Звериная тропа

Свет пробивался сквозь занавески — серый, утренний, безжизненный. Антон лежал на спине и смотрел в потолок, где дрожали тени от веток за окном. Он почти не спал. Опять. В груди ныло, в висках стучало, и на ладони — там, где ещё вчера был рисунок зайца — осталась только тонкая, бледная полоска. Шрам. Или след. Варежка лежала под подушкой. Он проверил — она всё ещё была там, тёплая, пульсирующая. Он не мог отдать её Бяше. Не мог отдать Алисе. Но и оставить у себя — значит умереть. Или, что хуже, остаться в лесу навсегда. Антон сел на кровати, провёл руками по лицу. Ладони пахли потом — едким, горьковатым, от которого хотелось умыться. Он встал, прошёл босиком по холодному полу в ванную, долго стоял под водой, чувствуя, как капли стекают по спине, по рёбрам, по ногам. Кожа была бледной, под глазами — синяки. Он не ел нормально уже три дня. Когда он вышел из ванной, Оля уже сидела на кухне и рисовала. Мелок скрипел по бумаге. Она подняла на него глаза — большие, тёмные, и улыбнулась. — Привет, Антош. — Привет, — он сел напротив. Голос хриплый. — Зайка приходил, — сказала она спокойно. — Ночью. Сказал, что ты скоро уйдёшь. Антон замер. — Что значит — уйду? — Не знаю, — Оля пожала плечами. — Он сказал, что лес заберёт тебя. Но ты вернёшься. Только не таким, как раньше. Она протянула ему рисунок — новый. Белый заяц, стоящий на задних лапах. Уши длинные, улыбка добрая. Но глаза — красные. Ярко-красные, будто нарисованные кровью. Антон взял рисунок и спрятал в карман, рядом со старым, первым. — Не бойся, — сказала Оля. — Я буду тебя ждать. Он поцеловал её в макушку и вышел из кухни. В своей комнате он достал варежку из-под подушки. Синяя. Тёплая. Он сжал её в кулаке и почувствовал, как тепло разливается по пальцам. Он знал, что должен спрятать её. Он открыл рюкзак, достал старый учебник по биологии — тот, что остался от бабушки, с пожелтевшими страницами — и сунул варежку между страниц, на середину. Закрыл. Положил обратно. — Ты здесь, — прошептал он. — И ты никуда не уйдёшь. Он переоделся в школьную форму. Когда он натягивал рубашку, он заметил на плече следы — синяки от пальцев Ромы, царапину от сна. Он провёл пальцем по коже — та была горячей, воспалённой. — Сегодня я решу, — сказал он себе в зеркало. — Сегодня всё кончится. Но он не знал, что решит. В школе всё казалось слишком громким. Слишком ярким, слишком чужим. Голоса одноклассников, скрип парт, звонок — всё резало слух, отдавалось в висках. Антон шёл по коридору, сжимая в кармане рисунок Оли, и чувствовал на себе взгляды. Они были везде. На перемене он зашёл в столовую. Пахло жареным хлебом, кашей и дешёвым чаем. Народу было много — шум, гам, стук ложек. Он взял поднос и сел за дальний столик, у окна, где почти никого не было. Он не успел сделать и глотка, как услышал голос. — Ты что, один ешь? Рома стоял перед ним — высокий, в чёрной толстовке, с капюшоном, накинутым на голову. Из-под капюшона торчала тёмная чёлка, глаза смотрели тяжело, почти зло. — Я не голоден, — сказал Антон. — А я голоден, — Рома сел напротив и отодвинул его тарелку к себе. — Что, не хочешь есть? Тебя Бяша звал вчера. — Да, — Антон смотрел на его руки — обкусанные ногти, заусенцы, на костяшках свежие царапины. — Мы говорили у моста. — И что он сказал? — Что он — заяц, — тихо сказал Антон. — Что варежка — его. Что она связана с ним. Рома замер. Пальцы сжались в кулак на столе. — Он врёт. — Он сказал, что ты боишься, что он заберёт меня у тебя. Рома резко поднял голову. Глаза его потемнели, и Антон увидел — на мгновение, на долю секунды — жёлтый отблеск в зрачках. Как у зверя. — Я не боюсь, — сказал Рома сквозь зубы. — Я просто знаю, что он — лес. Он часть леса. И если он получит варежку, он вернётся туда навсегда. И заберёт тебя с собой. — Но он хотел уничтожить варежку, — возразил Антон. — Он говорил, что так мы оба будем свободны. — Мы не будем свободны, — Рома наклонился вперёд. — Никто из нас не будет свободен. Лес не отпускает. Ты думаешь, я не пробовал? Ты думаешь, Бяша не пробовал? Мы все связаны. Он замолчал. В глазах его мелькнула боль — такая острая, что Антон почувствовал её в груди. — Я не дам ему забрать тебя, — сказал Рома. — Я не дам. В этот момент в столовую вошёл Бяша. Он был бледным, как всегда, с тёмными кругами под глазами. В старой кожаной куртке, которая висела на нём мешком. Он взял поднос и направился к их столику. — Привет, — сказал он, ставя поднос рядом с Антоном. — Можно? — Занято, — отрезал Рома. — Не занято, — Антон сдвинулся, освобождая место. — Садись. Бяша сел. Рома смотрел на него с ненавистью. Пальцы его стучали по столу — нервно, быстро. — Что ты ему сказал? — спросил Рома, не повышая голоса. — Ты сказал ему про варежку? — Он должен знать правду, — Бяша поднял глаза. — Он имеет право знать. — Он имеет право знать, что ты хочешь его убить. — Я не хочу его убивать! — Бяша повысил голос. — Я хочу его спасти! В отличие от тебя, я готов пожертвовать собой. — Пожертвовать? — Рома усмехнулся. — Ты — и жертвовать? Ты даже слова этого не понимаешь. Ты просто хочешь, чтобы он был твоим. Как я когда-то. — Заткнись! — Бяша вскочил. — Ты ничего не знаешь! — Я знаю всё! — Рома тоже вскочил, и стул отлетел в сторону. — Я знаю, как ты любишь играть в жертву! Весь зал затих. Все головы повернулись к их столику. Антон встал, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Хватит! — сказал он громко. — Прекратите! Но Рома уже схватил Бяшу за грудки, приподнял его над полом, и зашипел в лицо: — Не лезь к нему. Не лезь, понял? Он не твой. Он никогда не будет твоим. Отвали от него, или я тебя убью. — Рома, отпусти! — Антон схватил его за рукав. Рома дёрнулся, отпустил Бяшу, но не отошёл. Он смотрел на Антона, и в его глазах была такая ярость, что Антон попятился. — Ты защищаешь его? — спросил Рома. — Ты на его стороне? — Я ни на чьей стороне! — закричал Антон. — Я не вещь! Я сам решу, что делать! Он развернулся и выбежал из столовой, оставив Рому и Бяшу стоять друг напротив друга, в тишине, которая давила на уши. Он бежал по коридору, не разбирая дороги, и наткнулся на дверь. Толкнул — и оказался в пустом кабинете биологии. Там пахло формалином и старой бумагой. Стеклянные банки с заспиртованными лягушками стояли на полках, и в мутной жидкости угадывались очертания тел. Антон закрыл дверь, прижался к ней спиной и выдохнул. В груди колотилось, в ушах шумело. Он сжал кулаки и почувствовал, что ногти впиваются в ладони. Он хотел закричать, но не мог. — Ты чего тут? — раздался голос из темноты. Антон поднял голову. В углу кабинета, у окна, стояла Катя. Она смотрела на него с удивлением, но без злобы. В руках у неё была книга — учебник, который она, судя по всему, собиралась спрятать. — Я… я случайно, — выдохнул он. — Я сейчас уйду. — Стой, — Катя подошла ближе. — Ты как? — Нормально. — Врёшь, — она усмехнулась, но не зло. — Ты выглядишь как смерть. Слушай, я тут… Она не договорила. В этот момент дверь открылась, и в кабинет скользнула Полина. — Катя, ты здесь? — она остановилась, увидев Антона. — Ой… Антон… ты… — Я ухожу, — сказал он, но Катя схватила его за руку. — Нет, — сказала она. — Побудь. Мы не шумим, не бойся. Она отпустила его и повернулась к Полине. И Антон увидел, как взгляд Кати изменился. В нём появилось что-то мягкое, почти нежное. — Полин, иди сюда, — сказала она тихо. Полина подошла. Они стояли друг напротив друга, и в тишине кабинета, пахнущего смертью и формалином, вдруг возникло что-то тёплое. Антон смотрел и понимал, что он здесь лишний. — Антон, отвернись, — сказала Катя, не оборачиваясь. — И не смотри. Он отвернулся. Уставился на банку с заспиртованной лягушкой, которая смотрела на него мёртвыми глазами. За спиной он услышал шёпот, потом — звук поцелуя. Короткий, резкий, почти агрессивный. — Катя, я боюсь, — прошептала Полина. — Не бойся, — ответила Катя. — Я здесь. Потом — ещё один поцелуй, другой, и тихий стон. Антон чувствовал, как кровь приливает к лицу, как колотится сердце. Он не должен был это видеть, не должен был слышать. И в этот момент он заметил — в окне, за стеклом, мелькнула тень. Высокая, серая, с горящими жёлтыми глазами. Волчик. — Полина! — крикнул он. — Назад! Но Полина не успела. Она увидела тень — и замерла. Глаза её расширились, и она отшатнулась от Кати. — Это он, — прошептала она. — Это Волчик. Катя развернулась, закрывая Полину своим телом. В руке у неё была линейка — она схватила её со стола и сжала, как оружие. — Убирайся! — крикнула она в окно. — Убирайся, тварь! Тень исчезла. Только ветки качнулись, осыпая снег. Но Полина уже дрожала — мелко, как осиновый лист. Катя обняла её, прижала к себе, и Антон увидел, как по щеке Полины скатилась слеза. — Я не могу, — шептала она. — Я не могу больше. — Тихо, тихо, — Катя гладила её по голове. — Я здесь. Я не дам ему тебя тронуть. Антон стоял у банки с лягушкой и чувствовал себя невидимым. И ненужным. — Я пойду, — сказал он тихо. — Я оставлю вас. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Домой он шёл медленно, не торопясь. В кармане лежал рисунок Оли, и он сжимал его, чувствуя, как бумага нагревается от его пальцев. Мама встретила его в прихожей. — Антон, где ты был? — спросила она. — Ты опять в лесу? — Нет, — сказал он. — В школе. — Почему рубашка грязная? Она подошла ближе и развернула его — у него на спине было тёмное пятно, которое он не заметил. След от грязной парты, к которой он прижимался в столовой. — Я упал, — соврал он. — Ты постоянно врёшь, — мама покачала головой. — Я не слепая. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты бледный, ты не ешь, ты не спишь. — Всё нормально, — сказал он и попытался пройти мимо. Но она схватила его за руку и развернула к себе. Взгляд её был тревожным и злым одновременно. — Ты не ночуешь дома, — сказала она. — Ты ходишь в лес. Мне звонят соседи, говорят, что видели тебя у старого моста. Антон, что ты делаешь? — Ничего, — он вырвал руку. — Это не твоё дело. — Не моё дело?! — она повысила голос. — Я твоя мать! И я имею право знать, где ты и с кем! — Ты не имеешь права! — закричал он. — Ты не знаешь меня! Ты не знаешь, что со мной происходит! Ты просто хочешь, чтобы я был удобным, послушным, чтобы я делал то, что ты скажешь, и не высовывался! Но я не такой! Я не могу быть таким! Он замолчал. В груди колотилось, в ушах шумело. Мама смотрела на него с ужасом, и в её глазах стояли слёзы. — Антон… — прошептала она. — Что с тобой? Он не ответил. Он развернулся, прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Сел на кровать, уткнулся лицом в подушку и не двигался, пока не почувствовал, что дыхание становится ровнее. Он был один. И он понимал, что никто не может ему помочь. Он достал из рюкзака учебник по биологии, открыл на середине — там лежала варежка. Синяя, тёплая, пульсирующая. Он сжал её в кулаке, и в груди потеплело. — Что мне делать? — прошептал он. — Я не знаю. Варежка молчала. Но он чувствовал — она знает. Она всё знает. Он закрыл учебник и положил его в рюкзак. Потом взял листок бумаги, вырванный из тетради, и написал: «Мама, я скоро». Сложил, положил на стол. Взял куртку, надел ботинки. И вышел из дома. Он шёл к лесу — не к старому мосту, а прямо в ту сторону, где дуб, где Алиса, где цифры на стволе. Снег скрипел под ногами, воздух был колючим, холодным. Он шёл и не оглядывался. У опушки он остановился. Лес стоял перед ним — чёрный, плотный, дышащий. Он чувствовал его дыхание — тёплое, сырое, с запахом земли и гнилых яблок. И знал, что если он войдёт, то уже не выйдет. Он стоял на пороге и смотрел в темноту между стволами. Где-то там горели два жёлтых глаза. — Шесть да шесть, — прошептал он. — Двенадцать ночей. Он шагнул вперёд. И лес принял его.