойной спрашивает мартин пониженным голосом, расцепляя замок из их рук, но не отступая ни на шаг назад. — к хуям. — резко отрывая какую-либо сентиментальность и трогательность в моменте прощания с прошлым собой, джеймс без жалости кидает тяжелую сумку в горящий высоким жарким пламенем огонь. и молча наблюдает, как горят все воспоминания о прошлом, настоящем и возможном счастливом будущем, забыв раз и навсегда, словно это все было не в его жизни. хотя так и есть — ад на земле сложно называть райской жизнью. — отойди. — дерзит на него мартин ни с того ни с сего подняв голос почти до злобного крика, от которого должны были идти мурашки по коже. вслед за подкреплением своих слов, дергает за плечо назад, оттолкнув за свою спину как за непреступную крепость. — отравишься. — а ты? — поднимая бровь от искреннего недоумение встревает джеймс с тем же тоном, каким на него решили надавать, но он тоже не пальцем деланный. заламывает руку мартина на своем плече не сильно, только создавая видимость силы, не желая причинить вреда. — на меня похрену. — цедит сквозь зубы, срываясь на шипение из-за резкой боли в предплечье от залома конечности. только дергаться, чтобы выбраться не спишит, наоборот, тянется ближе, отступая на шаг назад, чтобы быть ближе к напору. — на всех остальных да — похрену. тебе еще жить. — хрипло произнес джеймс от прилагаемых усилий, чтобы держать буйного даже в спокойном положении без соправителения мартина, который становится ближе с каждым мелким шагом. голос срывается окончательно на сдавленный скулеж, когда эдвардс намерено врезается спиной в руку до хруста каких-то костей, пока тело не прознает острой болью. — в аду жить? — с полной серьезностью переспрашивает его мартин, обернувшись головой назад, сдерживаясь спиной к зажатому телу позади. стонами боли от парня он не наслаждается, ведь джеймс не та жертва, над которой намеренно глумишься, его наоборот пожалеть хочется. — ты разве не там, где должен быть? хотел всегда сбежать к свободе, на окраину какую-нибудь подальше от мерзких людишек, которые только и умеют правила выставлять бездомные. — цитирует давние слова мартина с едкими нотками обиды в голосе, ведь осознание приходит только со временем. ради чего тогда джеймс сжег все мосты с прошлым, если тот, ради кого это было, отказывается от мечты, которой живет. в чем смысл их жизни тогда? — именно там, где должен. — эхом отозвался мартин вновь понижая тон опасно низко для устрашения или заглушая собственные переживания. и тут же вырывается из цепкой хватки, особождая не только свою заломанную конечность, но и хрустящую от боли в костях руку джеймса, что кисть опухла и покраснела. можно списать на случайность, а можно перемотать ее бинтами спасая от предстоящей боли. — и ты пришел не меня спасать, а себя. — сука.. — зашипел джеймс опустив взгляд на свою руку, перехватив запястье второй, будто придерживая безжизненную конечность. на приближение и хаотичные действия мартина внимание не обращал от слова совсем, пока перед глазами предательски помутнело. — пока ты меня только колечишь. — дай сюда. — прозвучала не просьба, а приказ, которому не подчиниться — себе дороже. резануло по ушам, конечно, знатно, захотелось закрыть их обеими руками и раствориться в тишине пустоты. но мартин не намеревался отпускать, выхватив руку джеймса в свои холодные ладони, осматривая с разных сторон и ракурсов, точно врач опытный. — нормально все, не сломал. — еще бы ты мне ее сломал. — расслабленно для себя выдыхает джеймс благодаря мартина вместо бога, ведь был бы бог, не было бы ада, а мартину спасибо, что оставил в живых хоть кости, и так душа не серенады поет. — по болит пару дней и пройдет. — заполняет этим напряженное молчание повисшее после стеба от джеймса, ведь против него любое оружие окажется бессильным. вот и почему этот идеальный парень оказался в аду вместе с отчаявшимся подростком без человеческого будущего? от мартина добрых слов за год не дождешься, а сейчас он почти руку сломал дорогому человеку после того, как обнимал, хватаясь за последнюю надежду не быть одному. что можно найти в таком моральном уроде, чтобы сбежать за ним из общего ада в свой собственный рай? — ага. — сухо бросает он в ответ, не желая вести и дальше заблудший в тупик диалог после не совсем приятных действий. хотя ожидал всего и готов был ко всему, потому обижаться смысла нет никакого, да тем более на кого обижаться то. сам полез показывать характер свой мерзотный, скрывающийся за расчетливой точностью бывалого танцора, а оказался в ловушке. — стой, не дергайся. — вновь словив за запястье срывается мартин с легкой злобой от непослушания, ведь привык быть во всем правым и первым. и не смотря на разницу в возрасте общается на равне грубыми словами, забывая в моменте, ради чего устроил этот цирк. игнорируя какие-либо попытки сопротивления, достает из глубокого кармана объемной куртки чистые бинты, еще не бывалые в пыли. перематывает ими чужую рапухшую ладонь бережно, с точной осторожностью, боясь сделать хуже, чем не может не радовать. все-таки если захочет будет и ласково залечивать нанесенные раны. а захочет только рядом с джеймсом. — спасибо тебе, что-ли.. — растерявшись от неожиданной ласки и теплоты не только от ядовитого костра, джеймс не знает что и сказать в такой ситуации. не впервые, конечно, мартин ухаживает за ним, помогает и оберегает, но в таких странных обстоятельствах точно впервые. — погоди, что у тебя с рукой? — обрывается на другой лад, подметив на запястье самого мартина подозрительный блеск металла, еле заметный во тьме здания, где освещением является только уличный фонарь за множеством разбитых окон. — цепь. — как ни в чем не бывало отвечает мартин в будничной форме, перестраивая настроение как поворотники в машине без особых усилий. в подтверждение своих слов поднимает руку выше, чтобы наименованная вещь выпала из рукава, где так долго пряталась от не желанных взглядов осуждения. — ясно. а собственно нахуя? — потянувшись за ней вверх уже забинтованной рукой, у джеймса получается не без усилий вернуть руку вниз из-за собственных неприятные ощущений. осматривает ее как артефакт в музее, внимательно так крутит меж пальцев, пробуя наощупь ее тяжесть. — охраняющие территории псы сидят на цепи. — с безумным взглядом смотрит на абонента напротив, не замечая изменений в чужом взгляде. джеймс его не боится и не стыдиться, просто молча слушает изредка поглядывая в белое лицо с тоской. — поэтому у тебя оборванная цепь. — заключает сам для себя парень мысль, так что продолжения изъяснений не требуются, но он внимательно смотрит на эдвардса в ожидании продолжения увлекательного монолога. — там я был цепным псом, теперь же я свободный. — логичное для собственного положения заключение звучит четко, словно его вызубрили, чтобы от зубов отскакивало. — а ее оставил как символ этой свободы. — умное решение однако. — после этого наконец замолкнув джеймс смотрит на свою забинтованную руку сквозь промежутки в цепи, на перетянутое красное запястье под металлом, на дрожащие от холода и необъяснимого чувства пальцы обоих, глазами в глаза ища ответ на сомнительную просьбу, с опаской произносить их вслух. — я свободен как пес без цепи, хотя хотел бы прожить жизнь в степи.. слушай, повяжи мне цепь на левом запястье. — тебе? — я тоже сбежал от мира, считай сорвался с цепи без жалости и сожаления, только с чувством свободы. мы теперь вместе свободы, пусть это будет символом отчаявшихся беглецов. — ладно.

***

спустя несколько мучительных часов джеймс стал частью свободного места, куда его привел внутренний монстр. теперь с перевязанной правой рукой, символичной цепью на левой, от которой они так жаждали сбежать и горящими глазами в свете огня, он чувствовал какое-то странное ощущение нужности. той, когда ты нужен не кому-то ради собственной выгоды, а себе, чтобы просто жить так, как хочется. когда где-то перед глазами маячит мартин в неузнаваемом виде для старых близких с белой кожей, синяками под глазами и сухими губами, нервно шепчущими что-то себе под нос. джеймс наблюдал за ним долго и непрерывно, просто смотрел за измученными действиями вялых рук, выслушивался когда цепь звенела в тишине перебивая потрескивания костра, и наслаждался присутствием кого-то поистине нужного, поняв, зачем сбежал. ранее думал, что это только у мартина проблемы с головой начались в раннем возрасте, подростковый максимализм, пубертат бушует и хочется быть не таким, как все, но оказалось не только у восемнадцатилетних такое. ему уже двадцать один, взрослый вроде как, состоявшийся, разумный с чистой головой и рассудительными мыслями, а до сих пор боится быть в одиночестве. в этом виноват в первую очередь монстр, сожравший душу изнутри, он просился наружу, он жаждал свободы, он грубил всем, он грызся под коркой разума, он хотел быть ближе с тем, кто поймет и примет. с тем кто протянет руку, уведет в далекое место, о котором никто не знает и закроет собой от поглотившего мир ада на земле. и под понятием «он» был сам джеймс, желающий схватиться за протянутую руку мартина, обмякнув в объятиях свободы. и свободу вновь обрывает хриплый после долгого молчания голос того, кем была забита голова до самых краев. мартин маячивший все это время где-то рядом, вдруг оказался за спиной у аквариума с золотыми рыбками. сейчас джеймс готов был ударить себя по голове той самой цепью на запястье, ведь никакого аквариума здесь раньше не было. или это он настолько невнимателен? — рыбки сдохнут без привычной среды обитания. — медленно разглядывает живность за заляпанным стеклом, при этом в чистейшей воде. выглядит мартин сейчас как наркоман перебарщивший с дозировкой, который вместо припадка чувствует лишь легкость в организме. медленно так из стороны в сторону ходит и рыбок воодушевленно разглядывает, как произведение искусства. джеймс промолчал на неожиданное решение поговорить с пустотой от парня с безумным взглядом, который был замечен еще часами ранее. кажется, он сам постепенно начал становиться сумасшедшим, ведь не счел это поведение каким-то необычным или даже странным. ну любуется рыбами и любуется, пусть развлекается мальчик. ведь после этого мартин спуститься на корточки вниз и присядет на импровизированную сидушку созданную из обломаных палетов, валявшихся повсюду. будет такими же странными медлительными движениями выводить на песке под ногами мелкой деревяшкой узоры, рисуя что-то, что только у него в голове сложиться в рисунок. а в голове у него мыслей не меньше, потому от перегрузки начинается безумство похожее на приход, который монстр никак контролировать не может. остается только расслабляться после встречи, перезагружать нервную систему и готовиться к худшему исходу событий, ведь лучший уже наступил. джеймс же остается в своем уме, если можно так охарактеризовать человека, сбежавшего от мира в непонятном направлении ради мнимой свободы. вот и он так не считает, потому творит какую-то откровенную хуйню, как и мартин за спиной. рыбок разглядывать его нутру не так интересно, как сделать что похуже, чтобы выплеснуть накопившееся эмоции. большинство зверей по природе своей дикие и агрессивные, тогда почему же он должен сдерживать свою природу, если она проситься наружу. потому уверенно поднимаясь с корточек, поправляет сбившиеся в складки джинсы от пыли, налетевшей на них и развернувшись одним махом идет назад. четко чеканит шаги тяжелой подошвой по потрескившемуся бетону, в складку которого засыпался песок, используемый как чистый холст для создания шедевров. дойдя до самого жизненного предмета в сером, тусклим пространстве джеймс на один жалкий момент решает задуматься, сразу же отгоняя все мысли прочь. и бьет. бьет здоровой рукой с цепью на запястье по измазанному стеклу, позволяя воде вылиться на пол себе под ноги. подол джинс сразу же намокает, обувь, к счастью, не пропускает влагу во внутрь, потому он просто стоит в ожидании, когда живые существа в виде рыбок упадут вниз. и они падают вместе с последней каплей на влажный песок, барахтаясь в попытке ухватиться за мельчайшие крупицы воды вокруг, которые не успел впитать песок. — рыбки сдохли. — обыденным тоном джеймс делает вывод из всего их короткого существования здесь, усаживаясь на ярус дальше от мартина, чтобы заглянуть ему через плечо. сгруппировавшись за чужой спиной он кладет свое голову на блондинистую макушку мартина, вдыхая запах улицы и сырости, ставшей частью его самого. помедлив немного совершает еще одно действие — поднимает руку с битым стеклом над головой, разглядывая через него потолок полный трещин, а затем протягивает осколок мартину. — а мы не сдохнем. люди, в отличие от рыб, умеют выживать. — хищное нутро всегда пробивается наружу. — принимая осколок в свои руки со звоном цепи, мартин следует примеру джеймса, глянув через него на костер перед собой и на остатки грязного аквариума. ни жалость, ни отчаяния, ни, уж тем более, грусти в нем не возникает при виде остатков чьей-то жизни. внутри черная пустота, гложившая только за то, чтобы джеймс оставался рядом всегда и не отказался от цепей их настоящей свободы. — а хищники живут по своим правилам. — безжалостно бросая всех позади. — вновь вдыхая запах мартина, джеймс осторожно целует в вхлохмаченные волосы почти слабо, но от того очень чувствительно. — сбегают к тому, кто принимает их настоящими, джеймс. — среди ада на земле я нашел свой рай в тебе, мартин. и если монстры внутри нас окажутся сильнее, обещаю, не бросать тебя в одиночестве. — let's escape now.