Доверься мне, хоть раз

      Гермиона была загружена работой почти до предела и не пересекалась с Малфоем.              Он обосновался в своей новой комнате, и она ловила себя на том, что прислушивается к звукам за его дверью, проходя мимо.       Однажды вечером она столкнулась с ним в коридоре. Тогда было поздно, когда штаб уже спал. Она была уверена, что он хоть что-то скажет, но парень лишь буркнул что-то бессвязное и захлопнул дверь перед её носом. Короткий, резкий хлопок. И тишина.       Она всё хотела задать ему вопрос: что произошло в поместье?       Эта недосказанность грызла её, словно лондонские крысы в метро. Методично, оставляя после себя только рваные края вопросов. Но она знала, что он не ответит. Во всяком случае, правду.       Или просто скажет, что ничего не было, и захлопнет дверь перед её носом.       Потому что, когда она обратилась к Невиллу, тот замялся. Он озвучил то же, что и Гарри: Малфой действительно отбился от маршрута. Но сказать точно, что он делал в те минуты, не мог. Никто не мог. Гермиона, как адвокат, ухватилась за это: пока улик нет, сложно настаивать на его виновности.       Но правда заключалась в другом. Каждый в этом штабе, не дожидаясь суда и следствия, готов был обвинить его. И она боялась, что однажды это случится. Без доказательств. Просто потому, что он Малфой.       Если, конечно, та ужасная правда, в которую Гермиона старалась не верить, существовала. Малфой хоть и стал «членом Ордена» — формально, — глупо было думать, что он вольётся в коллектив. Грюм развязал ему руки, но свои вряд ли будут считать его своим.       Она даже не представляла, что должен сделать Малфой, чтобы ему простили прошлые поступки. Гермиона не торопилась кричать на весь Орден, что он не такой, каким кажется, потому что сама не могла поставить ему диагноз. Слишком запутанными были симптомы.       Положение тем не менее улучшились. Змея была убита, и теперь оставалось убить Реддла.       Но война не прекратится из-за загубленной змеи. Тысячи сторонников всё ещё защищали своего повелителя и продолжали уничтожить Орден. Теперь цель — найти Реддла и убить, лишив его сторонников лидера.       Но даже такой шажок с Нагайной был уже достижением.       Гермиона встретилась с Джинни, когда та уже искрилась свежими сплетнями о Браун. Как бы Джинни ни закатывала глаза при виде будущей жены Рона и ни считала её пустоголовой трещоткой, помешанной на свадьбе, сейчас она как-то странно свыклась.       Ворчала по инерции, но уже без прежнего яда. Когда Лаванда обнимала её, Джинни растягивала губы в натянутой улыбке, которая со временем стала почти неотличима от настоящей. Почти. И Гермиона подозревала, что Джинни сама не заметила, как начала считать Браун своей.       Не подругой — тут она бы ещё поспорила, — но уже почти сестрой. Почти членом семьи.       Стоило Лаванде отвернуться, как пальцы Джинни сами собой находили жертву: тюль, простыню, край скатерти — и скручивали в жгут, изображая удушение.       Жест был отработан до автоматизма. Гермиона заметила, что за сегодня Джинни «задушила» уже три предмета домашнего обихода и, кажется, примерялась к четвёртому.       Джинни делала это с таким наслаждением, будто именно этот ритуал помогал ей не сорваться и не высказать всё, что она думает о свадебной лихорадке, охватившей Нору. Гермиона фыркала, но не вмешивалась. Она понимала подругу слишком хорошо.       Хотя, честно говоря, эта суета со свадьбой хоть и отвлекала от войны, но не давала спуску. Она всё ещё жила на пороховой бочке. А после того как один из штабов раскрыли, протоколы безопасности ужесточили, чтобы усилить контроль над теми, кто проникал в их ряды.       Поэтому на Малфоя так и смотрели косо. Взгляды, которыми его провожали в коридорах, были тяжелее слов. Он всё еще оставался чужаком, бывшим врагом, которого терпели только по приказу Грюма.       В переполненных штабах вроде Норы или Ракушки ему бы проходу не дали — зажали бы в углу вопросами, презрением, а то и чем похуже. Но здесь, на Гриммо, в самом малолюдном из убежищ, он мог хотя бы передвигаться.       Мог выйти из своей комнаты, пройти по коридору, налить себе чай на кухне. И всё равно каждое его появление сопровождалось тишиной. Той особенной, звенящей, которая возникает, когда в комнату входит чужак.       — Не знаю, с его деньгами он мог выкупить себе билет и матери, — Джинни покачивалась в позе лотоса, пока Гермиона сидела напротив.       В Норе пахло тыквенным супом, а Лав только что выбежала помогать Молли. Джинни радостно прикрыла дверь, провожая её взглядом.       — Ну наконец-то, — выдохнула Джинни, провожая взглядом закрывшуюся за Лавандой дверь. — А то если я ещё раз услышу про её Бон-Бон, я честное слово скинусь с окна.       Гермиона хмыкнула, глядя, как подруга с наслаждением разжимает пальцы, выпуская из кулака многострадальную тюль.       — Тут второй этаж, — хохотнула Гермиона, подыгрывая. — Тогда уже с Биг-Бена.       — Да хоть с Астрономической башни. Это ж надо уметь так вынести мозг. У неё вообще есть другие увлечения или только подготовка к свадьбе?       — Да, — нахмурилась Гермиона, сдерживая смех, — её Бон-Бон.       И девушки, как заядлые сплетницы, захихикали, потирая ладони.       — Так что ты говорила? — Гермиона вернулась к теме, которую Джинни оборвала после ухода Браун. — Что там с Малфоем?       — Я говорю, странно, что он не выкупил себе билет за границу, как и матери, — задумчиво протянула Джинни. — Он же неплохо так заплатил за свою свободу.       — Заплатил?       — Конечно, или ты думаешь, Грюм дал бы ему её просто так?       — Он же вроде как помог нам.       — Да, — Джинни растянулась на полу, подтягивая колени к груди и разминая затёкшие мышцы.       Гермиона смотрела на лицо подруги, но мысли её уже блуждали далеко за пределами этой комнаты.       — Ну и? — Гермиона подалась корпусом вперёд слишком торопливо, и Джинни это заметила.       — Ну вот, что я и говорю. Грюм предложил ему купить свою свободу, так сказать. У него же денег немерено. — Джинни сделала жест пальцами в воздухе, будто поставила галочку напротив выполненного пункта. — От какой-то части он не обеднеет. Так вот, он внёс солидный вклад в Орден из своих финансов, и Грюм развязал ему руки. Дал свободу передвижения.       Джинни принялась разминать шею, а брови Гермионы поползли вверх. Она явно услышала что-то, что Джинни ещё не договорила.       — Хочешь сказать, что…       — Что он не свалил тоже. Не думаю, что у него не хватило денег заплатить еще и за себя. Но странно, что этот хорёк не купил свободу и себе, — Джинни поднялась и села, медленно поворачивая корпус в пояснице. — Он же мог спокойно уйти вместе с матерью. У него хватило денег заплатить за неё, а за себя, выходит, не захотел? Или не посчитал нужным? Грюм бы не стал его держать после такого взноса, тем более после того, как он выполнил свою часть сделки. Но Малфой выдвинул условие отпустить только мать. А сам остался.       Уизли пожала плечами, и в этом движении было больше искреннего недоумения, чем привычной неприязни.       — Странно всё это. — продолжала рыжая ведьма. — Не думаю, что он вдруг решил преисполниться героизмом и стать душой Ордена, сражаясь бок о бок с теми, кто полгода назад был ему врагами. Так с чего вдруг теперь оставаться?       Гермиона еле двигала губами, беззвучно повторяя слова подруги.       — Да… Ты права. Странно всё это. Зачем ему оставаться? — Голос не дрогнул, но пульс предательски сбился на середине фразы.       — Вот и я о том же. Лучше бы свалил и не мозолил нам глаза. — Джинни встрепенулась, но Гермиона всё ещё смотрела в одну точку, обдумывая и пережёвывая новые сведения.       Зачем Малфою оставаться в Ордене?       Ответа она то ли не знала, то ли предполагала слишком хорошо, чтобы поверить в него. Что или кто держит его в ненавистном месте? Гермиона молчала, и в этом молчании было больше вопросов, чем она могла себе позволить озвучить при Джинни.

***

      В гостиной было темно и тихо. Только угли в камине лениво подрагивали рыжим светом, рисуя на стенах длинные тени. Гермиона спустилась сюда, потому что в спальне было душно, а в голове — ещё душнее.       Она плюхнулась на диван, закинула ноги на подлокотник и раскрыла книгу. Та самая. О крестражах. Она уже знала каждый абзац наизусть, но слова лучше, чем мысли. Мысли были хуже.       В последнее время Малфой перестал сниться ей по ночам, но проблема никуда не ушла. Она просто поселилась под рёбрами тяжёлым, ноющим комом, который не рассасывался даже днём.       Гермиона зарылась лицом в дубовую подушку, пытаясь найти позу, в которой спина не затечет, а книга не будет давить в грудину. Угли потрескивали. Тишина наливалась густотой.       А потом за спиной раздалось шарканье.       Она развернулась мгновенно, всем корпусом, как на пружине. Пока в полумраке столкнулась с силуэтом.       Драко замер в проёме, босой, в расстёгнутой рубашке, с волосами, падающими на глаза. Он не шевелился, но видел, как часто-часто заметались её ресницы, как дёрнулись пальцы, сжимающие книгу.       Испугалась. Будто до сих пор ждёт удара в спину.       — Нечего так шарахаться от испуга, Грейнджер, — его голос сел со сна, но ирония проступила отчётливо. — Я, если ты не заметила, даже без палочки.       — Я и не шарахалась от тебя, — огрызнулась она, резко откидываясь обратно на подушку и принимая нарочито расслабленную позу. Ноги скрещены, подбородок вздёрнут. Он коротко усмехнулся, но без тепла и шагнул ближе.       Драко всё ещё чувствовал, как она зажата. Как под этой показной ленцой каждая мышца звенит тетивой.       Драко прошёлся по комнате. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному полу, но она всё равно слышала каждое его движение кожей. Он даже не спросил. Просто подошёл, бесцеремонно задрал её ноги за щиколотки, скинул с подлокотника и плюхнулся на освободившееся место.       Гермиона поперхнулась воздухом, собираясь выдать всё, что о нём думает, но он уже тыкал пальцем в телевизор.       — Я не могу уснуть. Включи его, Грейнджер.       — Ты хоть знаешь, что это такое? — выдохнула она, забыв, как он только что бесцеремонно её сдвинул.       Забыв, что он сел именно на диван, хотя свободное кресло стояло в двух шагах. Впрочем, когда Малфоя останавливало занять чужое место?       — Магловская техника, — он скривился, будто само слово было кислым на вкус. — Но работает же? А мне всё равно, чем пялиться в стену. Включай давай, пока я не свихнулся в вашем треклятом штабе окончательно.       — То есть сидеть в подвале столько месяцев ты осилил, а как получил комнату — сразу начал ныть?       — В подвале было чем заняться, — он усмехнулся почти гадко, с прищуром, от которого у неё внутри всё сжалось. — У меня там было занятие... поинтереснее.       В последнее время он не лез в её сны. Не вторгался, не перекраивал реальность под свои желания. Не разыгрывал перед ней те самые сцены, от которых она просыпалась на скомканных, влажных простынях, с колотящимся сердцем и пересохшим ртом.       — Ты мне эту коробку включишь или нет? — Он щёлкнул пальцами перед её носом, вырывая из мыслей, в которых она вязла всё глубже.       А мысли были о нём. О том, что он говорил во сне. О том, что она услышала и что не вязалось с прошлым, которое связывало их. Вернее, разъединяло.       Она не могла забыть, что в нём до сих пор жило то, что вбивали установками с самого детства. Грязнокровка, чужая, недостойная даже ненависти. И самое удивительное — они оба знали: в тот момент, во сне, он не лгал. Не оборонялся привычной ложью, как делал всегда. Он сказал то, что не скажет ей, вероятно, никогда. И это «никогда» сидело в ней занозой.       Но она помнила.       Помнила тот момент в его голове, когда он был уязвим, открыт, беззащитен.       Он тогда думал о ней.       «Если бы не её кровь... у них могло бы...»       Мысль оборванная, незаконченная, но до боли ясная.       Осознание поползло по позвоночнику, как стайка сороконожек. Холодно, остро и не отпуская.       — Ты чего застыла? — его голос выдернул её из омута. — Я просил включить этот ящик, а не впадать в транс.       — А, да... — Гермиона потянулась к пульту, но пальцы лишь скользнули по подушке, не найдя заветной коробочки.              Она прикусила губу, и в глазах её вспыхнул тот самый огонёк, который Драко научился распознавать слишком хорошо. Озорство. Маленькая месть за его наглость. Только куда менее грубая, чем его выходки.              — Пульта нет. Телевизор придётся включать вручную. Так что вставай и иди к кнопкам, я покажу где.              Он замер. Буквально забуксовал, переваривая информацию. Встать? Куда-то идти? Она сидела, сведя руки у груди, и по этой позе читалось чётко: пальцем не пошевелю.              — Раз так хочешь смотреть телевизор, сначала его включи, — ведьма кивнула на допотопный ящик с выпуклым экраном. — Давай.              Драко проследил за её взглядом, смерил телевизор оценивающим прищуром.              — Мне напомнить тебе заклинание поиска? — процедил он.              — Нет. Иди и нажими кнопки. Тебе же он нужен.              Она ухмыльнулась. Той же гадливой ухмылкой, которую так часто видела на его лице. Зеркальное отражение. Получилось почти идеально.              Драко качнулся вперёд.              Она даже не поняла, как он переместился. Просто в одно мгновение диван прогнулся под его весом, и он оказался рядом. В тесноте. В её личном пространстве, которое он только что аннулировал одним движением.              Сердце ухнуло вниз и понеслось в галоп.              Спрятанный под подушкой пульт упирался ей в копчик, будто нарочно, и напоминал о себе при каждом движении.              Парень завёл руку за её спину, запустил пальцы под подушку, шаря в поисках пульта. Она затаила дыхание. Его рука была в сантиметре от её бедра. Ведьма чувствовала тепло даже сквозь ткань пижамных шорт.              А потом он нарочно, специально, провёл тыльной стороной ладони почти под самой ягодицей, будто ощупывая не диван, а её.              — Нашёл, — выдохнул он ей почти в ухо.              И так же резко отстранился.              Отвернулся к экрану, уткнулся в пульт, принялся тыкать кнопки с видом человека, которого внезапно захватила магловская техника.              А она сидела, не в силах выдохнуть, и чувствовала, как горит кожа там, где его рука прошла слишком близко. Слишком нарочно. Слишком...              Сороконожки мурашек снова поползли по позвоночнику.              Телевизор зашуршал помехами, переключая каналы. Драко молчал, уставившись в экран. Но краем глаза видел, как она обхватила себя руками, будто ей вдруг стало зябко.              — Грейнджер, — не оборачиваясь. — Дыши.              Она вздрогнула.              — Я дышу.              — Слышу, как не дышишь.              И усмехнулся в экран, в темноту, в эту их бесконечную игру, в которой никто не хотел признаваться, что правила давно поменялись.              Каналы мелькали один за другим с такой скоростью, что у Гермионы зарябило в глазах. Драко листал их с видом человека, который заранее знает, что ничего не понравится.              Она уже устала понимать, что он хочет смотреть. С её книгами было то же самое: вечно критиковал, вечно был недоволен, вечно находил, к чему придраться.              Его палец тыкал в кнопки с частотой эпилептического припадка.              — Может, хватит? — не выдержала она. — Ты листаешь так быстро, что сам не успеваешь понять, что тебе может понравиться.              — Мне всё равно ничего не нравится, — отрезал он, не отрывая взгляда от экрана.              — Потому что ты не даёшь себе шанса! Перелистываешь раньше, чем мозг успевает зафиксировать картинку.              Он ничего не ответил, продолжая терроризировать пульт. Гермиона закатила глаза и уже собралась встать, чтобы просто уйти и оставить его наедине с его магловской техникой и дурным характером, как вдруг...              — Останови. Вот этот.              Она вытянула руку, указывая на канал, где какая-то жизнерадостная женщина в фартуке радостно нарезала овощи.              Драко замер. Посмотрел на экран. Потом на неё. Потом на часы, висящие на стене.              — Час ночи, Грейнджер. Ты реально хочешь смотреть, как готовят утку?              Она открыла рот, чтобы парировать, но он уже нажал кнопку, даже не дав ей услышать, какой ингредиент добавляют в пекинскую утку на этот раз.              Экран вспыхнул в очередной раз и погас. Но на следующем канале Драко вдруг затормозил.              Гермиона моргнула, вглядываясь. На экране шёл диалог: мужчина и женщина сидели на кухне, спорили о чём-то бытовом, но свет был какой-то нездоровый, зеленоватый, и операторская работа выдавала напряжение. Она опустила взгляд на бегущую строку внизу экрана.              «Жанр: ужасы».              Она перевела взгляд на Драко. Он смотрел неотрывно. Не листал дальше.              — Серьёзно? — выдохнула она. — Ужастик?              — А что? — он покосился на неё с вызовом. — Боишься?              — Я не боюсь. Просто... — она запнулась. — Не ожидала.              — Чего? Что мне не что-то заинтересует?              — Что тебе вообще хоть что-то интересно, кроме себя, — брякнула она и сразу прикусила язык.              Но он не огрызнулся. Только усмехнулся. Даже как-то странно, почти согласно и снова уставился в экран, где женщина на кухне вдруг замерла, услышав шум за спиной.              — Что за чушь, — спустя почти час просмотра Драко наконец подал голос, полный искреннего возмущения. — Эти придурки знают, что в доме привидение. Так почему они не съезжают?              Он развалился на диване с такой безмятежностью, будто диван принадлежал ему по праву рождения. Гермиона всё ещё чувствовала, что он оккупировал её пространство, но протестовать не стала.               Провести ночь за просмотром дурацкого ужастика было всё же лучше, чем снова зарываться в книги в поисках крестражей. Если выбирать между кошмарами наяву и кошмарами на экране... ужасы определённо выигрывали.              Она погладила колени, согревая озябшую кожу, и покосилась на Драко. Он был полностью погружён в сюжет. Даже брови сошлись на переносице.              — Мы, кажется, оба смотрели фильм, — заметила она. — И если ты не заметил, они купили этот дом на последние деньги. Им просто некуда переезжать.              — Это я понял, — Драко дёрнул плечом, но взгляд от экрана не оторвал. Кажется, он и сам не ожидал, что его так увлечёт магловские фильмы. — Тогда зачем покупать такое барахло? Если дом такой дешёвый — значит, с ним точно что-то не так. А теперь ноют, что монстры сожрали их детей. Идиоты.              Гермиона промолчала. Она могла бы вплести мысль, что из него, вероятно, и слёз не выдавишь. Только критика и вечное недовольство. Но, стоит отдать ему должное, в этот раз она была с ним полностью согласна.              Поэтому просто сидела и смотрела, как он переживает за чужих, выдуманных идиотов.              Фильм закончился. Монстров убили, семья спаслась, хэппи-энд. Драко досмотрел до титров, и ей всё же удалось утихомирить его бурную реакцию на магловское кино. Пару раз она даже ловила себя на том, что почти улыбается его ворчанию.              Но когда экран погас и в комнате повисла тишина, она заметила кое-что другое.              В его глазах был странный перелив. Не сожаление о потраченном времени. Нет. Что-то более тёмное, более липкое.              Она вдруг отчётливо поняла: он жалеет, что больше не может залезать в её голову.?              Режиссировать свои фантазии прямо в её сознании. Заставляя просыпаться сбитой и растерянной.       Гермиона покосилась на него. Драко сидел, уставившись в тёмный экран, и молчал. Таким тихим она его видела редко. Таким... почти живым.              — Что, Грейнджер, — не оборачиваясь, бросил он. — Боишься, что я снова нырну в твою голову?              Драко качнулся к ней ближе, но голову отвёл. Пальцы продолжали бесцельно щёлкать кнопками. Канал за каналом, помехи, голоса, музыка, снова помехи.       Он листал, уже не глядя на экран, а она не уходила. Подтянула колени к груди, обхватила руками и почему-то находила забавным то, как он изучал магловское искусство. Это ворчание, этот скептический прищур, это «идиоты» сквозь зубы — всё было до странного... домашним.       Пока ночной киносеанс не сменился чем-то более интимным и откровенным, чем любое его вмешательство в её голову.       В тишине штаба. В темноте, подальше от спящих и подальше от войны. Экран вспыхнул и по комнате разлился влажный, ритмичный звук. Стон. Ещё один. Шлепок кожи о кожу. Такой размеренный, густой, заполнивший собой всё пространство между ними.       Гермиона поняла не сразу. А когда поняла, то залилась гранатовым соком от щёк до самой шеи. Уши вытянулись, будто хотели спрятаться в волосах.       Порнографический канал. Надо же, из всех возможных — именно он. И разумеется, его палец, только что безостановочно скакавший по кнопкам, замер и больше никуда не двинулся.       Она поджала колени — плотнее, выше, — чувствуя, как он уже испепеляет её зрачками. Не смотрит на экран. Смотрит на неё. И лыбится, с тем самым прищуром, от которого у неё всегда что-то густело внутри.       Она завела одну ногу за вторую, скрестила лодыжки и уставилась в экран с таким видом, будто там показывали сводку погоды. Ничего смущающего. Ничего, что заставило бы её сердце колотиться где-то в горле.       Ничего, что заставило бы её чувствовать его взгляд на своей коже. Горячий, как луч солнца через увеличительное стекло.       А за ними разворачивались звуки полового акта. Мокрые, хлёсткие, перемежаемые низкими гортанными стонами. Женскими, мужскими, сплетёнными в один ритм, который она не могла не слышать, как ни старалась.       Он не переключал.       И тишина между ними — та, что не имела отношения к телевизору, — становилась всё громче.       Гермиона увидела, как он откинулся головой на спинку дивана и пальцы его скользнули по обивке, двинулись в её сторону. Он не касался её, но каждый миллиметр, пройденный его рукой, она ощущала кожей.       В голове у неё кружился рой истерических нотаций: как такое можно показывать по телевизору, что, если это увидят дети, но ни одно осуждение так и застряло в горле, не добравшись до языка. Потому что теперь она смотрела только на него.       Стоны с экрана переросли в крики. Девушка на экране выкрикивала что-то снова и снова — «ещё, не останавливайся», — и Гермиона на периферии зрения видела, как та выгнулась дугой, запрокинув голову так, что волосы рассыпались по подушке.       Поза, от которой пришлось бы свернуть себе шею, чтобы разглядеть, как именно партнёр берёт её сзади. Поза, от которой у неё самой перехватило дыхание.       Колени ведьмы сошлись почти впритык. Плотно, до лёгкой дрожи в бёдрах. Она сжала их и замерла, чувствуя, как его взгляд блуждает по ней. Не спеша. Не скрываясь. А его пальцы тем временем ласкали ворс старого одеяла на диване. Замедленными, круговыми движениями, будто под ними была не ткань, а что-то гораздо более живое и отзывчивое.       — Вот что мне было любопытно всё это время, — первый подал голос Драко.       Он говорил, и кадык двигался на каждом слоге. Только теперь резче, отчётливее, будто слова требовали физического усилия. Полная расстановка. Медленная. Чёрт. Она не могла понять, как от его обычной артикуляция у неё может пульсировать между ног.       — Я всё думал и думал над тем, что ты провернула тогда в моих снах. — Его пальцы прошлись по ворсу одеяла, и он шагнул ближе. Не к ней — пока ещё не к ней, но рука уже опустилась на диван в критической досягаемости от её сжатых коленей. — И вот что не давало мне покоя, Грейнджер. Если ты хотела использовать всплеск моих эмоций как ловушку для существа… — он перевёл вес на руку и теперь мог бы положить острый подбородок ей на колени, как кот, что пришёл, чтобы его погладили, — …то почему именно такой сон?       Она промочила губы. Он был слишком близко. Колени сжались до предела, но она не отодвинулась.       — Почему ты выбрала такой сценарий? — Его голос упал ниже, и в нём больше не было ни насмешки, ни вызова. Только неподдельное, почти клиническое любопытство. — Ты могла бы использовать любую другую эмоцию, Грейнджер. Любой сценарий. Но ты выбрала именно погоню. Будто хотела, что бы я тебя поймал.       — Первое, что в голову пришло, я особо не заготавливала его заранее. — фыркнула волшебница.       — Ты могла взять любое чувство. Допустим страх — да сколько угодно. Ты могла надавить на воспоминания о том, как отец меня впервые привёл к Реддлу. Или как Беллатриса обучала меня Круциатусу на грызунах, а когда я не справлялся — на мне самом. Это всё было там. Ты была в моей голове. Ты видела достаточно, чтобы вытащить демона через ужас или боль. Но ты выбрала не это.       Она перетерпела его взгляд, не отводя глаз. На экране за их спинами стоны перешли в крик, потом в хрип, потом в ритмичное мокрое шлёпанье, но ей уже было не до фильма. Особенно когда он так возбуждающе глотал окончания фраз.       — Ты выбрала себя. — Его палец наконец коснулся одеяла рядом с её коленом. — Не страх. Не боль. Не детские воспоминания. А именно это. Нас. Ты и я. И то, что ты показала мне в том сне.       Он замолчал. Она слышала, как он дышит. Неровно, слишком часто для человека, который всего лишь задаёт вопрос.       — Почему, Грейнджер? — прошептал он, и в этом шёпоте не осталось ни грамма той ленивой надменности, с которой он обычно произносил её имя. — Если можно было взломать меня через страх… почему ты выбрала именно тот сценарий, что придумала?       — Я… — Она проморгалась, будто в глаза что-то слепило, хотя в комнате было темно. — Просто сценарий. Ничего такого.       Слова вышли сухими, пустыми, а сердце в груди выполняло танго. С перестуком, со сбивками, снова и снова.       — Просто? — Он растянул слово, как ленивый кот вытягивает лапу, и в этом «просто» было больше улыбки, чем в ином смехе. — Хотя знаешь, забудь...       Он не отодвинулся. Наоборот — чуть подался вперёд, и воздух между ними стал плотнее.       — Я уж было решил, что ошибался. Думал: она заучка, недотрога, ходячий учебник. А на деле… — его голос скатился в шёпот, и каждое слово теперь предназначалось только ей. — В тихом омуте водятся такие черти, что мне и не снились. И знаешь, Грейнджер, я бы очень хотел узнать их всех.       Он смотрел на неё с любопытством. Почти с нежностью. Так смотрят на загадку, которую хочется разгадывать долго.       — Во мне никто не водится, — начала она, но голос сел, и слова вышли не обороной, а приглашением.       Она оторопела. Провалилась в его взгляд, увязла в этой дурацкой улыбке, которую он носил как личное оружие. Язык не слушался. Колкости рассыпались, не долетев до цели.       — Разве? — Драко склонил голову к плечу, и кончик его пальца наконец коснулся одеяла рядом с её бедром. Хоть все еще не её кожу, но так близко, что ткань потеплела. — А по-моему, водятся. Просто ты их хорошо прячешь. Но я же видел. Там, во сне. Ты себя не сдерживала.       Он выдержал паузу — ровно на один её рваный вдох.       — И знаешь, что самое интересное, Грейнджер? Ты не просто выбрала меня. Ты выбрала это. Не страх. Не боль. Ты выбрала, чтобы я тебя хотел. Так может, дело не только в демоне? Может, тебе просто хотелось, чтобы я…       Он не закончил. Его пальцы перестали вычерчивать круги по спинке дивана и замерли в сантиметре от её колена.       И она подалась вперёд. Сама.       — Или тебе просто так нравится всё контролировать, — продолжал он, и палец его вычерчивал на одеяле медленные круг. Ближе, ещё ближе к её колену. — Играть со мной. Может, твои фантазии — это не то, чтобы всё было как в том сне. Может, тебе нужно, чтобы ты была уверена, что держишь контроль. Что дальше твоего сценария ничего не уйдёт. — Он поднял глаза, и она могла утонуть в них. — Или ты просто хочешь, чтобы тебя догнали и взяли…       Она подалась вперёд. Грудная клетка сделала рваный, пьяный вдох, а губы уже тянулись к нему, как к единственному источнику воздуха. Малфой не договаривал, но ей это было и не нужно. Расстановка его слогов, глубина его тона, то, как падало дыхание между слов. Всё говорило за него.       Его рука скользнула вперёд. Так плавно, бесшумно, просочилась между её колен, раскрывая их. Тепло его ладони обожгло даже через ткань хлопковых шорт. Он перекатился с одного бока на другой, задел пульт, и экран переключился на что-то неразборчивое. Но ни он, ни она уже не смотрели.       Его пальцы почти раскрыли её колени. Девушка чувствовала их сквозь шорты, через преграду, которой почти не осталось.       Колени раскрылись сами. Медленно, податливо, повинуясь не разуму, а тому тёмному, жадному, что разливалось внизу живота от одного его приближения. Она даже не заметила, как это произошло. Просто он сделал шаг и её бёдра отозвались раньше, чем она успела их остановить.       — Хотя знаешь… — его голос прозвучал ниже, чем обычно, и она сама не поняла, как слова сорвались с языка. — Я бы хотел, рассказать, что сделал бы с тобой, окажись это не сном.       Молчи. Не отвечай. Не играй с ним в эту игру. Но язык жил своей жизнью, а мозг отключился где-то на периферии, оставив только пульс. В горле, в запястьях, в том месте, где бёдра соприкасались с краем дивана.       — И как? — выдохнула она, и в горле запершило от одного только слова, от того, как оно выкатилось.       Его улыбка растянулась, как у чеширского кота, пробующего на вкус чужие страхи. Он перебирал варианты, и каждый отражался в его зрачках короткой вспышкой. И каждый она хотела опробовать на себе.       — Ну, для начала… — он растягивал слоги, как растекающуюся патоку, — я бы перекинул тебя через плечо.       Кадык дёрнулся на каждом слове. Все еще резко, отчётливо, и она почувствовала это движение где-то глубоко внутри. Не увидела — ощутила. Как влажный толчок между бёдер.       — Мне продолжать?       Она сглотнула. Сердцебиение и дыхание слились в один спутанный ритм, подчинённый только движению его кадыка и тому, как он облизывал губы.       — А сам как думаешь?       — Затем, — он сделал крошечную паузу, и в этой паузе она успела представить всё, — я бы завалил тебя на кровать...       Она хмыкнула. Почти забыв, что они играют. Забыв, что это не сон. Забыв, что между ними нет ни решётки, ни демона, ни войны.       Драко не пропустил ни доли секунды, и голос его стал ниже, гуще, томнее.       — Я бы провёл рукой по твоим буйным кудрям, убрал их с лица, чтобы видеть тебя всю. Каждое микродвижение. Каждую дрожь. Чтобы знать, как ты закатываешь зрачки, как напрягаются твои пальцы на ногах, когда кончаешь.       Её сердцебиение остановилось. Буквально — пропустило удар, сбилось, покатилось вниз. Но пульс ниже живота стал только громче.       Она приоткрыла рот. Разум кричал: прекрати, останови его, это непотребство, это грязно, это…       Но то, что он разжигал внутри неё, тушило все разумные порывы, как пена тушит огонь. Мягко, неумолимо, оставляя только пар. Она не могла произнести ни слова. Только сжимала край шорт, комкая ткань, надеясь, что он скажет что-то ещё. Что-то такое же грязное, от чего пальцы на ногах сами поджимаются.       И он заметил. Заметил, как она замерла, как расширились её зрачки, как пальцы побелели на скомканной ткани. Он нашёл нужную ноту. Ноту на которую можно давить, пока она не сделает всё, что он скажет. Полностью в его власти.       — А после, — его рука легла рядом с её бедром, почти касаясь, почти, — ты бы задыхалась с моим именем на губах. Даже забыв, где ты. Даже забыв, кто ты. Только я. Только ты. Только это.       Разве можно иметь такой голос?       От которого темнеет в глазах, и мир сужается до одной-единственной точки. Его зрачков, его губ, его пальцев, застывших в критической близости от её кожи. Она забыла, как дышать. Забыла, что они не одни в этом доме.       Забыла всё, кроме того, что он только что нарисовал перед ней. Так ярко, так реально, что тело уже верило: это случилось.       А он всё ещё ждал. И его улыбка говорила: я знаю, что ты хочешь продолжения. Просто попроси.       Она уже представила, как его ладонь скользнёт дальше, задерёт складки ткани, уйдёт под резинку — туда, где мокро и горячо. Спина сама откинулась на деревянную спинку дивана, и из горла вырвался протяжный всхлип.       И тут он отдёрнулся. Как от огня.       Гермиона распахнула глаза. Почти проскулила от разочарования и ярости. Готова была разразиться бранью, обвинить его в этих бесконечных играх, но по тому, как он улыбался, глядя в проём, поняла: теперь они не одни.       — Тоже пришёл с нами фильм посмотреть, Долгопупс?       Она рухнула с облаков на землю. Колени слетели с дивана, она едва успела затолкать ноги в кроссовки — не зашнуровывая, сминая задники, — и уже горела от стыда.       В проёме стоял Невилл. В одной руке была надкушенная булка, в другой — вторая, ещё не тронутая. Челюсти двигались размеренно, перемалывая тесто, а бровь заползла почти до линии роста волос и застыла там, как парализованная гусеница. Он переживал увиденное. Вернее, недопонятое и теперь усиленно косил глазом в сторону телевизора.       Гермиона вскочила с дивана. Шорты задрались, она их одёрнула. Затем принялась бубнить под нос что-то про то, что в этом доме невозможно побыть одной. Кроссовки она надела, не развязывая шнурков, и теперь топталась в них, как в тапочках, прожигая взглядом обоих.       Драко же, напротив, развалился на спинке дивана с видом человека, которого происходящее безмерно забавляет. Рука небрежно легла на подлокотник, пальцы выбили ленивую дробь по дереву.       — И чего это вы тут смотрите? — Невилл вытянул шею, пытаясь разглядеть экран за их спинами, и чуть не подавился булкой.       В его голосе было ровно столько подозрения, сколько нужно человеку, который точно знает, что в это время по магловским каналам крутят «такие» программы.       — Фильмы всякие, — лениво протянул Драко. — Грейнджер мне показывала магловское кино. — Он подмигнул — так, что видел этот кивок только один человек в комнате. — Оказывается, маглы умеют что-то хорошее. Мы смотрели фильм про одного героя, который изучал пещеру од…       Гермиона взвизгнула и заехала ему ладонью по плечу. Не сильно, но достаточно, чтобы он осёкся.       — Мерлин, что за проходной двор! — выпалила она, и щёки её пылали так, что приложи к ним руки — зашипят от пара. — Одной уже нельзя посидеть.       Она кинула испепеляющий взгляд на обоих. Сначала на Драко, потом на Невилла, который так и застыл с булкой у рта, и вылетела из комнаты, оставляя за собой только сквозняк и шипящий диалог.       — Чо, вы тут делали-то? — Невилл наконец прожевал и теперь перекатывал слова вместе с остатками теста за щекой.       — Тебе не говорили, Долгопупс, что жрать на ночь вредно?       — Да пошёл ты, Малфой.       — Как и вредно подглядывать.       Он поднялся с дивана — не спеша, с тем же ленивым достоинством, — и вышел вслед за Грейнджер, проглотив ухмылку. Но в свою комнату.       А Невилл так и остался стоять в проёме с булкой в руке, переводя взгляд с пустого дивана на телевизор, где как раз началась реклама шампуня.