Доверься мне, хоть раз

      Гермиона доложила Грюму, что всё прошло успешно. Что Малфой медленно, но верно приходит в себя.       Аластар выслушал её, не перебивая, и его обвисшие щёки качнулись в такт короткому кивку. Всё ещё скупому, но достаточному, чтобы дать понять: задача выполнена.       Когда его стеклянный глаз дёрнулся и замер на её лице, он добавил ровным, не терпящим возражений тоном:       — Хорошая работа, мисс Грейнджер. Я в вас не сомневался.       Она коротко стукнула каблуком о каблук, принимая похвалу, и проводила Грюма взглядом. Шаги Грюма стихли в коридоре, и только тогда она позволила себе выдохнуть.       Теперь он будет думать о Малфое в другом ключе. Как об активе, который, возможно, удастся обменять. Или использовать дальше, выуживая из него остатки информации. Гермиона знала, что планы на этот счёт уже обсуждались, и её мнение, как всегда, оставалось при ней.       Никто не спрашивал, что она думает. Никто не интересовался, во что ей обходится каждый разговор с этим «хорьком». Грюм видел результат, а не цену, которую она за него платила.       Но она по-прежнему молчала. И не только о цене.       Она не сказала ему о Тёмной метке. О том, что Малфой сам раскрыл ей этот секрет. О том, что теперь она знает: его связь с Реддлом. Это не просто рисунок на предплечье, а трубка, по которой он в любой момент может позвонить.       И если бы она произнесла это вслух, решение было бы принято мгновенно. Руку долой, вопрос закрыт. Грюм не колебался бы ни секунды. Безопасность штаба превыше всего.       Почему же она молчала? Слова застревали где-то на полпути между разумом и языком. Разум твердил: это твой долг. Ты обязана сообщить. Ты подвергаешь опасности всех.       А где-то ближе к рёбрам, в том месте, которое не подчинялось ни логике, ни приказам, билось совсем другое. Оно не позволяло ей открыть рот. Не позволяло выдать его.       Она стояла в пустом коридоре, сжимая в кулаке информацию, способную уничтожить Малфоя. И не произнесла ни слова. Даже виду не подала, что у неё в руках ещё один, очень важный секрет.       В один из дней она не проснулась — она подскочила. Прямо над кроватью, на стене, билась сова. Та самая, что оповещала о событиях в лазарете. Она вопила, будто ей резали крылья, и этот звук ввинтился в сон, разорвал его в клочья ещё до того, как Гермиона открыла глаза.       Ведьма знала, что это значит. В лазарете что-то случилось.       Она сорвалась с кровати почти в пижаме, босая, и даже не заметила этого. В камин, как единственное перемещение, помогавшее избежать чужаков по штабам. Камин вспыхнул зелёным, когда она швырнула в него горсть летучего пороха. «Ракушка». Название вырвалось само, раньше, чем мысль оформилась. Она шагнула в пламя.       Порох защекотал ноздри, и она чихнула, вываливаясь из камина в сумрачный зал. Вытерла лицо ладонью, размазывая сажу. Но не заметила. Не до этого.       Из дальней палаты неслись крики.       Гермиона побежала. Коридор смазался в серую полосу, двери мелькали мимо, а крики становились громче, отчётливее, страшнее. Она влетела в палату и на секунду замерла, схватывая картину целиком.       Операция, положенная на ночь, провалилась. Остатки отряда именно те, кого ещё можно было спасти, были разбросаны по койкам, и над ними трепетали целительницы. Кровь на простынях. Бинты, скрученные впопыхах. Кто-то стонал, кто-то уже нет.       И среди всего этого — рыжая макушка.       Она ринулась к Рону, не раздумывая. Тумбочка на колёсах подвернулась под ногу, загремела, покатилась, и Гермиона оттолкнула её, не глядя. Кто-то вскрикнул. Кажется, Лаванда.       — Мерлин всемогущий, Гермиона, ты тут… — заверещала Браун, вцепляясь в её рукав.       Гермиона коротко шикнула на неё, не отводя взгляда от Рона. И Лаванда примолкла. Полностью. Отошла в сторону, сжав руки на груди. Потому что верила, что подруга поможет. Потому что больше верить было некому.       Гермиона склонилась над Роном. Мир вокруг сузился до этой койки. До прерывистого дыхания. До крови, которую нужно остановить. Сейчас. Немедленно. Всё остальное исчезло.       Волшебница вскинула палочку. Диагностические чары развернулись в воздухе над грудной клеткой Рона. Как полупрозрачная анатомическая проекция, пульсирующая мягким голубым светом.       Она пробежала взглядом по линиям: рана на плече неглубокая, задеты капилляры, но крупные сосуды целы. Это не смертельно. Она выдохнула и наложила простейшие заклинания. Только очистить, стянуть края, обезболить.       Пальцы двигались сами, отработанными движениями, пока она уже прикидывала, сколько времени займёт полное восстановление.       И тут она заметила.       Рон лыбился. Не морщась от боли, не благодаря, не спрашивая, что случилось, а именно лыбился. Так пьяно, расфокусировано, и пару раз кивнул ей так, будто они не в лазарете, а в «Трёх мётлах» после пятой кружки сливочного пива.       Гермиона сперва пропустила этот момент мимо — мало ли, шок, — но когда Лаванда кинулась к нему с другой стороны и заговорила, гладя его руку, а он замотал головой, щурясь, и закивал ей в ответ, как заведённый, внутри у Гермионы что-то щёлкнуло.       Она наклонилась к самому его уху и рявкнула:       — Рон!?       Он продолжал лыбиться. Даже не вздрогнул.       — Да он контужен, — Гермиона выпрямилась и перевела взгляд на Лаванду. — Он вообще нас слышит?       Лаванда заморгала чаще, прикусила губу и повторила её движение. Наклонилась, позвала, почти коснулась губами его виска. Рон кивнул ей в ответ. Но снова невпопад, механически, будто просто реагировал на движение воздуха.       Гермиона взмахнула палочкой, и из серванта с зельями выплыл пузатый флакон тёмного стекла. Настойка бадьяна и корня мандрагоры, способная привести в чувство даже того, кто одной ногой уже за порогом.       — Лав, помоги мне.       Та метнулась к ней и осторожно приподняла голову Рона, пока Гермиона, поддерживая его за подбородок, вливала зелье. Только маленькими глотками, чтобы не захлебнулся. Он закашлялся, скривился, но зелье ушло. Девушки аккуратно опустили его голову на подушку. Лаванда вздрогнула, когда он снова что-то пробормотал — невпопад, неразборчиво.       — Он не слышит нас, — выдохнула Гермиона, глядя на диагностическую проекцию, которую развернула теперь над его головой.       Мерцающие линии слуховых каналов были прерывистыми, с тёмными разрывами в нескольких местах.       — У него повреждены ушные связки. Вот, видишь? — Она ткнула пальцем в проекцию, и Лаванда, закусив губу, кивнула. — Нужно восстановить ему слух.       — Но ты справишься? — Лаванда только теперь заметила, что Гермиона вся перемазана сажей, и вытащила из кармана платок, торопливо стирая грязь с её щеки.       — Справлюсь, — Гермиона перехватила платок, пробормотав «спасибо» быстрее, чем вдохнула, и тут же снова уставилась на диагностику, анализируя.       — Так что у него?       Мадам Помфри наконец добралась до их койки. Она склонилась над проекцией, прищурилась и провела пальцем вдоль разорванных линий.       — Вот здесь и здесь, — её голос прозвучал спокойно и деловито, — разрывы каналов. Нужно сшить их заклинанием «Nervus Consolidatio». Видишь, Гермиона, края разошлись, но не разрушены. Своди их от центра к периферии, не торопись. Уверена ты справишься.       Гермиона коротко кивнула — по-солдатски, без лишних слов, — и подсела к изголовью Рона, уже поднимая палочку и фокусируя внимание на первой линии разрыва. Лаванда стояла рядом, сжимая в кулаке смятый платок, и не дышала.       Когда всё закончилось и Рон стал приходить в себя. Пациент задышал ровнее, перестал лыбиться в потолок, даже пробормотал что-то нечленораздельное, отдалённо напоминающее «пить».       Когда девушки остались вдвоём у его койки. Гарри и Джинни уже ушли, и в палате повисла та особенная тишина, какая бывает только после того, как опасность миновала, но страх ещё не выветрился.       Лаванда прижималась к ней — прилипчивая, тёплая, всё ещё всхлипывающая, — и Гермиона, обычно не жаловавшая чужих прикосновений, сейчас не отстранялась. Она и сама замёрзла. И сама устала. И эта тяжесть чужой головы на плече была почти спасительной.       — Его отбросило взрывной волной, вот он и пострадал, — заговорила Лаванда, и голос её дрожал, срывался в сиплый шёпот. — Меня прикрыл собой, а сам… — Она уткнулась носом в платок, заглушая слова хлопковой тканью. — Это моя вина.       — Нет, Лав, — Гермиона растирала ей предплечье, медленно, размеренно, чувствуя, как под пальцами бьётся частый пульс. — Твоей вины здесь нет. Так бывает. На войне всегда так бывает.       — Да, знаю, — Лаванда шмыгнула носом и отняла платок от лица. — Но от этого не легче. Зато он теперь в порядке. Благодаря тебе, конечно. — Её щёки порозовели, и она вдруг улыбнулась — смущённо, почти виновато. — Если бы не ты, у меня бы не было жениха.       Гермиона уже открыла рот, чтобы привычно отмахнуться, мол, «да что там, я лишь сделала то, что сказала Помфри», но слова застряли в горле.       — Что? — Она моргнула и чуть отстранилась, вглядываясь в лицо подруги. — Жениха? Да ладно?       — Да-да, — Лаванда задрала руку и показала тонкое колечко с крохотным, но значимым бриллиантиком. Оно слегка болталось на пальце, и она тут же поправила его большим пальцем, придерживая, чтобы не соскользнуло. — Как раз перед операцией. Сказал… — она хохотнула, смахивая бисеринки слёз. — Сказал, что если уж умирать, то в браке.       Гермиона набрала воздуха, и встряхнула подругу за плечи. Не сильно, но так, чтобы та почувствовала.       — Я так за вас рада! Вы молодцы!       — Да. Спасибо, — Браун снова прижалась к ней, но тут же спохватилась и поправила выбившиеся локоны Гермионы, чтобы те не щекотали нос будущей миссис Уизли. — Спасибо тебе. Я так рада, что у нас есть ты. — Она замолчала на секунду, потом выпалила: — Ты будешь моей подружкой невесты?       — Я? — Гермиона поперхнулась воздухом.       Они, конечно, не были с Лавандой такими близкими, как с Джинни. Но и чужими назвать их было бы неправдой. Скорее, они просто прошли через одно и то же пекло, и это пекло сплавило их крепче любой дружбы.       — Да, ты. Ты, конечно, ты. Скажи, что да. Иначе, если я скажу Джинни, она загрызёт меня. А она и так меня не любит.       — Она не не любит тебя, Лав. Просто у Джинни характер, мягко сказать сложный.       — Даже если… — Лаванда потупила глаза в пол. — Поэтому я хочу, чтобы это была ты.       Гермиона смотрела на её мокрые ресницы, на дрожащие губы, на колечко, которое всё ещё болталось на пальце, пока внутри что-то отпускает. Не страх. А что-то другое, чему она не знала названия.       — Да, — сказала она и сама удивилась тому, как легко это слово сорвалось с губ. — Конечно, да.       Лаванда всхлипнула в последний раз, обняла её — крепко, по-настоящему, — и Гермиона позволила себе на секунду закрыть глаза. Где-то в изножье койки дышал Рон. Где-то далеко, за пределами палаты, всё ещё шла война. Но здесь, сейчас, в этом крохотном островке тишины, было почти мирно.       Лаванда просидела у его кровати почти сутки. Почти, потому что иногда всё же выбегала умыться или схватить чашку чая, но всякий раз возвращалась быстро, будто боялась, что без неё Рон исчезнет.       Она прислуживала ему с той нежностью, которую Гермиона раньше за ней не замечала: поправляла подушку, смачивала губы водой, отдёргивала штору, если солнце падало на лицо. И болтала. Рот у неё не закрывался, но Гермионе это было нужно. Просто болтовня. Просто что-то живое в этом царстве бинтов и зелий.       Когда Рон наконец пришёл в себя по-настоящему, они сидели вдвоём у его койки, шутили и старались привести друга в порядок. Он был бледен, но уже не сер, и даже пытался улыбаться.       — А я думал, вы что-то говорите, — прохрипел он, и голос его прозвучал тише, чем обычно. То ли потому что весь лазарет уже спал, то ли потому что на громкость пока не хватало сил. — А я не слышу. Ну, наверное думаю, я уже в раю.       — Я тебе дам «в раю»! — Лаванда легонько толкнула его в плечо, но тут же отдёрнула руку, испугавшись, что сделала больно. — Ещё чего. Рая ему захотелось.       — Ну вот, — Рон скосил глаза к потолку, — даже тут ругают.       Гермиона прыснула в кулак, наблюдая за этой семейной ссорой ещё до свадьбы.       Они проболтали обо всём понемногу, пока речь не зашла об операции. Вернее, о её провале. И о такой же неожиданной удаче.       — Мы узнали, где он находится, — Рон попытался приподняться и дёрнулся, хватаясь за бок. Лаванда тут же подхватила его, подбила подушку, чтобы голова не съезжала, когда он говорил. — Люциус. Мы его загнали. Узнали его убежище и пошли на захват. Всё должно было быть чисто: блокируем аппарацию, заходим с двух сторон, берём живым. Но он… он применил какую-то магию защиты. Я такой раньше не видел. Тёмная вспышка, и половину отряда просто снесло. Мы бы потеряли людей, если бы я…       Он замолчал, переводя дыхание.       — Ты убил Малфоя? — Гермиона выпрямилась, и её глаза расширились.       — А что мне оставалось? — Рон пожал здоровым плечом. — Он бы положил всех. Я выстрелил первым. Потом я проверил. Он был мертв. Точно мертв.       Гермиона на секунду потеряла нить разговора, уходя в себя. Не потому что скорбела по этому мерзавцу. А скорее потому что снова думала о младшем Малфое. О том, как он воспримет эту новость. О том, что Люциус, каким бы чудовищем ни был, оставался его отцом.       — Ты правильно поступил, Рон, — подытожила Лаванда и взяла его за руку.       — Да. Жаль, что живым он нам не попался, — Рон откинулся на подушку и прикрыл глаза. — Ну, хотя бы на одного урода меньше. Теперь у него остался только сынишка.       Лаванда кивнула, а потом вдруг повернулась к подруге:       — Да, Гермиона?       — А? — Она вздрогнула и потёрла колени, возвращаясь в реальность. — А, да… Малфой-младший всё ещё в подвале. Грюм решает, что с ним делать.       — Надеюсь, скоро решит, — закончил Рон и попросил Лаванду поправить подушку под ним.       Гермиона смотрела на них — на то, как Лав склоняется над ним, как он морщится, но всё равно тянется к её руке, — и молчала. Думала о другом Малфое. О том, что она не знает, как ему это сказать. И о том, что, возможно, не скажет вовсе.

***

      Гермиона крутилась на качелях, что висели на заднем дворе.       Она перекручивала верёвки, заставляя себя вращаться, и вместе с ними скручивала мысли, пытаясь уложить в голове всё, что обрушилось на неё за последние недели. Она была вымотана. Выжата. Перекручена, как тряпка, из которой уже не капает.       Теперь она и сама не знала, как поступить.       Гермионе стыдно было признаваться в этом даже себе, но она не хотела становиться целителем. Хотя помнила: рук становится всё меньше, помощь нужна, каждый, кто может держать палочку, на счету. Но она не горела желанием.       Нет, она хотела спасать жизни. Это желание всегда росло в ней, пускало корни в самую глубину её существа. Но сейчас, после того как она увидела истинную грязь войны, ей не хотелось возвращаться в госпиталь.       Все эти крики о помощи, реакция на грани секунды, необходимость держать в голове сотню заклинаний одновременно. А главное — дух. У неё не хватало духа. Она ошибалась. Забывалась. Боялась, что однажды её ошибка будет стоить жизни невинному человеку. И это будет только её вина.       Она была храброй — никто не посмел бы упрекнуть её в обратном.       Но именно здесь, у постели раненого, храбрость давала сбой. Или она просто вымоталась настолько, что в голову лезли всякие глупости. Сомнения, от которых раньше удавалось отмахиваться, теперь прилипали, как репей, и не отцеплялись.       Она должна заниматься тем, что полезно. Не важно, хочет она этого или нет. Это её долг. И она обязана нести его молча. Без жалоб, без оглядки на собственную усталость.       Гермиона плеснула в стакан побольше энергетического зелья, выпила залпом, поморщилась от горечи. И под вечер стало легче. Мысли о том, что она эгоистка, что думает о таком, пока другие умирают, тихо заснули, придавленные искусственной бодростью. До следующего утра. До следующего крика совы на стене.       И она наконец задала себе вопрос, который раньше заталкивала в самый дальний угол сознания: а стоит ли бороться, когда не за что?       Орден проседал.       Погибли очень многие важные волшебники. Те, кто двигал сопротивление, кто держал его на своих плечах. Гарри менялся, и это пугало сильнее всего. Его метаморфоза была подвязана влиянием Волан-де-Морта — Гермиона видела это, даже если другие старались не замечать. Снейп делал всё возможное, но после того как его раскрыли и убили, казалось, Орден потерял не одну ножку, на которой стоял. А почти целых три.       И как долго он сможет устоять на одной?       Гермиона знала ответ: гравитация обрушит этот стул. Рано или поздно. Вопрос был только в том, когда.       Ощущение, что за спиной дышит конец, пугало. Но не давало сдаваться. Она не смела даже думать о проигрыше.       Орден проигрывает. И с каждым новым ударом уходит в это тлен всё глубже.       Она не заметила, как прорыла пятками землю, вращаясь так же сильно, как мысли в её голове. Качели скрипели, верёвки выли от напряжения, но она продолжала, словно пыталась скрутить саму реальность, заставить её подчиниться.       Волшебница оглядела качели, что были прикованные цепями к верхушке дуба. Ей нравилось это место. Жаль будет покидать его, если Пожиратели узнают об этом штабе. Об одном убежище они уже узнали, и теперь из множества, что было раньше, осталось всего несколько.       Влияние Ордена в Министерстве уменьшалось.       Гермиона не хотела думать о том, что может прийти конец. Что ей придётся прятаться в магловском мире, сдавать назад, в ту жизнь, которую она покинула много лет назад. Именно эти мысли появились у неё, когда, когда Люпин, встречая её с Джинни в коридоре, уже начал предлагать убежище. Варианты. На случай, если всё пойдёт по одному месту.       Она зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Буквально. Качели раскрутились до предела, и на миг ей показалось, что она летит. Не вниз. Не вверх. В никуда.       И в этом полёте не было ответов.       Гермиона спустилась вниз к Малфою, не понимая, зачем идёт.       Что она хочет узнать или спросить?       Он и так выложил на стол всё, что знал. И самое ужасное — даже это не помогло. Она вошла, возможно, просто чтобы спросить хоть что-то? Просто поговорить, даже если разговор будет коротким. Наверное, ей просто не хотелось слушать о том, что происходит, хотя бы минуту. Послушать даже его колкости.       Но после того как она изгнала из него демона, Малфой переменился. И этого она не могла не заметить.       Драко читал книгу. Даже не сдвинулся, когда она вошла. Видимо, интерес затянул его. Парень сидел, склонив голову, пальцы перелистывали страницы с той сосредоточенностью, которая когда-то бесила её в библиотеке.       Но стоило её вихрю чувств внутри неё прострелить его сознание. Как книга вмиг стала неинтересной. Его вырвало из сюжета, и затянуло в воронку её мыслей.       — Я принесла ужин, — сказала она, чиркнув подносом по полу, передавая через решётку.       Она сама не хотела думать о смерти Люциуса. Но, как это бывает, сдержать мысли не получилось.       Он уже прочёл, и спрятать их она не могла. Хотя всеми силами старалась не думать. Но Малфой уловил волну её океана чувств, и сейчас этот океан бился о скалы.       — Уизли убил моего отца?       Она удивилась, как спокойно он произнёс этот вопрос. Без надрыва. Без крика. Будто проверял факт, который уже знал, но хотел услышать подтверждение.       Не дожидаясь ответа, он вскочил с койки, упёрся локтями в колени и прочесал волосы ладонями. Жест, который Гермиона видела у него много раз, но никогда таким. В нём была не ярость. Была скорбь, которую он не умел показывать.       — Передай ему, что он ублюдок, — глухо сказал Драко, глядя в пол. — И когда я выберусь, я убью его.       Гермиона стояла по ту сторону решётки, чувствуя, как её собственные пальцы сжимают край подноса.       — Твой отец сам заслужил этого, Малфой. Тебе ли не знать.       Она была рада, что теперь он в клетке и не выйдет из неё. Иначе бы он отнял у неё оружие и уже был на пути, чтобы убить её рыжего дружка.       — Он напал на него, — голос Гермионы был ровным, но в нём сквозила усталая жестокость. — И погубил много наших. Разве не ты должен осознавать, что мы всё ещё на разных сторонах?       — Осознавать что? — Драко вскинул голову, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое. — Что вы оставили мою мать без средства защиты?       Она не поверила своим ушам. Его аргумент был не о треклятом отце, который уже у всех сидел в печёнках. О матери. Вывод напрашивался сам собой: с отцом у него были напряжённые отношения. Может быть, даже больше, чем она предполагала.       Драко дёрнул решётку, пытаясь достучаться до неё, пока она стояла и молча раскладывала по полочкам эту новую для себя правду.       — Выпусти меня немедленно, Грейнджер!       Он хлестнул ногой по прутьям, и звук ударил по ушам, отдался давлением в висках.       Потом он всполохнулся. Видимо остаточная слабость после плена всё ещё давала о себе знать. Но мысль о том, что мать осталась одна в доме, населённом пожирателями, как опарышами в гнилом мясе, не давала ему дышать.       — Открой, живо!       — Я не могу, — выдохнула она. — Ты ведь знаешь.       — Всё, чёрта с два, ты знаешь, Грейнджер! — он заметался по камере, размеряя её широкими, рваными шагами. — Открывай! Зови там своего Грюма, или кто у вас там ещё живой остался!       — Что ты хочешь? — спросила она, хотя ответ знала.       — Выйти отсюда.       — Сейчас? — Гермиона смотрела на него, чувствуя, как где-то в груди разрастается холод. — Когда ты хочешь убить того, кто убил твоего отца, Малфой? Это невозможно. И ты сам это знаешь.       Она наблюдала за ним. За тем, как он дёрнулся, когда она произнесла «убил твоего отца». И поняла: его реакция была не о смерти папаши. То, что мать теперь осталась одна, выбило его больше, чем все события последних месяцев.       Он остановился, тяжело дыша. Уперся лбом в холодные прутья.       — Я не буду тут сидеть. Зная, что вы убили единственного человека для моей матери, кто мог оберегать её.       Гермиона не могла представить, чтобы такую фигуру, как Люциус Малфой, можно было поставить в один ряд со значением «оберегать».       Но она вдруг вспомнила, как Драко сидел здесь все месяцы. Спокойно. Почти беззаботно, зная, что есть отец, который рядом с матерью, и это его не беспокоило.       А теперь его ярость стала оправданной.       С Нарциссой никого нет. Она там одна. Среди стервятников, которые только и ждут, чтобы сожрать слабого. Она может стать пиром в любой момент.       — Выпусти меня, — прошептал Драко, и в этом шёпоте было что-то, отчего у Гермионы свело горло. Не приказ. Почти мольба. — Ну же…       Она смотрела на его пальцы, вцепившиеся в прутья. На побелевшие костяшки. На то, как он прижимается лбом к холодному металлу, словно пытается найти опору.       И впервые за всё время ей стало его по-настоящему жаль.       Но она не могла его выпустить.       — Я не могу, — повторила она тихо. — Ты знаешь, что не могу.       — У нее теперь нет никого. Если с ней что-то случится, — голос Драко упал до низкого, мрачного рыка, и он смотрел исподлобья, — я лично вырву этот Орден с корнем. Как сорняки. До последнего стебля.       Гермиона смотрела на него и вдруг поняла: она может перенять его боль. Если бы речь шла о её родителях, она бы задыхалась так же. Может быть, даже сильнее.       — Мне жаль, что так вышло…       — Да не чёрта тебе не жаль, Грейнджер! — Его губы скривились в неверном смешке. — А вот мне жаль, — выплюнул он, и в этом «жаль» зазвучала такая горечь, что у неё перехватило горло. — Жаль, что я попал сюда из-за той, кто даже не может помочь мне выбраться из этой гребанной клетки.       Драко почесал переносицу.       Он пытался совладать со словами, которые роились в голове, как пчёлы в улье, готовые жалить. Сказал бы он ей многое. Но скорее просто чтобы выпустить пар, а не потому, что действительно жалел о том, что спас её. Это была его привычка. Сначала бить сгоряча, а потом жалеть.       — Извини… — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Зачем она это сказала? Особенно когда от этих слов горло сдавило так, что не проглотить. Не её вина, что всё так произошло. Да и чья?       Она смотрела на него. На то, как он стоит, сжавшись, но не сломленный. На его пальцы, которые медленно разжались, перестали сжимать переносицу и бессильно упали вдоль тела.