Звериная тропа

Утро началось с того, что в дверь поцарапались. Антон проснулся от этого звука — тихого, настойчивого, как будто кто-то маленький и отчаянный пытался пробиться внутрь. Он встал с кровати, чувствуя, как тело ломит от усталости и бессонницы, и прошёл к двери. Открыл. На пороге стояла Жулька. Собака Алисы — маленькая, лохматая, грязно-белая — смотрела на него снизу вверх, и в её глазах был страх. Она дрожала всем телом, и на её морде, на лапах, на боках была кровь. Тёмная, почти чёрная, она засохла коркой, смешавшись с грязью и снегом. В зубах она держала что-то — маленький, мокрый комок ткани. Антон замер. В груди его что-то оборвалось, и он не мог дышать. Он опустился на колени и протянул руку. Жулька подошла ближе и положила комок ему на ладонь. Это был платок. Полины. Тот самый, который она всегда носила — лёгкий, шёлковый, с вышитыми цветами. Теперь он был разорван, испачкан кровью, и от него пахло железом и смертью. Антон сжал его в кулаке, и ткань прилипла к его пальцам, как будто она не хотела отпускать его. — Где они? — прошептал он, глядя на Жульку. — Где они, Жулька? Собака взвизгнула, развернулась и побежала. Антон вскочил и побежал за ней, не чувствуя холода, не чувствуя ног. Он бежал по улице, по снегу, мимо домов, мимо заборов, к лесу. Жулька бежала впереди, и её следы были кровавыми на белом снегу. Они вбежали в лес. Ветки хлестали по лицу, и он не чувствовал боли. Он бежал, пока не выскочил на поляну — ту самую, у старой дороги, где когда-то сидели с Полиной и Катей. Он увидел их издалека. Два тела лежали на снегу, на обочине дороги, где снег был смешан с землёй и грязью. Два тела, которые он знал. Два тела, которые были живыми всего несколько часов назад. Он подбежал к ним и упал на колени. Катя лежала на спине, и её глаза были открыты, смотрящие в небо, пустые и мёртвые. Кровь залила её куртку, её лицо, её руки. Она была изрезана — глубокие раны, как от когтей, шли по груди, по животу, по шее. Её пальцы были сжаты в кулаки, и под ногтями была кровь — чужая, тёмная. Рядом с ней лежала Полина. Она была на боку, и её тело закрывало Катю. Она пыталась защитить её своим телом. Её руки были вытянуты вперёд, как будто она пыталась оттолкнуть кого-то. На её спине, на плечах, на затылке — страшные раны, которые оставили когти. Её лицо было бледным, как снег, и глаза её были закрыты. На губах застыла улыбка — тихая, почти спокойная. Антон смотрел на них, и мир вокруг него исчез. Он не чувствовал холода, не слышал ветра, не видел леса. Он видел только их — мёртвых, холодных, неподвижных. Он протянул руку и коснулся лица Полины. Кожа была ледяной, и под пальцами он чувствовал, как застыла кровь. — Полина, — прошептал он. — Полина, встань. Пожалуйста. Она не двигалась. Он повернулся к Кате, взял её за руку, сжал пальцы. — Катя, — сказал он. — Катя, ты слышишь меня? Тишина. Только ветер в ветках, и снег, который падал на их лица, медленно укрывая их белым саваном. — Нет, — прошептал Антон. — Нет, нет, нет… Он схватил Полину за плечи, пытаясь поднять её, но она была тяжёлой, неподвижной. Он чувствовал, как кровь пропитывает его одежду, как она липнет к коже, как она пахнет железом и смертью. Он не мог дышать. Воздух застревал в горле, и он чувствовал, как слёзы душат его. — Нет! — закричал он. — Нет, вы не можете… вы не можете умереть! Он упал лицом в снег, рядом с ними, и зарыдал. Громко, отчаянно, как ребёнок. Он чувствовал, как слёзы смешиваются с кровью на снегу, как они замерзают на его щеках. Он не слышал, как за спиной раздались шаги. Он не слышал, как кто-то подошёл к нему. Рома стоял рядом, бледный, с красными глазами. Он смотрел на тела, на кровь, на Антона, и лицо его было каменным. Он опустился на колени и положил руку на плечо Антона. — Антон, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Антон, встань. — Я не могу, — прошептал Антон. — Я не могу без них. — Ты должен, — сказал Рома. — Ты должен быть сильным. — Я не могу быть сильным! — закричал Антон, поднимая голову. — Они умерли! Они умерли, потому что я не защитил их! Потому что я не смог! Рома смотрел на него, и в его глазах была боль и гнев. — Это не твоя вина, — сказал он. — Это лес. Это Волчик. Ты не виноват. — Я виноват! — закричал Антон. — Я должен был быть с ними! Я должен был защитить их! Он ударил кулаком по снегу, и боль пронзила руку. Он ударил снова, и снова, пока его кулаки не стали мокрыми от крови. Рома схватил его за руки, удерживая. — Остановись, — сказал он. — Остановись, ты сделаешь только хуже. — Я не хочу жить, — прошептал Антон. — Я не хочу жить без них. Рома обнял его, прижал к себе. Антон чувствовал, как его руки дрожат, как он прижимается к нему, как его дыхание становится прерывистым. — Я тоже, — сказал Рома. — Я тоже не хочу жить без них. Но мы должны. Мы должны жить ради них. Ради того, что они любили. Антон поднял голову и посмотрел на тела. Они лежали на снегу, и снег медленно укрывал их. Он протянул руку и закрыл глаза Полине. Сначала левый, потом правый. Потом он закрыл глаза Кате. Кожа под его пальцами была холодной, но он чувствовал, как что-то внутри него умирает. — Я люблю вас, — прошептал он. — Я всегда буду любить вас. Он встал, чувствуя, как ноги подкашиваются. Рома поддержал его, и они стояли рядом, глядя на тела. — Мы должны уйти, — сказал Рома. — Мы должны позвать кого-то. — Нет, — сказал Антон. — Мы должны остаться. Мы должны попрощаться. Он опустился на колени рядом с Полиной и взял её руку. Она была холодной, но он держал её, как будто она могла согреться. — Помнишь, как мы сидели на скамейке? — прошептал он. — Как ты играла на скрипке? Как ты говорила, что музыка — это язык души? Ты была права. Твоя душа была самой красивой. Он отпустил её руку и повернулся к Кате. — А ты, — сказал он. — Ты была сильной. Ты всегда была сильной. Ты научила меня, что можно бояться, но не сдаваться. Ты научила меня, что любовь — это не слабость. Он закрыл глаза, и слёзы текли по его лицу. Он чувствовал, как Рома стоит рядом, как его рука лежит на его плече. — Мы должны идти, — сказал Рома. — Мы не можем оставаться здесь. Антон кивнул. Он встал, и в этот момент он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Сначала тихо, потом громче. Он начал смеяться. Сначала тихо, потом громко, истерично, срываясь на крик. — Ха-ха-ха! — смеялся он. — Ха-ха-ха-ха! Слёзы текли по его лицу, и он не мог их остановить. Он смеялся и плакал одновременно, и в этом смехе было столько боли, что Рома отшатнулся. — Антон, — сказал он, схватив его за плечи. — Антон, остановись! — Ха-ха-ха! — продолжал Антон. — Они умерли! Они умерли, а я смеюсь! Ха-ха-ха! — Антон! — Рома встряхнул его. — Прекрати! Слышишь? Прекрати! Но Антон не мог остановиться. Он смеялся, пока не упал на колени, пока не забился в конвульсиях. И тогда он почувствовал, как темнота накрывает его, как мир исчезает, и он падает в пустоту. Рома поймал его, не давая упасть на снег. Он держал Антона, прижимал к себе, и чувствовал, как его тело содрогается от сухих рыданий. — Всё хорошо, — шептал он. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Но он знал, что ничего не будет хорошо. Что мир рухнул, и они остались одни. Рома поднял Антона на руки и пошёл прочь от поляны, оставляя за спиной тела и снег, который продолжал падать, укрывая их белым саваном. Он шёл к посёлку, чувствуя, как ветер дует в лицо, и как слёзы замерзают на его щеках. Когда они добрались до дома, Антон уже был без сознания. Рома положил его на кровать, накрыл одеялом. Он сидел рядом, держа его за руку, и смотрел в одну точку. Снаружи шёл снег, и лес молчал. Но Рома знал — это ещё не конец. Это только начало. И они будут бороться. Они будут жить. Ради них. Ради Кати и Полины. Ради себя.