Elevenses

      Весь день была пасмурная погода, тяжелые тучи нависали над Лондоном, накапливая в себе предстоящий дождь, который к вечеру рухнул на город. Уютно устроившись в широком кожаном кресле, Роберт читал, изредка поглядывая на огонь в камине. Приятное потрескивание поленьев обычно успокаивало его, но не сегодня. Сегодня оно больше раздражало, путало мысли, будто бесцеремонно вмешиваясь в плавный поток размышлений. А размышлять было о чем, Роберт чувствовал — что-то было не так, что-то изменилось и эти перемены были никак не к лучшему.       Внизу послышался звук двигателя и визг тормозов, и Уитмор старший замер. Сквозь шум ливня он различил нервный хлопок автомобильной двери и топот ног. Вот и те самые перемены, которых так боялся Роберт. Шаги на какое-то время стихли, но потом послышались в коридоре на этаже. Ошибки быть не могло. Предусмотрительно Роберт отложил в сторону книгу, понимая, что сейчас в его кабинет войдут и ему будет не до чтения.       Так и произошло. Дверь настежь отворилась, без стука в кабинет вошел Лиам. Он тяжело дышал от бега, лица на нем не было, казалось, молодой человек не замечал даже капель дождя скатывающихся с его волос.       — Я требую объяснений! — жестко произнес он.       Роберт смотрел на него, стараясь не отводить глаз, он еще надеялся, что Лиам пришел вовсе не за тем, о чем Уитмор старший не готов был говорить.       — Можно поточнее, Лиам, я не совсем понимаю, о чем ты.       — О чем я? О чем я?! — сорвался молодой человек. — Я о моем отце! Ты все знал, но не рассказывал мне ровным счетом ничего!       Роберт вздохнул и чуть смягчил свой холодный тон, понимая, что сейчас его племяннику нужна поддержка и понимание:       — Я просто надеялся, что расскажу тебе обо всем позже… — он чуть замялся и, опустив глаза, добавил, — или никогда.       — Отлично, Роб, великолепный план, — нервно кивнул Лиам, — чтобы я потом узнал обо всем от кого-то другого? Может быть от родителей девушки, которую я люблю?       — Я же запретил тебе общаться с Джессикой Хорн!       Роберт произнес это с упреком, но заметив, как на него смотрит Лиам, снова тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.       — Так вот почему? — отозвался Лиам, — дело не в ее семье и не в ней, а в том, чтобы я продолжал жить в неведении?       Уитмор старший промолчал, понимая, что отпираться бесполезно.       — Роберт, я хочу знать все. Сейчас же, — тихо, но с едва сдерживаемой злостью, произнес Лиам.       Роберт кивнул, собираясь с силами, чтобы начать.

Белый король

(рассказ Роберта)

      Сказку о Золушке Элизабет знала наизусть, ту самую, где покладистый нрав, трудолюбие и доброта помогли бесправной сироте обрести счастье с принцем и подарили безбедное будущее. Она верила, что реальный мир устроен точно также. Поэтому, когда она встретила Майкла, она решила, что он ее награда за долгие годы нищеты и лишений. Элизабет выходила замуж за красивого и обеспеченного молодого человека, но в итоге вышла замуж за монстра.       Первые тревожные звоночки она услышала сразу, но отмахнулась от них, решив, что они ничего не значат, а в отношениях не может все быть идеально. Майкл не любил, когда она долго говорила по телефону, когда писала кому-то письма. Он просил показывать их ему, просто, чтобы убедиться, что у его молодой жены нет от него никаких тайн. Отпускать Элизабет куда-то одну ему тоже не нравилось. Любой случайный взгляд, даже не значащий ровным счетом ничего, любая тактичная улыбка или легкий кивок головы в сторону другого мужчины для Майкла были дерзкой попыткой Элизабет показать, что он не является центром ее вселенной, что не им одним она дышит и не им одним интересуется. Элизабет убеждала себя, что ревность - это еще один показатель искренней любви, и если она уступит и промолчит, то дальше всем будет легче. Она училась быть удобной и спокойной, выглядеть скромно на светских приемах, не смеяться над шутками других мужчин и ни при каких обстоятельствах не спорить со своим мужем.       Настоящая жестокость редко начинается с удара, скорее с самообмана, с веры в то, что если быть терпеливой и благодарной, то можно переждать бурю. На это же надеялась и Элизабет, что все как-то само наладится, просто нужно потерпеть и тогда она получит то, что заслуживает. Как Золушка.       Когда на свет появился ты, она, кажется, искренне поверила в то, что все изменится. Ведь, как говорят, дети делают брак крепче. Ты был ее надеждой на счастливую семью, на то, что Майкл, став отцом, станет и лучшим мужем. Но он оказался не готов к новой роли. Его раздражал плач, раздражали бессонные ночи и, самое главное, его раздражало, что все свое внимание Элизабет теперь отдавала не ему. Он искал в тебе собственную выгоду, но не находил, видел только причину, по которой мир больше не вращался вокруг него одного.       Тогда и появился чердак. Небольшая комната под крышей, с низким потолком, небольшим окном и наскоро сделанным подъемом прямо из спальни. Все как хотел Майкл, лишь бы ему было удобнее. Когда ты плакал, когда мешал ему, он отправлял Элизабет с тобой на руках туда. Майкл считал это справедливым, ведь Элизабет родила тебя на свет, а значит во всем, что делал ты, была виновата и она тоже. Он мог выделить вам отдельную комнату, более просторную, более комфортную, не похожую на комнату для наказаний. Дом позволял. Но Майкл не стал.       Он боялся, что если Элизабет окажется слишком далеко, то он потеряет над ней контроль. То она обязательно найдет кого-то другого, с кем будет изменять. А на чердаке она всегда была рядом и не могла покинуть его, пока Майкл не отопрет дверь и не разрешит ей спуститься.       Когда ты подрос, Майкл стал чаще запирать тебя на том чердаке одного. В это время он мог без зазрения совести избивать Элизабет. Ты спросишь, почему я не помог и не вмешался… Я слишком поздно об этом узнал. Майкл сказал как-то невзначай, он не считал себя виноватым, ведь он просто «воспитывал» жену, к тому же не на глазах у собственного сына. Так он оправдывал себя.       Элизабет все продолжала ждать, что это исправится. Люди редко сразу понимают, что живут плохо, еще реже понимают, что все становится только хуже.       Уж не знаю, было ли это новой попыткой наладить все, или нет, но Элизабет снова призналась, что ждет ребенка. Срок был уже достаточно большим, когда она решилась на побег. Тебя она тоже взяла бы с собой, если бы не Майкл. Он вернул ее. Он всегда возвращал то, что считал по праву своим.       Он до смерти избил ее, но об этом не знал никто, кроме нашей семьи. Тело спрятали, официальной версией был побег. Так он говорил всем, заставляя врать и нас, потому что боялся сесть в тюрьму. Тебя он убеждал, что мать тебя бросила. И ты рос с этой мыслью, не смея подвергнуть ее сомнению, ведь это были слова отца, которого ты уважал и на которого хотел быть похожим. И, Лиам, честно, это приводило меня в ужас. Я боялся, что ты вырастешь таким же. Когда Майкла все-таки посадили, я вздохнул с облегчением, потому что знал, что больше он не сможет повлиять на тебя, сделать тебя своей копией. А у тебя будет, пусть и не идеальный, но более достойный пример для подражания.       Когда тебя хвалили в школе, я чувствовал гордость, когда ставили в пример, я понимал, что все не зря, что у меня получается воспитать из тебя достойного человека. Что уж говорить о том моменте, когда ты сказал, что хочешь пойти по моим стопам и тоже стать юристом. Изо дня в день я наблюдал за тем, как ты рос и боялся увидеть что-то такое, что напомнило бы мне Майкла. Но этого не было, внешне ты был похож на него как две капли воды, но не внутренне. У тебя было сердце.       И именно это сердце я боялся разбить, рассказав всю правду. Поэтому я молчал. Сначала ты был слишком мал, потом с каждым годом сказать становилось все труднее, и я решил, что мы сможем просто оставить это в прошлом. Его все равно нельзя изменить, зато ты прожил бы в блаженном неведении. Мне казалось, что иметь родителей, которые бросили, легче, чем замученную мать и отца-убийцу.

*      *      *

      Огромные часы пробили полночь, застав молчащих мужчин врасплох. Огонь в камине почти догорел и комната грозилась утонуть в темноте, но никто не сдвинулся с места, чтобы расшевелить кочергой горячие угольки. Роберт договорил казалось целую вечность назад, Лиам слушал его не проронив ни слова, ни о чем не спрашивая и не перебивая. Это гнетущее молчание и пустой взгляд молодого человека пугали его. но он не смел заговорить первым.       — Где она похоронена? — твердо спросил Лиам.       Роберт замер и покосился на него, на его лице промелькнул страх.       — Сейчас ночь, — ответил он тихо и немного неуверенно.       — Мне плевать, — отрезал Лиам, будто был готов к отказу еще до того, как задал вопрос. — Сегодня! Не завтра, не «когда будешь готов», не еще черт знает когда. Сегодня! Сейчас!       — Но, Лиам…       — Нет! Ты снова пытаешься решать за меня, — с болью в голосе проговорил молодой человек. — Очередная попытка защитить, которыми я сыт по горло. Это моя мать. Я имею право!       И снова тишина. Роберт чувствовал всю ответственность момента. Он поднял глаза на Лиама, в полумраке ее лицо было напряженным, он ждал, какую роль на себя возьмет его дядя, предателя или спасителя.       Роберт поднялся с кресла с тяжелым вздохом. Обошел племянника и положил руку ему на плечо, тяжело, как обычно делают мужчины, когда хотят поддержать кого-то без лишних сантиментов, по-мужски.       — Хорошо, — сказал он наконец, — сейчас так сейчас.

*      *      *

      Лиам едва помнил, насколько долго они были в пути. Слова Роберта пробудили в его памяти то, что казалось давно забытым и погребенным под толщей более свежих воспоминаний. Он вспоминал, как сидел на краешке кровати, той самой, на чердаке. Как сердце его замирало каждый раз, когда снизу доносились удары, а за ними следовал крик матери. Как такое вообще можно было забыть, как после такого можно было ждать возвращения отца? Но он забыл, и сейчас это ощущалось как предательство с его стороны.       Кладбище было тихим и пустым, каким ему и следовало быть в это время. Фонари вдоль дорожки были яркими и какими-то слишком высокими, Острые обелиски, скорбящие ангелы, будто светящиеся в темноте белоснежным мрамором, и массивные надгробия выше человеческого роста, все отбрасывало исполинские пугающие тени.       Роберт остановил машину, но не стал выходить. Он знал, что Лиаму нужно пойти одному.       — Белая стела во второму ряду, — проговорил он, — там должен лежать букет цветов, я навещал Элизабет на днях.       Лиам ничего не ответил, просто вышел и захлопнул дверь. Он ускорил шаг, будто боясь, что если замешкается, то могила исчезнет. Впереди высилась светлая плита, он не видел, что на ней написано, но знал, что именно там, под ней, лежит тело его матери.       Он прошел через небольшую оградку и остановился.

Элизабет Уитмор,

любящей матери,

чья душа наконец обрела покой

      Прочитав эти слова, Лиам упал на холодную, влажную землю так стремительно, будто его подстрелили. Его пальцы впились в траву, и не в силах вынести то, что он видел перед собой, он издал пронзительный, полный боли, крик. Он заплакал, не сдержанно, не по-мужски, а так, как плачут люди, которые наконец осознали масштабы своей потери и того, что она реальна.       — Прости… — слова рвались сами, — прости, что поверил ему. Прости, что думал, будто ты могла бросить меня.       Голос сорвался, Лиам и сам не заметил, как уперся лбом в землю, продолжая шептать слова раскаяния. Ему хотелось остаться здесь навсегда, умереть в эту самую секунду, чтобы не пришлось жить с этой болью, которая казалась неподъемной. Он хватал губами воздух, но все никак не мог успокоиться.       Роберт подошел к нему неслышно, когда Лиама чуть отпустило и он притих. Он достал зажигалку и закурил. Щелчок механизма эхом прокатился по кладбищу, заставив Лиама будто отойти ото сна.       — Я хочу забрать ее вещи, — сказал он глухо, — с чердака. Если это все, что от нее осталось… Мне нужно хоть что-то, что принадлежало ей.       Роберт, собравшийся было наклониться к Лиаму, медленно распрямился и отвернулся. Он смотрел куда-то в пустоту между деревьями и памятниками. Лицо его исказилось от муки, будто он был схвачен призраком, но новым, не менее устрашающим чем тот, которого он уже освободил сегодня.       — Вещи на чердаке, — начал он и остановился, чтобы перевести дух, — вещи на чердаке никогда не принадлежали твоей матери.       — Что это значит? — обернулся на него Лиам.       — Это вещи Мелиссы Хорн.