Станция Нуль: Семь дней до рассвета

Третий день начался не с пробуждения, а с резкого звука, похожего на звон разбитого стекла. Тэхён подскочил на месте. Станция исчезла. Туманный, удушливый мегаполис рассеялся без следа, оставив после себя лишь горький привкус пепла на языке и звенящую пустоту. Тэхён стоял посреди длинного, уходящего в бесконечность коридора. Стены здесь не были ни матовыми, ни стеклянными — они сплошь состояли из зеркал, но отражения в них пугающе опаздывали. Тэхён видел себя: бледного, потерянного, в той же куртке, с тем самым розовым фантиком, судорожно зажатым в кулаке. Но стоило ему отвернуться, как отражение продолжало неподвижно смотреть ему в спину, словно ожидая чего-то. Словно знало то, чего он сам ещё не был готов признать. — Рано расслабился, — голос «Чонгука» раздался прямо над ухом, заставив вздрогнуть. Ангел стоял, небрежно прислонившись к одному из зеркал. В этом секторе он выглядел иначе — его идеально скроенный чёрный костюм казался ещё темнее, поглощая свет, а взгляд стал невыносимо острым, холодным, как хирургический скальпель. Он больше не ворчал и не насмехался. Теперь он препарировал. — Ты сказал, что хочешь дышать. Ты выбрал жизнь, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс ангел. — Но ты забыл одну маленькую деталь, Тэхён. Жизнь — это не только твои чертежи и розовые фантики надежды. Это ещё и те, кого ты бросил на амбразуру своей собственной слабости. Ангел резко, с силой ударил раскрытой ладонью по зеркалу. Гладкая поверхность пошла густой рябью, как вода от брошенного камня, и вместо испуганного лица Тэхёна там проявилась больничная палата. Реальная. Настоящая. Та, где физически ощутимо пахло озоном, медикаментами, подступающей смертью и глухим отчаянием. — Смотри, — жёстко приказал «Чонгук». — Это цена твоего прыжка. Тэхён словно прирос к холодному полу. Сначала он увидел себя. Не того себя, которого знал — живого, пусть и измотанного, пусть и сломленного. В зеркале лежало что-то другое. Бледное до синевы тело, опутанное трубками, как паутиной. Под тонкой кожей на запястьях темнели катетеры, на голове белел бинт, грудь поднималась и опускалась не сама — её поднимал аппарат. Механически. Равнодушно. Ровно настолько, чтобы считаться живым. Тэхён смотрел на это лицо и не узнавал его. Не потому что оно изменилось. А потому что он никогда не думал, что сам способен довести себя до такого. Это я? — пронеслось в голове, и мысль показалась абсурдной, невозможной, страшной. Это я лежу там и не могу пошевелиться. Это я решил, что меня не должно быть. Горло сжало так, что он едва не задохнулся. Он думал, что в ту ночь на крыше делал что-то героическое, или хотя бы логичное. Что просто ставит точку в тексте, который всё равно никто не читал. Но то, что он видел сейчас, не было ни героизмом, ни логикой. Это был просто мальчик. Семнадцатилетний мальчик, который так устал, что сломал себя. После он увидел Сокджина, который сидел на неудобном пластиковом стуле у кровати, ссутулившись так сильно, словно ему на плечи только что опустили бетонную плиту. Его лицо, обычно такое спокойное, тёплое и мягкое, превратилось в безжизненную маску из серой кожи и глубоких, болезненных теней. Глаза Сокджина были красными от лопнувших сосудов — он не спал ни секунды с того самого момента, как Тэхёна привезли на каталке в реанимацию. Он отчаянно сжимал руку Тэхёна — ту самую, изуродованную катетерами и свежими синяками — и что-то непрерывно шептал, прижимаясь горячим лбом к его безжизненным, холодным пальцам. Он разговаривал с ним. С человеком, который его не слышал. И всё равно не замолкал. — Он винит себя, — вкрадчиво, словно яд, произнёс ангел. — Думает, что не заметил. Что не додал тебе тепла. Что его любви просто не хватило, чтобы перевесить твою ненависть к самому себе. Ты хотел покоя, Тэхён? Сокджин теперь не узнает покоя до конца своих дней. Каждый раз, когда он будет закрывать глаза, он будет видеть одно и то же: тебя, летящего вниз. Тэхён хотел закричать, зажмуриться, закрыть это проклятое зеркало руками, но «Чонгук» мёртвой хваткой схватил его за плечо, силой заставляя смотреть дальше. Картинка снова пошла рябью и сменилась. Безликий, ярко освещённый коридор больницы. Чимин. Он только что приехал из Пусана, бросив всё. Он сползал по белой стене вниз, оседая на кафельный пол, и не просто плакал — он задыхался. — Почему, Тэ–Тэ?! Почему, родненький?! — его сорванный крик, казалось, пробился даже сквозь зеркало. — Почему ты мне не позвонил?! Почему ничего не сказал?! Мы бы всё решили, слышишь, мы бы справились вместе! Чимин бил кулаками по стене, закрывая лицо дрожащими руками, пытаясь заглушить собственные рыдания. Его плечи тряслись в истерике, а рядом валялась брошенная дорожная сумка — он даже не заехал домой. Он винил себя за слепоту, за то, что не уследил, не понял, насколько всё было плохо в душе лучшего друга. За каждое сухое сообщение, на которое не перезвонил. За каждое «всё норм?» — на которое принял «норм» за ответ. Но он был там не один. Рядом с ним на полу сидел Юнги — его парень. Он крепко обхватил бьющегося в истерике Чимина, прижимая к себе, гладил по вздрагивающей спине и волосам, что-то тихо и успокаивающе шепча на ухо. Юнги пытался забрать себе хотя бы часть этой невыносимой, разрывающей боли, став для Чимина единственной опорой. — Твой лучший друг теперь боится даже зайти в палату, — ангел продолжал бить словами наотмашь. — Он думает, что ты ему не доверял. Что ты предпочёл холодный асфальт его плечу. Ты оставил его с этой кровоточащей дырой в груди. Это и есть твоя хвалёная «свобода»? Тэхёну стало абсолютно нечем дышать. Стерильный воздух Станции вдруг стал тяжёлым, как свинец, обжигая лёгкие. Увидев их, Тэхён почувствовал, как сердце сжалось от двойного удара. Вина резала по живому, разрывая грудную клетку: он сломал своего самого светлого друга. Тот самый огонь, который начал разгораться в нём в конце второго дня, теперь вспыхнул яростным, болезненным пламенем жгучего стыда. Но сквозь эту агонию пробился крошечный луч парадоксального облегчения. Глядя на руки Юнги, обнимающие Чимина, Тэхён почувствовал слабую, горькую радость. Слава богу, он не один. Слава богу, Юнги рядом. Хотя бы это. Хотя бы кто-то держит его, пока сам Тэхён не может. — Хватит! — выдохнул Тэхён, извиваясь под крепкой рукой ангела, пытаясь вырваться. — Пожалуйста, хватит... — Нет, не хватит, — «Чонгук» безжалостно развернул его к следующему зеркалу. — Ты думал, что ты — ничто? Что твой уход ничего не изменит в этом мире? Смотри. В зеркале появилась его тесная каморка. На столе лежал альбом Animals, тот самый, на который он копил кровью и потом. А перед столом сидел его отец. Для Тэхёна это стало ударом под дых. Настоящим, парализующим шоком. Мужчина, который всегда казался ему монолитом — пусть жестоким, пусть сломленным, но всегда твёрдым, — теперь выглядел как надломленное, постаревшее на десяток лет дерево. Он сидел, сгорбившись, и своими дрожащими, огрубевшими руками бережно перебирал вещи сына. Руками, которые привыкли только ломать. На столе лежала папка с чертежами. Отец раскрыл её и теперь плакал. Беззвучно, страшно, роняя тяжёлые, скупые мужские слёзы прямо на листы бумаги с домами, у которых были огромные солнечные окна. Он гладил эти листы, словно касался лица самого Тэхёна, понимая, что архитектор этих домов сейчас лежит в коме, балансируя на грани небытия. Понимая, что эти чертежи — всё, что от него осталось. И что это его рук дело. Мир перед глазами Тэхёна поплыл. Отчаяние затопило горло едкой желчью. Невыносимое желание разбить это стекло, обнять эти трясущиеся плечи отца, крикнуть: «Папа, я здесь, прости меня, пожалуйста!» рвало его на части. Он думал, что своим уходом избавит их всех от обузы, от самого себя. Он был так уверен в этом на той крыше — что его исчезновение будет облегчением, тихим выдохом, который все сделают, не признавшись себе в этом. Но вместо этого он просто переложил на их плечи всю тяжесть своего горя. Только теперь его горе стало их горем. И оно было тяжелее. Тэхён почувствовал, как по щекам бесконечным потоком текут слёзы — настоящие, горячие, обжигающие кожу. — Я не хотел... я правда не думал, что им будет так больно, — прохрипел он, давясь собственными всхлипами. — В этом и проблема. Вы, самоубийцы, когда боль становится невыносимой, вы перестаёте видеть, сколько людей держатся за вас по ту сторону. Вы эгоисты, завёрнутые в белые саваны мучеников, — ангел наконец отпустил его плечо и отошёл на шаг, давая Тэхёну возможность бессильно упасть на колени перед зеркалами. — Ты нарушил баланс. Ты хотел исчезнуть, но вместо этого забрал у них часть их душ. Тэхён с размаху ударил кулаком по холодному зеркальному полу. Глухая тишина коридора взорвалась его криком. — Я хочу всё исправить! Слышишь?! Я не могу оставить их так! Это был уже не тот робкий, потерянный шёпот из мира апатии. Это был рёв раненого, загнанного в угол зверя. Иллюзии рухнули. Тэхён чётко осознал: он хочет жить не только ради розового фантика или возможности дышать. Он хочет жить, чтобы отец перестал плакать над пустыми чертежами. Чтобы Сокджин перестал стареть на глазах у его койки. Чтобы Чимин снова звонко смеялся, а его собственные чертежи стали настоящими стенами, а не поводами для вечного траура. — Чтобы всё исправить, тебе нужно пройти Сектор гнева и вины, — «Чонгук» посмотрел на него сверху вниз, и в его холодных глазах на одно короткое мгновение промелькнуло нечто похожее на одобрение. Не похвала. Просто признание: мальчик встаёт. — Завтра ты встретишься с тем, кто заставил тебя сделать этот шаг на крыше. С тем, кто научил тебя ненавидеть своё отражение. Ангел медленно протянул руку и едва невесомо коснулся лба Тэхёна. — Спи, тебе понадобятся все твои силы. Ангел растворился в воздухе так же бесшумно, как и появился, оставив Тэхёна абсолютно одного в бесконечном стеклянном лабиринте. Зеркала теперь отражали только его — сжавшегося в комок подростка, который, наконец, прозрел. Сон, обещанный ангелом, не приходил. Вместо него накатило глухое, удушающее отчаяние. Тэхён плакал долго, до спазмов в горле, до рези в глазах, бессильно размазывая по лицу горячие слёзы. Но больнее всего была злость. Жгучая, беспощадная злость на самого себя. На свою слепоту и непростительную глупость. Как он мог поверить, что его смерть станет для него выдохом облегчения? Какой же самонадеянной и жестокой была эта мысль! Он ненавидел себя за тот шаг за парапет, за то, что позволил собственной боли ослепить его настолько, что он перестал видеть чужую. Он лежал на ледяном полу, сжимая кулаки так, что ногти почти до крови впивались в ладони, и никак не мог заставить себя уснуть. Стоило опустить веки, как под ними тут же вспыхивали красные от бессонницы глаза Сокджина, содрогающиеся плечи Чимина и сгорбленная спина плачущего отца. Время в зеркальном коридоре потеряло всякий смысл. Но тело, вконец истерзанное этой эмоциональной мясорубкой, в какой-то момент просто не выдержало. Истощение — и моральное, и физическое — взяло своё. Глаза закрывались от тяжести выплаканных слёз и абсолютного бессилия. Тэхён стремительно провалился во тьму, но на этот раз тишины не было. Сквозь тяжёлый сон он отчётливо слышал шёпот Сокджина, сорванный крик Чимина и тихие, глухие рыдания отца. Теперь это не был абстрактный отголосок чужой песни. Это были живые люди, которые отказывались отпускать его, даже не зная, что он слышит. Тэхён вцепился в эти голоса, как в спасательный трос над пропастью, раз за разом повторяя про себя клятву: «Я вернусь. Только, умоляю, не отпускайте мою руку». Четвёртый день стоял на пороге, пахнущий озоном, пеплом и грядущей битвой. Тэхён больше не искал спасительного покоя. Он искал возмездия за свою украденную жизнь.