33 причины думать о Драко Малфое

Июль 1999 - год и 2 месяца после битвы

Где он научился так молчать? В школе он не затыкался ни на секунду — сыпал, орал, комментировал чужие матчи с трибуны так, что настоящему комментатору можно было собирать вещи и идти домой. Я была на год младше и не в самом эпицентре: великую войну с Малфоем вели Гарри и Рон, у них на неё имелась лицензия, а у меня лицензии не было — у меня был просто Малфой на фоне, белобрысый, противный, «с дороги, Уизли», «я всё расскажу отцу». Фоновый шум с фамилией. Такой не разучивается говорить, это всё равно что разучиться дышать, — а он взял и разучился. И сразу, пока не забыла: по-настоящему я его никогда и не ненавидела. Некогда было. Ненависть — работа на полную ставку, в неё надо вкладываться каждый божий день, ходить к ней как на службу, а у меня и без Малфоя забот хватало. Я просто от него отмахивалась. Хорёк, слизеринец, папенькин сынок — три слова, и человек убран с дороги, можно даже голову не поворачивать. Дёшево и быстро. Гарри с Роном, два дурака, ухлопали на него годы, а я управлялась за секунду и не гордиться этим не могла. Люциуса посадили весной, и жалеть его я не собираюсь, даже не просите. Я слишком хорошо помню, чей подарочек однажды оказался в моём котле, чьими руками он туда лёг и каково это — когда одиннадцатилетней девчонке в голову залезает мёртвый мальчишка и водит твоей рукой по стене. Кровью. По стене. Так что в тот вечер, когда Люциуса уводили в Азкабан, я налила себе вина и выпила — и уж точно не за здоровье Визенгамота. Яблоко от яблони — вот что я твёрдо знала про Малфоев лет с одиннадцати: дерево гнилое, яблоки гнилые, и разглядывать тут нечего. На этом самом «разглядывать нечего» у меня всё и посыпалось. Потому что на днях я села и по-честному пересчитала, чем я все эти годы Малфоя занавешивала, лишь бы не смотреть, — и оказалось, что занавеска вся в дырах, хоть выбрасывай. Орал? Больше не орёт. Издевался? Я нарочно напрягла память — за последний год не помню ни одного раза, а память у меня хорошая. Сорил деньгами напоказ? Теперь платит так, чтобы никто не заметил, но это разговор отдельный, до него ещё доберусь. Осталось у меня на него ровно одно слово — «хорёк». Школьная кличка. И под ней пусто. А кличка без злости за ней — это уже не мнение, это привычка, которую я год выдавала за мнение и очень собой при этом гордилась. Видела его на прошлой неделе в Министерстве. Стоял у окна, и Аткинс ему что-то втолковывал — тот самый Аткинс, которому по должности положено слушать, а не втолковывать, но Аткинс про себя этого не в курсе. Прежний Малфой перебил бы его на втором слове, что-нибудь про внезапно отвалившееся ухо и страшно неотложные дела, и к обеду об этом знало бы всё здание. А этот стоял и слушал. Не отрезал, не ушёл, глаза не закатил и один раз кивнул — ровно там, где надо. Я пялилась на него дольше, чем прилично, но у ловца весь фокус уходит на цель, остальное гаснет, так что никто не заметил. И знаете, что бесит? Я ведь ждала, что он выкинет что-нибудь узнаваемо-малфоевское, хоть что, чтобы я могла отмахнуться привычным движением и пойти дальше по делам. А он не дал повода. Хам обязан хамить, это его прямая обязанность, а он взял и обязанность бросил. Ловцом я его помню отлично: третий курс мой, четвёртый его, летал с открытым ртом — орал на бладжеры, на загонщиков, на собственного капитана, а однажды чуть не проворонил снитч, потому что обернулся обругать Гойла. Хороший ловец тихий, он тихонько сидит и ждёт. А этот был громкий, как петух на заборе, и всё равно ловил — назло всем законам квиддича, из чистого малфоевского упрямства. В раздевалке кто-то обронил, что Малфой и сейчас летает — по выходным, в какой-то полулюбительской лиге для дядек за тридцать с деньгами и больной спиной. Я сперва честно поржала: ему и тридцати нет и спина у него в порядке. А потом не поленилась и поехала посмотреть — не смогла себе этого вообразить и решила проверить как следует. На метле человек либо остаётся собой, либо нет, третьего не бывает, и мне надо было своими глазами увидеть, каким Малфой становится в воздухе, где уже не поиграешь в манеры. Вышло вот что. Я просидела почти всю игру и его не нашла. Искала громкого — того, кто орёт на своих и оборачивается ругать команду, потому что таким я его знала, — а громкого на поле не было. Был тихий ловец в дальнем конце, летал скупо, без лишнего, экономно резал углы и снял снитч так буднично, что половина трибуны не поняла, что игра кончилась. Я минут десять уважала этого тихого ловца — просто как чужую хорошую работу, — и только когда он стянул очки и провёл рукой по волосам, до меня дошло, что уважала я всё это время Малфоя. Я его не узнала. Я, которая читает игрока по посадке за три секунды. Не узнала, потому что искала шум, а шума нет. И вот это напугало меня сильнее всего остального: не то, что он изменился, а то, что изменился он даже в воздухе, где не меняются, где с человека первым делом слетает всё напускное. Роль на публику можно держать в зале. В полёте её не удержишь при всём желании. Невилл, кстати, сказал мне это ещё раньше, чем я сама увидела. Столкнулись в Косом переулке, он между делом буркнул, что Малфой странный стал, а я отмахнулась — да он всегда был странный. Невилл поправил: нет, не всегда. И ушёл за пергаментом в лавку, он теперь не тратит слов зря. Тогда я не поняла, что это «нет» значит, а теперь понимаю: Невилл разглядел с земли то же, что я с трибуны, только раньше меня и без билета. Значит, я не первая и не одна, кто это заметил. Была ещё история на похоронах старого Эйвери. Я туда попала случайно и в часовню не пошла — не люблю часовни, они мне про Фреда напоминают, — так что ждала Гарри снаружи и считала ворон у ограды. Малфой вышел первым и совсем один, что само по себе диво, потому что Малфой всю жизнь ходил со свитой, а тут шагал в одиночку мимо вдовы, что ревела на ступенях. Не сел рядом, не выдал ничего фальшивого про «держитесь». Просто остановился, вынул из кармана платок — у нормального мужика в кармане платка не водится, у Гарри там обёртка от шоколадной лягушки, — сунул ей и пошёл дальше, не сказав ни слова. Я стояла у ограды и злилась, потому что это был ровно тот жест, который мне некуда деть: графы «Малфой поступил по-человечески» в моём учёте не предусмотрено, и мне пришлось её впервые завести. Смешнее всего, что лицо-то у него отцовское — те же скулы, тот же подбородок, та же манера стоять так, будто зал ему принадлежит, — и я столько лет читала это лицо как «Люциус, издание второе»: увидел скулы, всё понял, дальше можно не вглядываться. А сейчас вглядываюсь и вижу, что лицо отцовское, а делает оно совсем не отцовское. Люциусово лицо в жизни не сунуло бы платок плачущей вдове, разве что вдова голосует в нужном комитете, и уж точно не стало бы молча слушать Аткинса — Люциус Аткинса либо купил бы, либо стёр в порошок, по настроению. Одно лицо, а люди внутри разные. Яблоко от яблони, как же. Это яблоко укатилось так далеко, что яблони уже и не видать. И ещё Гермиона. На дне рождения Гарри мы сидели на ступеньках в саду, у неё бокал, у меня нет — я тогда с ужасом считала дни и думала, не залетела ли, — и она, глядя куда-то поверх грядок, обронила между делом, что у него руки в порядке. Я переспросила. Она пожала плечами: у Малфоя, мол, думала, трясутся, у многих после войны трясутся, у Гарри трясутся, а у него нет, — и тут же перескочила на торт, на Тедди, на что попало. И вот тут мне стыдно, но раз уж я честно, то честно до конца: я отмахнулась. Тем же секундным движением — ну Гермиона, ну заметила, она про всех всё замечает, это у неё фон, — и смахнула её слова, как муху над тарелкой, привычно и не глядя. Вот только смахнула я в тот раз не Малфоя. Потому что это Гермиона смотрела человеку на руки. Специально. С гипотезой. Сравнивала: у Гарри трясутся, у него нет. Это не «заметила мимоходом», это проверка, она ведёт по нему какой-то тихий счёт, и, судя по всему, давно, и в тот день на ступеньках приоткрыла мне из него одну строчку — в надежде, что я подставлю ей своё плечо и добавлю свою. А я захлопнула тетрадь, не читая, потому что там стояло имя Малфоя, а от Малфоя я отмахиваюсь на рефлексе, как от осы. Гермиона фраз просто так не роняет. Если уронила — значит, носила давно и уронила нарочно. Она мне что-то показывала, а я моргнула и не поняла что. Точнее — поняла, кажется. Просто очень не хочу переводить это в слова. И раз уж я разошлась на честность — скажу, откуда я вообще так ловко читаю лицо Гермионы. Я целый год смотрела вблизи, как это лицо не сходится. Каждый день, за нашим же столом. Они с Роном сошлись сразу после войны, чуть ли не на второй неделе, и все выдохнули: наконец-то, столько лет к этому шло, вот и славно. А к концу лета уже было видно, что не славно, только вслух никто не говорил — все так долго этого ждали, что отменять стало неловко. Дотянули до зимы, разошлись официально по весне, а по-настоящему не разошлись до сих пор, и вот это самое паршивое. Почему у них не вышло, я скажу прямо, я рядом сидела и всё видела. Их свело не то, что держит людей за завтраком, — их свело умирание. Когда вокруг падают друзья, ты хватаешься за того, кто ближе, и это по-настоящему, только это про войну, а не про вторник. Про обычный вечер вторника, когда приходишь домой и палочку можно не держать наготове, — вот на такие вторники их и не хватило. Рон рядом с Гермионой всегда чувствовал себя на голову ниже: она быстрее, она чаще права, и он это в ней любит, и этим же грызёт себя, а мой брат, когда грызёт себя, шутит всё злее, пока шутка не оборачивается ссорой. А Гермионе надо, чтобы с ней спорили всерьёз и понимали с полуслова, — Рон же либо отмахивался, либо взрывался, середины у него нет и не было отродясь. Не пара они. Родня. И лучшее, что между ними было, — дружба, которую они сдуру приняли за что-то большее, потому что вокруг летели авады. Хуже всего, что Рон так и не отпустил: ходит к ней чаще, чем ходят к бывшим, придирается к пустому месту, ревнует к сквозняку и сам не замечает, что творит, а Гермиона из вины терпит и только всё этим растягивает. И так они друг друга и пилят, по щепке, потому что ни один не хочет сказать вслух простое: всё, отгуляли. А я посерёдке — с одной стороны брат, с другой лучшая подруга, обоих жалко, и обоим не могу сказать того, что вижу. И вот из-за этого, если совсем начистоту, я так долго и отмахивалась от Малфоя — не по одной лишь лени. Смотреть в его сторону с интересом было как-то не по-уизлиевски, почти предательством Рона, а я Рону сестра раньше, чем кому-либо наблюдатель. Проще было держать хорька хорьком и головы не задирать. Но голову я всё-таки задрала — и теперь вижу разницу, которую уже не развидишь. Лицо Гермионы рядом с Роном весь тот год было усталое, виноватое, старающееся — лицо человека, который изо всех сил хочет, чтобы вышло, и знает, что не выходит. А лицо Гермионы, когда речь заходит про Малфоя, спокойное. Просто спокойное, будто вопрос давно решён и убран в стол. С моим братом она такой не бывала ни дня. Хотя тут я, может, и бегу впереди метлы. На лицах я почти не промахиваюсь, но «почти» — тоже слово, и не исключено, что читаю я не решённость, а крышку. «Вопрос закрыт» и «вопрос заперт так, что снаружи не отличить» — с виду одно и то же ровное лицо. А запирать Гермиона умеет, я видела. И если так, то она себе ещё ни в чём не призналась, а её спокойствие — не ответ, а замок. Легче мне от этого не делается: замки вешают не на пустые комнаты, а на те, где внутри что-то шевелится. Но так ли, эдак ли — вот это, а не платок и не тихий ловец, самое неудобное, что я поняла за это лето. Она ведь про Малфоя молчит. Гермиона, которая объясняет вообще всё, на любой вопрос выдаёт справку с тремя источниками и сноской, про этого человека не говорит ни слова, а когда у того, у кого на всё есть слова, вдруг нет слов, это само по себе ответ. У меня сейчас лицо не такое, и у Гарри не такое, когда он про мэнор, — у нас лица тех, у кого не сошлось. А у неё лицо того, у кого либо сошлось давно, либо заперто наглухо, — снаружи, я уже говорила, не различить. И пугает меня это подозрение сильнее всего малфоевского молчания вместе взятого, потому что молчание Малфоя — про него, а молчание Гермионы — про неё. И заодно про меня, которая была рядом и отмахивалась, пока подруга таскала это одна. Гарри сегодня ночью проснулся, как он просыпается: вдохнул, сел, отвернулся к окну. Я лежала и смотрела ему в спину. — Малфой был сегодня в отделе, опись сдавал, — сказал он в окно. — Знаю. Я тоже видела. — Он со мной поздоровался. — И что? — Ничего. Просто поздоровался. Больше он ничего не сказал, через минуту лёг, через две уже спал. Но я-то знаю, что у Гарри по этому человеку идёт длинный внутренний разговор, которого я не слышу, — только различаю сквозь стенку, как кто-то там всё стучит и стучит по клавишам, и стучит уже так долго, что мне за него делается не по себе. Выходит, нас уже трое, кто на него смотрит: Гарри, Невилл и я. И Гермиона, которая делает вид, что не смотрит. Я не сентиментальна и становиться ею не собираюсь. Но у меня по Малфою за одно лето набежало пять заметок — окно, полёт, платок, отцовское лицо и эти руки, которые на самом деле даже не его, а её. Я сбилась со счёта. А когда я сбиваюсь со счёта по одному человеку — верный знак, что человек попал в поле зрения и оттуда уже не убирается. И, судя по всему, в этом поле я не первая. Всего лишь самая медленная. В субботу мама зовёт всех на обед. Гермиона придёт раньше остальных, она всегда приходит раньше, и я отведу её за теплицу, налью тот чай, что держу специально для неё, и на этот раз не отмахнусь. Спрошу не «у тебя что-то с Малфоем» — это грубо и мимо. Спрошу иначе: «где он научился так молчать». Она поймёт с полуслова, ей не надо объяснять, о ком речь, и она прекрасно знает, что я всё вижу. Разговор у нас давно идёт, просто пока без слов, и одно из этих непроизнесённых слов — моё запоздалое «прости, что тогда на ступеньках я тебя не дослушала». Первое слово скажу я. Где он научился так молчать, я по-прежнему не знаю. Зато теперь знаю хотя бы, что именно не знаю, а это, если верить Гермионе, уже полдела. Вторую половину, может, знает она.