Доверься мне, хоть раз

      Гермиона и Джинни сидели на заднем дворе, считая камушки под ногами.       Каменная кладка ступеней крошилась, и Джинни ковыряла носком туфли щебень, разрушая фасад с тем же упорством, с каким что-то разрушалось внутри них обеих.       Сегодня был день потерь. Впрочем, как и все остальные. После хороших новостей всегда приходят плохие. Ведь не может же всё быть хорошо слишком долго.       Один из штабов был захвачен. Пожиратели нашли его. Ещё один. Враги проникли так внезапно, что никто не успел среагировать. Защитная магия спасла многих, но не всех. Были погибшие. Были пострадавшие.       Это било по вере в победу над Реддлом. Снова дни траура, которые, казалось, уже не закончатся.       Благо, «Ракушку» можно было расширять, и лазарет принимал всех нуждающихся. Гермиона закончила почти бесконечную смену, и теперь они, уставшие, сидели с Джинни и пили колу, найденную в закромах склада.       Хорошо, что запасов пока хватало. Хотя то, что их хватало лишь потому, что Орден редел, не приносило облегчения.       — С ней всё хорошо. Мама пришла в себя. Я так переживала. — Джинни говорила тихо, глядя в землю.       — Она сильная. Я видела её карту болезни, она скоро поправится, проклятие остановлено. Скоро Молли пойдёт на поправку.       — Я очень рада, что она серьезно не пострадала. — Джинни сковырнула камешек и выкинула его в темень забора. Он стукнулся о доски и затих. — Отвлеки меня. Расскажи что угодно. Хоть самую лютую бредятину.       Гермиона хмыкнула, чуть не подавившись напитком. Лютая бредятина? Это то, что она спит с Малфоем. Она сглотнула колу, чувствуя, как пузырьки царапают слизистую рта.       — И что ты хочешь услышать? О, я знаю... Симус и Ромильда опять вместе.       — Да ладно!? — Джинни резко отставила банку с колой на край ступени, и та угрожающе покачнулась. Гермиона хихкнула и подхватила её, спасая от падения.       — Да.       — А ты-то откуда знаешь?       — Да, услышала их за углом, пока они думали, что никто их не слышит. — Голос Гермионы скрипнул от нотки извинения, но глаза блестели лукавством. — Я не намеренно подслушивала. Честно. Они так громко спорили, что не услышать было трудно.       — Вот тебе на! — Джинни поджала губы, почесала нос, словно в него попали те самые пузырьки от колы. — Он же её на дух не переносил. Особенно после того, как она целовалась с тем парнем в школе. И они до сих пор друг друга не могут отпустить. Расскажу Гарри — он тоже офигеет. А я только недавно слушала Ромильду, как она клялась, что никогда к нему не вернётся. А теперь опять. Ну что сказать — эти двое так и будут ругаться и сходиться.       Гермиона разулыбалась так, что натянулось всё лицо.       В этом разговоре, в этой простой сплетне, было что-то до странности живое и настоящее. Словно на минуту они снова стали обычными девчонками, обсуждающими чужую личную жизнь, а не солдатами на грани нервного срыва.       — Так, Гермиона Грейнджер, я знаю этот взгляд. — Джинни преобразилась, растирая заспанные веки и подаваясь вперёд, как гончая, взявшая след. — А я говорила ему, чтобы он не терял время, а не наматывал сопли на кулак.       — Что? Кому ему? — Гермиона нахмурилась, но по тому, как Джинни заёрзала в нетерпении, готовая вытягивать сплетни из подруги.       — Кормак спрашивал меня, когда ты придёшь в себя после вашего расставания. Я сказала...       Гермиона вскинула руки, останавливая поток.       — Нет. При чём тут он?       — Ну, вы разве не вместе? — Джинни повертела пальцами вокруг воображаемой оси. — Он мне все мозги прожужжал, узнавая, когда ты остынешь, чтобы возобновить ваши отношения.       — Нет. Я про него давно забыла. У нас ничего не будет. Зачем он мне?       — Тогда кто он? — Джинни прищурилась, и в её голосе прозвучала сталь, знакомая по допросам в Ордене.       — Никто. — Гермиона поправила джинсы, оттягивая края на щиколотках, стараясь закрыть разговор. Пальцы дрогнули, и она сжала ткань, чтобы скрыть это.       — Это не никто, я чую за версту, что кто-то у тебя есть, Грейнджер. — Джинни проигнорировала, как подруга залилась багровыми красками, и продолжила с нажимом. — А то решу, что это Кормак и ты просто стесняешься признаться. Может, ты мне голову морочишь, а сама к нему вернулась? После всего, что мы про него наговорили, было бы стыдно, вот ты и молчишь. Ну? Так и будешь краснеть или всё-таки расскажешь, кто он? Я же всё равно узнаю. Ты же меня знаешь.       — Нет, у меня никого. Так, всё, Уизли, не мучай меня, у меня и без того голова забита не твоими любовными приключениями.       Она сделала глоток колы, но вкуса не почувствовала. Только холод и пузырьки. И тяжёлое молчание Джинни, которое говорило: я тебе не верю.       — Подожди... только не говори мне... — Глаза Джинни расширились так, что, казалось, могли лопнуть. — Невилл?       — Что? Нет.       — Ну, они с Полумной постоянно спорят и расстаются, вот я и подумала...       — Нет. Не Невилл. И не надо гадать.       Джинни не могла отпустить. Она готова была проглотить слизняка, лишь бы узнать, о ком так озадачена Гермиона. Но следующая мысль охладила её почти до минус нуля. Лицо вытянулось, веснушки побледнели.       — Только не говори, что это он...       — Это не он.       Джинни звонко шлёпнула ладонями по коленям, и звук прозвучал как выстрел.       — Ты поняла, о ком я!       — Нет, не поняла.       — Да всё ты поняла. — Джинни встряхнулась, будто сбрасывая с плеч налипший песок. — Скажи, что я напридумывала себе и что это не он.       — Ты напридумывала, Джинни. Это не он.       — Но ты поняла, о ком я! — подпрыгнула подруга. — О, Салазар. Это он!       — Да не он же! Боже.       — Ага, конечно. Я слишком хорошо тебя знаю, Гермиона. И знаю, что ты скрываешь от меня кого-то. И если бы я была на твоём месте, об этом ком-то я бы точно никому не сказала. Поэтому он — первый в списке подозреваемых.       — Джинни Уизли, вот именно. Раз ты не сказала бы, и я не скажу. — Гермиона почти выдала себя с головой. Чёрт.       Джинни лишь присвистнула, сжав чуть сильнее жестяную банку. Немой укор в её глазах подтвердил все догадки. Но она ничего не добавила. Только вздохнула и отпила колы.       Но подруга слишком хорошо знала этот ступор.       Карие зрачки, мечущиеся по глазницам и прячущиеся куда угодно, лишь бы не встретиться с её взглядом. И это предательское потирание ткани на брюках. Её костяшки ладони тёрли и тёрли одно место.       — Если это мои выдумки, то ладно. Но если правда... будь осторожна.       — Будешь отчитывать меня? — Гермиона почти выкрикнула, но тут же понизила голос, вспомнив, что даже стены здесь имеют уши.       Малфоя, к счастью, не было — Грюм отправил его с каким-то поручением.       — Нет, конечно нет. Ты вправе... — Сказать «спать с Малфоем» у Джинни не повернулся язык. — Короче. Твоё дело. Просто будь осторожна, пожалуйста. И помни...       Теперь это прозвучало как полное принятие обвинения. Она затеребила локон, оттягивая его, как неприятная судорога поможет прийти в себя.       — Помню. Особенно когда вы все напоминаете каждую минуту. Трудно забыть.       — Я не об этом. Только постарайся не посвящать в это Гарри. Иначе он с ума сойдёт и может не понять.       — Я не идиотка, чтобы говорить ему об этом.       Повисла пауза. Холодок куснул поясницу. Там, где задрался джемпер Гермионы, пока она спорила. Она поёжилась, но не поправила одежду.       Джинни не желала обвинять и набрасываться, как сделал бы Гарри, узнай он такое. Вместо этого она положила руку на плечо подруги и прильнула щекой к её виску, меняя вектор конфликта.       — Я знаю, что ты не идиотка, Гермиона. Но знаю, что идиот — он. Тот, кто считает себя лучше других.       Гермионе захотелось сказать, что он не совсем такой. Расписать все качества, подмеченные в наблюдениях за Малфоем, — его странную нежность, его уязвимость, его взгляд, когда он думает, что никто не видит. Но она прикусила кончик языка. Пока достаточно этого диалога.       — Да хоть сам Тёмный Лорд. Какая разница? Если у тебя хороший секс, то...       Шлепок по плечу заставил Джинни ойкнуть и не договорить.       — Джинни!       — А что такого? — засмеялась она, уворачиваясь от следующего удара. — Я же шучу! Может, так война бы быстрее закончилась. Охомутала бы Реддла — и всё, конец.       — Джинни! — Гермиона закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятать улыбку. — Это не смешно.       — Ещё как смешно. — Джинни подмигнула. — Представь: ты заходишь в зал, а он сидит на троне и говорит: «Грейнджер, я тебя ждал».       — Ты невыносима. — Гермиона шлёпнула её по колену, но уже смеялась.       В повисшей тишине сарказм Джинни прозвучал так неожиданно, что Гермиона не удержалась прыснув в кулак. Тем самым, расплескав остатки колы на колени.       — О боже, ну ты и воображаешь. — Гермиона сморщилась, передёрнув плечами от одной только мысли. — Тем более Реддл страшный. Это сколько же амортенции нужно выхлебать, чтобы на такое польститься…       — Я видела его в молодости, в воспоминаниях Гарри. Вполне симпатичный парень… — протянула Джинни, и в её глазах заплясали чёртики.       — Ох, считай, я этого не слышала, подруга. — Гермиона театрально прикрыла уши ладонями, всем своим видом показывая, что хочет немедленно стереть этот разговор из памяти.       — Ой, да ладно, — рыжая вскинула брови с невинным видом. — Именно это я и хочу донести до тебя. Самые харизматичные и красивые часто оказываются гнилыми и подлыми. Они знают, что внешность решает всё, и пользуются этим. Особенно этот.       Кажется, Гермиона уже привыкла, что почти все обозначали Малфоя как «этот», даже не называя имени.       — Да за ним половина школы бегала, а он и рад был. Вся гостиная только и делала, что перемывала ему кости. Помнишь эти разговоры?       — Да, помню. — Гермиона позволила себе короткую усмешку, и в уголке губ мелькнула тень прежней школьной язвительности. — Ты ему эти кости и перемывала.       Она хотела уколоть, но вышло мягко. Когда улыбка смягчила укол.       На мгновение перед глазами вспыхнул Хогвартс. Длинные гулкие коридоры, перешёптывания за спиной, стайки девчонок, что хихикали у окна, обсуждая, с кем вчера видели Малфоя и в каком он был галстуке.       — Это были не сплетни, — Джинни скуксилась, надув губы для виду, но глаза её продолжали смеяться. — Если говоришь то, что видишь, — это не считается. Тем более это была правда. Он этим пользовался. Особенно Пенси, что вечно за ним бегала. Помнишь ту смешную драку с гриффиндоркой, что клеилась к нему? Тогда Паркинсон наколдовала ей «подарок» и соперница потом неделю мучилась с бородавками по всему лицу? А ведь Святочный бал был на носу.       — Ты переживаешь, что меня проклянёт Пенси? — промычала Гермиона, пряча улыбку за краем банки с колой.       — Будь мы в школе, то да. А сейчас — просто потому что он может оказаться мудаком.       — Мерлин, Джинни, не выражайся, — Гермиона приложила ладонь к уху с наигранным ужасом, но без осуждения.       Скорее, ей не хотелось слышать, как о Малфое говорят в таком тоне. Даже сейчас. Особенно сейчас.       — Я называю вещи своими именами. — Джинни пожала плечами и сделала глоток из банки, победно глядя на подругу поверх жестяного края.       Грейнджер промолчала, продолжала слушать, закусив губу изнутри.       — Так вот. — Джинни поставила банку на ступеньку с тихим стуком и откинулась назад, опираясь на ладони. — Мама говорила: мужчина не должен быть красивее обезьяны. Иначе зазнаются слишком быстро.       — То есть Гарри не красивее обезьяны? — подлила масла в огонь Гермиона, и в её глазах заплясали чёртики.       — Нет, — Джинни даже не моргнула, продолжая улыбаться. — Мне повезло.       Подруга выдержала крошечную паузу и добавила:       — Я просто хочу, чтобы ты знала, на что идёшь. Он привык получать всё, что хочет, и получать это сразу. А если что-то идёт не так, он просто идёт дальше. Просто помни: то, что для тебя — исключение, для него может быть правилом.       Гермиона хотела возразить, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она глубоко вздохнула и примирительно выставила ладонь.       — Ладно, Джинни. — Она остановила поток подруги мягким, но решительным жестом. — Давай, наверное, ты теперь расскажешь какую-нибудь свою дурость. Раз уж я поделилась. Теперь меня нужно отвлекать.       Уизли торопливо допила остатки колы, закивала, громыхая банкой, и перенаправила разговор в другое русло — туда, где не было ни Малфоя, ни Пенси, ни проклятых Святочных балов.       И Гермиона мысленно поблагодарила её за это.       В мире, где всё качается, готовое сбросить с борта корабля, эта тихая поддержка была якорем. Пусть и на один вечер.

***

      Драко лежал, уткнувшись носом в изгиб её шеи, утонув лицом в тёплом хаосе её волос.       Они укутывали его, словно живой шарф, пахли сном, книгами и чем-то неуловимо сладким, что принадлежало только ей. Гермиона рассеянно водила подушечкой пальца по краю его уха, вырисовывая ленивые круги.       В комнате было так спокойно, как бывает только в горячей воде после изнурительной тренировки, когда мышцы гудят, а мысли тают.       Ей нравилось лежать вот так. Просто быть. С ним.       С пустой головой, в которой наконец-то не роились вопросы, не строились планы. В те редкие минуты, когда даже Драко, с его проклятым даром, не мог проникнуть в неё.              Они были опустошены — и от этого парадоксальным образом заполнены друг другом.       Особенно ему нравилось, когда её пальцы, словно случайно, спускались ниже, чтобы пощекотать нежную, чувствительную кожу на его затылке. А ей нравилось лежать вот так и касаться его. Перебирать шёлковые пряди на его голове. Это казалось ей куда интимнее всего, что было час назад. Только перебирать его волосы.       — Сейчас ты не слышишь мои мысли? — спросила она тихо.       Именно сейчас она хотела знать о нём всё.       Ей казалось, что после секса Драко становился открытым, настоящим. Искренним с ней.       — Нет, не слышу, — ответил он.       Драко медленно провёл скулой по её виску, намеренно задевая кожу, и, словно невзначай, коснулся губами её пульсирующей жилки.       — Я не выбираю, читать их или нет, — его голос был сонным. — Они постоянно рядом. Как фоновый шум, который сверлит в виске.       — Разве ты не можешь это контролировать? — она чуть повернула голову, заглядывая в его глаза.       — Нет.       Он обвёл припухлость под её глазом кончиком пальца. Так, как обводят самую ценную строчку в книге. Молча. Бережно.       Тени под её глазами были не от усталости и не от бессонных ночей над учебниками. Это он не давал ей спать. Но Гермиона никогда не спорила с хорошим сном, особенно если этим сном был он. Да, под утро она тянулась за энергетическим зельем чаще, чем следовало бы. Но ни капли не жалела.       — Я не могу отключить это чёртово радио, — прошептал он, утыкаясь носом в её щеку. Тёплое дыхание скользнуло по скуле, и она почувствовала, как его ресницы дрогнули, задевая её кожу. — Ваши мысли для меня — постоянное гудение. Как старый приёмник, который забыли выключить в соседней комнате. А те, кто совсем не умеет их контролировать… — он поморщился, и морщинка прорезалась между бровей, — тех я читаю как телесуфлёр. Бегущей строкой. Без остановки.       Она завозилась, пытаясь устроиться так, чтобы подбородок не двоился, а волосы не торчали в разные стороны. Глупо, конечно. Но он не дал ей закончить. Рывком притянул обратно к себе, впечатывая в свою грудь, и шумно выдохнул в макушку.       — Это как вечный шум на периферии, который не выключить. Иногда я не могу зайти даже в кафе, потому что болтовня сотни людей не даёт мне думать. Все кряхтят, жалуются, бубнят у себя в головах... И так хочется послать Аваду себе в висок, лишь бы не слышать этого.       Драко покрутил пальцем у виска, будто пытаясь выковырять оттуда надоедливую муху.       — Жужжат и жужжат... Как стая надоедливых пикси в банке.       — Подожди, — Гермиона чуть приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В полумраке спальни её глаза блестели живым, острым любопытством. — А я думала, ты сам решаешь, кого слушать. Ну, знаешь, как усилитель. Настраиваешься на нужную волну, а остальное отсекаешь.       Драко фыркнул, но беззлобно. Устало.       — Не всегда, — он перехватил её руку и переплел их пальцы, прижимаясь губами к костяшкам. — По большей части у меня нет умения отключать их, когда мне вздумается. Я не радиоприемник, Грейнджер.       Он замолчал, водя большим пальцем по её ладони, изучая каждую линию, каждую мозоль от пера.       — Хочешь сказать, ты слышишь всех? Всегда?       — Всех, кто рядом, — кивнул он, не поднимая глаз.       — А сейчас? — прошептала она. — Сейчас я жужжу?       Драко поднял взгляд. В серебре его глаз плескалось что-то такое глубокое и тёплое, от чего у Гермионы перехватило дыхание.       — Сейчас, — выдохнул он, притягивая её за затылок ближе, чтобы поцеловать. — Сейчас ты — единственная тишина, которую я знаю.       — И как давно у тебя это? — её пальцы всё ещё покоились на его виске, словно пытаясь защитить от того самого шума. — Такой... дар?       — С самого детства.       Его губы сложились в ту самую трубочку, которая обычно предвещала какую-нибудь колкость. Но колкость не родилась. Потому что он вдруг вспомнил детство. А вспоминать детство он не любил. Но, кажется, её пальцы на его затылке работали как чёртова сыворотка правды.       — И ты... — Гермиона замялась, сглатывая. — Ты читал? Меня? Тогда, в школе?       — Да, Грейнджер. — В его голосе проскользнули хриплые, дразнящие нотки. — С самого детства я знал, что ты пялишься, на меня и думаешь обо мне.       Её спина тут же выпрямилась, как стальная спица. Она резко села, набирая воздух в грудь для праведного возмущения.       — Вовсе я не...       Она осадила себя на полуслове, прикусив язык. Потому что врать сейчас было глупо. Себе — в первую очередь. Ему — во вторую.       — Точнее... до того, как ты стал называть меня грязнокровкой, Малфой. Так что я не пускала на тебя слюни, как ты там себе нафантазировал. Особенно когда ты вёл себя как самодовольная задница.       — Пожалуй, тут я спорить не буду. — Уголки его губ дрогнули вниз, но это не походило на раскаяние. Скорее на усталое признание факта, который он и сам давно перерос. — Я был той ещё задницей.       Он даже не касался её разума своим навыком, но под своей грудью, там, где она уткнулась носом, чувствовал, как зачастило её сердце. Она отлично спрятала мысли на этот раз, и ему оставалось лишь гадать, какой ураган бушует сейчас в этой кудрявой голове.       — Я вообще-то всех слышу, — заговорил он, задумчиво отводя влажную прядь с её шеи, чтобы открыть россыпь веснушек. — Но всё зависит от эмоционального фона. Чем человек более... восприимчивый, тем громче его мысли. Всё упирается в самоконтроль. Кого-то читать проще, кого-то почти невозможно. Но вот смотрю на тебя сейчас и... ничего. А значит, ты всё-таки научилась.       — Прям вообще ничего? — Её голос вздёрнулся вместе с носом, на котором, подсвеченные окном чердака, проступила целая галактика веснушек.       — Вообще. — Он убрал руку и отвёл взгляд. — Но иногда я бы всё отдал, чтобы все заткнулись и оставили меня в покое. Хотя порой этот навык помогает. Но чаще — создаёт проблемы. Особенно когда сидел в классе, а Долгопупс безостановочно крутил в башке какую-то чушь про травы. Я сидел прямо за ним, а Макгонагалл так и не пересадила меня.       Он замолчал на секунду, и его голос опустился ниже, почти до шёпота.       — Но однажды. Когда ты села рядом, я услышал, как сильно ты меня ненавидишь.       — Так ты... ты подслушивал, пока я... — кровь бросилась ей в лицо. Потому что она вдруг представила всё, о чём тогда думала. И то, что Малфой слышал. Каждое слово. Каждую мысль. До мельчайших, стыдных деталей.       — Я совру, если скажу «нет», — признался Драко, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на смущение. — Так что да. Я даже на некоторые пары ходил только ради того, чтобы слушать тебя.       — Что? — Она приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо. — Ты ходил на пары... ради моих мыслей?       — Не льсти себе, Грейнджер. Иногда там было тихо. — Он помолчал, потом добавил: — Но иногда ты думала о таком, что я порой не жалел, что пришел. Например, я знаю, как ты получила высший балл за ту контрольную по трансфигурации на четвёртом курсе. МакГонагалл ещё поставила тебя в пример перед всем классом.       Гермиона оцепенела. Щёки медленно залило краской. Конечно. Та контрольная. Она задержалась в кабинете перед уроком и случайно заметила на столе профессора листок с вопросами к следующему тесту. Всего один взгляд. Один короткий, жгучий, стыдный взгляд — и она запомнила их.       — Ты их... ты видел?       — Я слышал, как ты себя ненавидела в тот момент. Как называла себя обманщицей и думала, что не заслуживаешь похвалы. Что вся твоя репутация рухнет, если кто-то узнает. Что ты хуже Крэбба и Гойла вместе взятых, потому что они хотя бы не притворяются умными, а ты — притворялась.       Гермиона опустила взгляд, уткнувшись куда-то в его ключицу. Он почувствовал, как её ноготки чуть сильнее сжали простыню.       — Мне было ужасно стыдно, — прошептала она. — Я ведь... я ведь списала. По сути, списала. А она меня хвалила. — Голос сорвался. — Хвалила за то, чего я не заслужила.       Драко молчал, глядя на её макушку.       — Но я же потом призналась, — добавила она, и голос чуть окреп. — После того урока. Подошла к МакГонагалл и всё рассказала. Я не могла больше носить это в себе. Так что не считается, ясно?       — Тогда не считается, — согласился он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Хотя я тогда всё слышал. И не сдал тебя. А ведь мог бы.       — Оказывается, ты не такая уж задница, — она улыбнулась одними глазами, не поднимая головы.       — Оказывается, что нет.

***

      Драко обернулся с тарелкой в руке.       Джинни возникла перед ним из воздуха, как призрак или, скорее, как разъярённый дух мщения. Он удержался от того, чтобы не схватиться за сердце, но пальцы на краю тарелки чуть дрогнули. Она упёрла руки в боки и перегородила ему проход.       — Твоей подружки нет. Она в лазарете, — процедил Драко, подаваясь вперёд, чтобы внушительностью фигуры заставить её отступить.       Но Джинни даже не шелохнулась. На кухне, кроме них, никого не было, и это придавало ей смелости. Она задрала подбородок, сплетая руки на груди.       — Я к тебе, Малфой.       — Тогда займи очередь и приходи по записи, — бросил он, нарочно задевая её плечом, и уселся за стол, отгораживаясь от неё тарелкой с омлетом.       Ведьма едва заметно дёрнула верхней губой, и этого хватило. Он услышал в её голове собственный смертный приговор — быстрое, смазанное видение, где он лежит на полу, а она стоит над ним с таким лицом, будто только что выиграла войну. Драко мысленно усмехнулся. Кажется, разговор предстоит тот ещё.       — Нам надо поговорить, — произнесла она, нависая над ним коршуном, пока он с подчёркнутым изяществом расстилал на коленях полотенце.       — Я ем.       Он едва подхватил вилку, как тарелка с тихим звоном улетела в раковину. Джинни опустилась на стул напротив и сложила руки в замок.       — Точнее, ел, — поправила она его с ледяной улыбкой.       Драко откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Полотенце соскользнуло на пол.       — Не будь ты девкой, я бы врезал тебе за это.       — Не будь я девкой, как ты выразился, я бы врезала тебе первой, — парировала она, наклоняя голову.       Её взгляд ощупывал его, как некачественный товар на прилавке. Он прочитал в её сознании картинку весов, на которых Джинни пыталась понять, что Гермиона в нём нашла. Теперь сомнений не было. Она здесь именно из-за этого.       — Я пришла не поболтать, Малфой.       — Я понял это, когда мой завтрак испарился.       — Тогда скажу кратко, — Джинни подалась вперёд, и в её рыжих волосах, казалось, заплясали искры. — Если моя подруга расстроится, и не важно, будешь ты виноват или нет, я приму меры.       — Какие? Опять завтрака лишишь? — фыркнул маг, но в горле засвербело.       Рыжая горела от злости, и мысли её обжигали. Значит, Грейнджер всё ей рассказала. Впрочем, ему было плевать. Он никогда не скрывал, что спит с грязнокровкой. Хотя какая она теперь грязнокровка? Он спотыкался об это слово каждый раз. Раньше оно слетало с языка легко, как плевок. Теперь застревало где-то в горле. Она была Грейнджер. И он не трахал её. Он с ней спал.       — Нет, — улыбка Джинни стала шире, но теплее от этого не сделалась. — Я лишь расскажу Гарри, и он лишит тебя того, что у тебя в штанах. Поэтому, если тебе дорого твоё сокровище, ты триста раз подумаешь, прежде чем обидеть мою подругу. Приятного аппетита, Малфой.       Она поднялась, опираясь ладонями о стол, и вышла.       За ней потянулся шлейф осеннего сквозняка, ворвавшегося в приоткрытую дверь. Драко проследил за ней взглядом, абсолютно не удивлённый.       Уизлетта всегда была такой. Они с Поттером стоили друг друга.       Неудивительно, что Поттер выбрал именно её. Драко проводил взглядом захлопнувшуюся дверь и с сожалением посмотрел на раковину, где покоились остатки его омлета. Пожалуй, это был самый неудачный завтрак в его жизни. Но предупреждение он услышал. Яснее некуда.

***

      В синеватом свете телевизора, в такт громыханию магнитофона, она могла разглядеть его лёгкую небритость.                 Едва заметную. Почти невидимую. О которую она ни разу не царапала кожу.       Два почти свободных дня позволили им устроить киномарафон, но то, что затеял Драко, больше походило на перекрёстный допрос с пристрастием. Он расспрашивал её обо всём, и Гермиона невольно стала его личным консультантом по миру, которого он никогда не знал.       Особенно его интересовали те мелочи магловской жизни, которые чистокровному волшебнику оставались совершенно непонятными.       Они жевали попкорн, и после каждой горсти Гермиона закидывала в рот мятную жвачку, выдыхая ментоловый холодок.       Глубокой ночью, в этой тесной гостиной, она знакомила его с культовыми фильмами.       Малфой высиживал, терпеливо и внимательно, и только в такие моменты она видела его таким. Молчаливым, почти погружённым в себя, будто он полностью ушёл в кинопоказ. Или просто это был тот редкий момент, когда они сидели, разделённые только мурчанием кота, который облюбовал место строго между ними.       Гермиона начала с основ. Самые популярные фильмы девяностых, что пылились в чулане. Кассет хватало на целую неделю непрерывного просмотра.       — Какой же ты и чёрствый, Малфой. — Её голос отяжелел, когда он почти зевнул на самой трагичной сцене «Титаника».       Он проглотил зевок, встряхнув головой, прогоняя сон.        — Я не чёрствый. Но она могла бы и поделиться местом на двери.        — Они бы перевернулись.       — Кто знает? Она даже не дала ему залезть. — Он развернулся, проморгавшись и уже включаясь в дискуссию с новой силой.       — Дверь не выдержала бы их двоих. И он отдал это место ей. И ты не проронил ни одной слезинки. — У неё самой глаза щипало, будто в них залили лимонный сок.       Драко указал рукой на экран, пережёвывая жвачку.       — Мне было жаль их. Я плакал в себя. Если тебя это успокоит.       — Ага, конечно. — Она закивала, как болванчик, и переключила фильм, когда пошли титры.       Они перебирали фильмы один за другим, и Гермиона отмечала про себя, что Малфой, поначалу ничего не смысливший в магловском кино, довольно быстро вник. Настолько, что даже позволил себе скупую похвалу — редкую, как солнечный луч в этом мрачном доме.       Гермиона, окрылённая его неожиданной оценкой магловского искусства, победно закинула попкорн в рот, пытаясь повторить его снайперский навык. Зернышко, описав кривую дугу, шлёпнулось ей на колени. Он заметил, рассмеялся — негромко, но искренне, — и ловко докинул его прямо ей в рот.       — Мне понравился тот фильм про мумию… и про дин… — Его тонкие губы защёлкали, перебирая незнакомое слово.       — Динозавров. — Она улыбнулась. — Мне тоже нравятся эти фильмы. Особенно графика и динамика, а главное сюжет.       Малфой выпятил губы и кивнул с таким видом, будто именно это он и пытался ей донести. Без слов. Просто признавая, что в её мире есть вещи, достойные его внимания.       Они чередовали жанры, и Гермиона замечала, что Малфой, какой бы букой он ни был, никак не мог определиться с тем, что ему по душе. Он перебирал фильмы, как перебирают ключи от незнакомых дверей, и даже сравнил вполголоса, почти про себя, — что жаль, что в его мире такого нет.       — Может, всего этого дерьма, что сейчас есть в моём мире не было бы, — задумчиво протянул он, почесывая подбородок и растягивая ноги на журнальном столике, — если бы волшебники могли видеть, чем всё оборачивается. Последствия. Как в этих ваших фильмах.       Гермиона уже не бурчала на его наглость закидывать ноги на стол. Это добавляло чему-то, что росло между ними, странной, почти домашней близости. Особенно когда кот решал, что ноги Малфоя это идеальное место для сна, и забирался к нему на колени. Драко не прогонял его. Только морщился для вида и продолжал смотреть на экран.       — Как в фильмах, которые мы посмотрели, — добавил он.       Весь его цинизм не смог стать стеной. Смыслы, которые она так боялась не донести, пробили эту броню. Он всё уловил. Всё понял. И это понимание отозвалось в её груди щемящей, тёплой болью.       — Расстрою тебя. — Она пожала плечами. — Но маглов это не остановило. Они снимают кино, чтобы показать на проблемы, но от этого их не становится меньше. Хотя я была бы не против, чтобы и волшебники могли это видеть. В конце концов, мы живём в разных мирах, но мы все — люди. С одной и той же начинкой.       Повисла тишина.       Начало следующего фильма застало её врасплох, и она не услышала, ответил ли он что-то. Может, Малфой просто промолчал. Может, уже был полностью поглощён предвкушением нового сюжета. Но его ноги всё ещё лежали на столике, кот мурлыкал у него на коленях, а попкорн в миске заметно убывал.       Гермиона закусила губу, почесывая лодыжку, и отвела взгляд от экрана, когда фильм вдруг перестал иметь значение. Она смотрела куда-то в сторону, в тёмный угол комнаты, где свет от телевизора не доставал до пыльного плинтуса.       Они перебирали фильмы один за другим, и когда закончился очередной. С той самой концовкой, от которой всегда хотелось разрыдаться, но Гермиона лишь глубоко вздохнула.       Она знала эту историю наизусть, каждую сцену, каждую музыкальную фразу, и всё равно каждый раз внутри что-то предательски сжималось. Но сейчас она сдержалась. Сглотнула ком в горле, часто заморгала, прогоняя влагу с ресниц, и сделала вид, что просто устала. Только пальцы чуть глубже ушли под подушку. Она не хотела, чтобы он заметил, как сильно её трогают эти «магловские глупости».       Но, кажется, он всё равно заметил — просто промолчал.       — Всё же приятней смотреть на хорошую концовку, Малфой. И ты меня не переубедишь.       — Смотря, какую ты считаешь хорошей, — лениво протянул Драко, потягиваясь в кресле и вытягивая руки над головой так, что хрустнули суставы.       Он по-хозяйски развалился, занимая собой всё доступное пространство, и смотрел на неё с тем самым выражением лица, которое всегда предвещало долгий спор.       — Где никто не умирает и не порабощает мир, — отчеканила Гермиона, мгновенно выпрямляясь на диване и поджимая под себя ногу. Она стала похожа на птицу, которая нахохлилась в гнезде, готовая защищать свою территорию до последнего пера. — Где побеждает любовь и свобода. Вот что такое хорошая концовка.       — Кому как.       Она прокашлялась. Не потому что в горле першило, а чтобы он встретил её немой вопрос и объяснился. Её лопатки вдавились в спинку дивана, когда она подалась вперёд, впиваясь в него взглядом.       — Что значит «кому как»? Плохая концовка — это когда зло побеждает, все герои умирают, а надежда угасает. Мы с тобой пересмотрели кучу фильмов, и ты соглашался со мной в сюжетах, где герои поступали хорошо, а злодеи получали по заслугам. Ты переживал за них, я видела.       Она ткнула пальцем в его сторону, но тут же одёрнула руку, вспомнив, с кем говорит.       — У тебя, Малфой, эмпатия развита на уровне типичного примата. — Она выдержала крошечную паузу, наблюдая, как его бровь изогнулась в знакомой ироничной манере.       — Кого? — Его бровь изогнулась, и в голосе прозвучало искреннее недоумение, смешанное с лёгкой издёвкой. Он явно не ожидал, что его только что сравнили с обезьяной.       — Обезьяны, если что. Не льсти себе, ты не какой-то особенный. Эмпатия — это базовая настройка любого живого существа, просто ты свою вечно прячешь под слоем яда. Но я заметила — ты чувствуешь. Сопереживаешь. Просто не всегда вовремя это понимаешь. А раз уж даже у тебя, такого противного, есть эта способность, значит, ты должен признать очевидное: хорошая концовка — это когда враг повержен и наступает мир. Это и есть правильный финал.       Последние слова она произнесла с той непоколебимой уверенностью, которая когда-то бесила его в школе, а теперь вызывала странное, почти болезненное восхищение.       Она смотрела на него — бывшего Пожирателя, нынешнего… непонятно кого, — и старалась не вязнуть в сомнениях, которые зудели, как комариные укусы, и мешали спать по ночам.       Непривычно и странно было говорить о добре и зле с тем, кто ещё недавно носил Тёмную метку как знамя. Но именно сейчас, в этом разговоре, она чувствовала, что должна докричаться. Не для себя — для него. Чтобы он понял: хорошие концовки существуют. И они стоят того, чтобы в них верить.       — Раз ты первая начала этот диалог. — Он полностью забыл про кино и одним движением перемахнул через подлокотник кресла, усевшись на диван строго напротив неё. — Раз так, я хочу знать. И хочу, чтобы ты честно дала ответ на мой вопрос.       Гермиона дожевала на зубах попкорн, вглядываясь в него. Впервые за долгое время он не мог залезть к ней в голову, и от этого было не по себе. Ей и ему.       — Ладно. Буду. Задавай свой вопрос.       — Как ты определишь, плохая концовка или хорошая, если герой погубил весь мир, но спас любимую? Или наоборот: пожертвовал ею, но спас мир? Чисто гипотетически.       — Определённо, любая концовка оставит след. — Она раздражённо повела плечом. — И вообще, это глупый вопрос. Должен быть третий вариант, где все живы и мир цел.       — Выбор из двух.       — Всегда есть третий, — Она почти выкрикнула это, и ей пришлось прокашляться, запивая смущение колой. Этот его тон, спокойный и уверенный, бесил её больше всего.                 — Давай, выбирай.       — Второй. Спасти мир. — Слова вырвались резко, как удар хлыста. — Это очевидно, Малфой. Одна жизнь не стоит миллионов. Ты доволен? Но по мне, так обе плохие.       Он откинулся назад и посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, которая говорила яснее слов: «Нет. Ты сама в это не веришь». И от этого ей стало ещё хуже.       — Ну, тогда какая, печальнее другого?       — Нет. Ты спросил — я выбрала. Оба финала печальны.        — Ну, нет, так дело не пойдёт. — Он подтянулся к ней ещё ближе, так что теперь она чувствовала тепло его дыхания. — Говори.       — Да что ты пристал ко мне! Я тебе сказала: нет такого. Нет. Ты услышал? И тот, и тот печальны, потому что герой либо погубит тысячи невинных, либо погубит ту, что любил.       — А что выберешь ты?       Гермиона растёрла веки, которые поднывали после долгого просмотра, но дело было не в усталости. Он загнал её в угол. Вопрос висел в воздухе, как лезвие, и она чувствовала, что любой ответ разрубит что-то важное.       — Давай, Грейнджер, я хочу знать.                 — Скорее мир. Да, это сложный выбор. Но одна жизнь не стоит тысяч невинных. — Слова вышли правильными. Слишком правильными, как заученный урок. И он это услышал.       — Ты врёшь себе, Грейнджер. И это бесит больше всего. Не потому, что ты неправа. А потому что ты знаешь — я прав. Ты боишься признать, что тебе хочешь выбрать второй.       Гермиона открыла рот, но слова застряли. Он нажал на нужную точку, и она почувствовала, как внутри что-то заскрипело. Защита, которую она выстраивала весь вечер, дала трещину.       — Это я боюсь? — Она ткнула пальцем в центр своей груди, набирая в лёгкие воздух.        — Не я. Ты. — Он ткнул пальцем в её сторону, и в этом жесте не было ни капли шутки. — Ты боишься признаться себе, что второй вариант тебе ближе. Что ты понимаешь того, кто разрушил мир ради одного человека. Понимаешь, потому что сама бы так поступила. В глубине души ты знаешь: он не злодей. Он просто сделал выбор. Тот самый, который сделала бы и ты. Но ваша драгоценная гриффиндорская совесть не даёт тебе даже подумать об этом. А зря. Потому что ты уже всё решила. Просто боишься это озвучить.       Её голос сорвался на полуслове. Она помолчала, собираясь с мыслями.       — То есть, с одной стороны, да, но...       — Никаких «но». — Он перебил её. — Ты бы позволила им всем умереть, если бы это значило спасти того, кого любишь?       — Это сложный вопрос...       Он вздохнул, закатил глаза и сопроводил это движение ладонью, словно захлопывая невидимый рот. Её затылок вспыхнул жаром.       — Нет. Это простой вопрос. Ты бы позволила?       Она закрыла глаза, чувствуя, как гулко колотится сердце. Она думала о Гарри, о Роне, о всех тех, кто верил в неё. О нём.       — Да, — прошептала она, и голос её прозвучал почти беззвучно. — Я бы позволила. И ненавидела бы себя за это до конца своих дней. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Вот что ты хотел услышать?       В его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он медленно отодвинулся, давая ей пространство, но не отпуская её взгляда.       — Это всё, что я хотел знать, Грейнджер.       — Я ответила на твой вопрос. И теперь иду спать.       — Пусть тебе приснятся прекрасные сны. — Его брови перекатились в волну, и в этом движении было всё: и насмешка, и что-то ещё. Что-то, от чего ей захотелось бежать быстрее.       Гермиона подхватила кота под мышку и вышла вон, даже не обернувшись. Животное недовольно мяукнуло, но она не слышала.       В голове бились его слова, и чем дальше она уходила, тем громче они становились. Она легла в постель, но ещё долго лежала без сна, прокручивая в голове их разговор. Она слышала его голос даже в тишине спальни. Он ворочался у неё под черепом, как кот, который не может найти место.