Звериная тропа

Сколько прошло времени — день, два, неделя? Антон не знал. В комнате было темно, шторы задёрнуты, и он лежал на кровати, чувствуя, как тело становится чужим, как кожа обтягивает кости, как каждый вдох отдаётся болью в груди. Он перестал считать дни. Они слились в одну серую, бесконечную полосу, в которой не было ни начала, ни конца. Запах в комнате стоял густой, спёртый — от тела, от постели, от слёз, которые высыхали на подушке и оставляли солевые пятна. Он чувствовал этот запах, но он не вызывал у него отвращения. Он был просто частью пустоты, которая заполнила всё. Рома приходил каждый день. Антон слышал, как открывается дверь, как он садится на край кровати, как его рука касается плеча. Иногда Рома говорил что-то — Антон слышал слова, но они не доходили до сознания, тонули в густой, липкой тишине. Иногда Рома молчал, и Антон чувствовал, как он просто сидит рядом, дышит, ждёт. — Антон, — сказал Рома однажды. Голос его был хриплым, уставшим. — Антон, тебе нужно поесть. Антон не ответил. Он лежал, глядя в стену, где тени от уличного фонаря дрожали, как ветки на ветру. Рома поднялся, вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с тарелкой в руках. Запах супа разнёсся по комнате — тёплый, густой, почти забытый. — Я принёс суп, — сказал Рома, садясь на край кровати. — Мама сварила. Говорила, что я должен тебя накормить. Антон не пошевелился. Рома взял ложку, зачерпнул бульон и поднёс к его губам. — Открой рот, — сказал он. — Пожалуйста. Антон смотрел на ложку, на пар, который поднимался над ней, и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное, липкое. Не гнев, не раздражение — что-то другое. Отчаяние. Пустота. Он не хотел есть. Он не хотел ничего. Он хотел только лежать и смотреть в стену, пока пустота не станет его частью окончательно. — Я не хочу, — сказал он, и голос его был чужим, сломанным. — Ты должен, — Рома настаивал. — Ты не ел четыре дня. Ты умрёшь. — Я и хочу умереть, — сказал Антон. Рома замер. Ложка застыла в воздухе, и в его глазах мелькнула боль — острая, почти физическая. Он поставил тарелку на тумбочку и сел рядом, положив руку на плечо Антона. — Не говори так, — сказал он. — Пожалуйста. Я не вынесу этого. — Тебе не обязательно выносить, — сказал Антон, и в голосе его не было эмоций. — Ты можешь уйти. Оставить меня. Как все. — Я не уйду, — сказал Рома, и в его голосе была такая твёрдость, что Антон на мгновение замер. — Я никогда не уйду. — Ты уже ушёл, — сказал Антон. — Ты ушёл, когда он умирал. Ты стоял и смотрел, как он умирает. Рома отшатнулся, как от удара. Лицо его побледнело, и Антон увидел, как в его глазах мелькнула вина — та самая, которую он прятал за злостью, за грубостью. — Я не мог… — начал он. — Я пытался… — Ты не пытался, — перебил Антон. — Ты стоял и смотрел. Как я. Мы оба стояли и смотрели. И он умер. Он закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Рома молчал. Тишина была тяжёлой, как свинец. — Прости, — сказал Рома наконец. — Я не знал, что делать. Я испугался. — Я тоже испугался, — сказал Антон. — И теперь его нет. Он повернулся к стене, и Рома понял, что разговор окончен. Он встал, взял тарелку и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним, и Антон остался один в темноте. Суп на тумбочке остыл. Запах его исчез, растворился в спёртом воздухе. Через час Рома вернулся. Он стоял в дверях, и его глаза были красными — он плакал. В руках он держал тарелку с тем же супом, который разогрел снова. — Ты будешь есть, — сказал он, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Я не позволю тебе умереть. — Ты не можешь мне запретить, — сказал Антон, не оборачиваясь. Рома подошёл к кровати, схватил его за плечо и развернул к себе. Движение было резким, почти грубым. Антон увидел его лицо — бледное, с мокрыми слезами на щеках, с глазами, в которых горела ярость и отчаяние. — Я запрещаю, — сказал он. — Ты не умрёшь. Ты будешь жить. Ради меня. Ради него. Ты слышишь? Антон смотрел на него, и в груди его поднималась злость — та самая, которую он держал взаперти. Она росла, заполняя пустоту, и он не мог её остановить. — Ты не мой отец, — сказал он. — Ты не можешь мне указывать. — Я могу, — Рома схватил его за руку, сжимая так, что пальцы впились в кожу. — Я могу, потому что я люблю тебя. Потому что я не хочу тебя терять. — Ты не любишь меня! — закричал Антон, вырывая руку. — Ты не знаешь, что такое любовь! Ты просто боишься быть один! — Да, я боюсь! — крикнул Рома в ответ. — Я боюсь, потому что ты — единственное, что у меня осталось! Потому что без тебя я ничто! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и между ними искрилось напряжение. Антон чувствовал, как злость закипает, как она переполняет его, как она просится наружу. Он схватил тарелку с тумбочки и швырнул её в стену. Суп разлетелся по обоям, осколки посыпались на пол, звеня, как колокольчики. — Убирайся! — закричал Антон. — Убирайся, слышишь?! Рома стоял, не двигаясь. Осколки валялись у его ног, и суп стекал по стене, оставляя маслянистые следы. Он смотрел на Антона, и в его глазах была боль и гнев, смешанные в одно целое. — Ты злишься, — сказал он тихо. — Это хорошо. Злость — это лучше, чем пустота. — Не говори мне о пустоте! — закричал Антон. — Ты не знаешь, что такое пустота! Ты не знаешь, что такое терять того, кого любишь! Он ударил Рому в грудь, и тот отшатнулся. Потом снова ударил, и Рома упал на пол, среди осколков. Стекло впилось в его ладони, и кровь смешалась с супом, с маслянистыми пятнами на полу. — Ты хочешь боли? — сказал Рома, глядя на него снизу вверх. — Ты хочешь, чтобы я чувствовал то же, что и ты? Я чувствую. Я всегда чувствовал. Он поднялся, и кровь капала с его рук, оставляя тёмные пятна на полу. Он шагнул к Антону, схватил его за руку и рванул на себя, так что Антон потерял равновесие и упал на колени, прямо на осколки. Боль пронзила колени, и он зашипел сквозь зубы. — Ты хочешь боли, — повторил Рома, нависая над ним. — Получи. Он развернул Антона, прижал его лицом к полу, и Антон чувствовал, как осколки впиваются в его щёки, как они оставляют на коже тонкие, кровавые царапины. Он чувствовал, как Рома рвёт его одежду, как его руки сжимают его бёдра. — Ты хочешь этого? — спросил Рома, и в его голосе была ярость и отчаяние. — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно? — Да, — выдохнул Антон. — Сделай мне больно. Я хочу чувствовать. Рома вошёл в него резко, без подготовки, и Антон закричал. Не от боли, а от того, что в этой боли он чувствовал что-то. Что-то, что не было пустотой. Он чувствовал, как Рома двигается внутри него, грубо, почти жестоко, и каждое движение отдавалось в его теле, заставляя его чувствовать. — Ты мой, — шептал Рома, и дыхание его было горячим, прерывистым. — Ты мой, и я не дам тебе умереть. — Я твой, — отвечал Антон, и голос его срывался на крик. — Я всегда твой. Они лежали на полу, среди осколков, среди грязи и крови. Рома кончил с хриплым стоном, и Антон чувствовал, как его тело содрогается, как он замирает, прижавшись к нему. Они не двигались. Дыхание их смешивалось, и тишина была густой, как кровь на полу. — Я не хотел, — сказал Рома, отстраняясь. — Я не хотел делать тебе больно. — Я знаю, — сказал Антон, не поднимая головы. — Я знаю. Рома сел на корточки, глядя на свои руки — они были в крови. В осколках, которые он не заметил, когда вставал. Он сжал их в кулаки, и кровь закапала на пол. — Я чудовище, — сказал он. — Я сделал тебе больно. Я не хотел, но я сделал. — Ты хотел, — сказал Антон, поворачивая голову. — Ты хотел, потому что я просил. Я хотел этой боли. Я хотел чувствовать. Он поднялся на колени, чувствуя, как осколки впиваются в кожу. Он протянул руку и коснулся лица Ромы. Пальцы его оставляли кровавые следы на его щеках. — Ты не чудовище, — сказал он. — Ты просто человек, который любит меня. Рома смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Он плакал — беззвучно, и Антон чувствовал, как его слёзы смешиваются с кровью. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. — Я прощаю тебя, — сказал Антон. Он сидел на полу, среди осколков, и чувствовал, как боль постепенно уходит, сменяясь усталостью. Он поднял голову и увидел в углу комнаты тень. Бяша. Он стоял, улыбался, и в его глазах была такая нежность, что Антон снова заплакал. — Ты справишься, — сказал Бяша. — Я знаю. И исчез. Антон закрыл глаза, чувствуя, как Рома обнимает его, прижимает к себе. Они сидели на полу, среди грязи и крови, и тишина была тёплой, почти безопасной. — Мы справимся, — сказал Рома. — Мы справимся. Я обещаю. Антон кивнул, уткнувшись лицом в его плечо. В груди его всё ещё болело, но впервые за долгое время он чувствовал что-то кроме пустоты. Надежду. Маленькую, хрупкую, но надежду. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Рома. — Я тоже, — ответил Рома. — Я всегда любил тебя. Они сидели на полу, и за окном начинался рассвет. Свет пробивался сквозь шторы, золотыми полосами ложась на пол, на осколки, на их руки.