Rome's lost dogs

Lucy's underground She's never comin' back Am I still alive Or has the light gone black Take me underground Take me all the way Bring me to the fire Throw me in the flame So, show me love You've got your hands on the button now Showin' love You've got your hand on the button now  I'd rather die I'd rather die Than to be with you

When I’m small - Phantogram (2010)

Она чувствовала, как тьма прижимается к ее коже, ощущала, как она втирается в сырую плоть под ее сломанными ногтями. Их выводили на свет только для того, чтобы копать, чтобы размахивать кирками против безжалостной каменной стены, вырубая драгоценные, поблескивающие осколки темных пород. Хуже всего было рукам. Они казались чужими. Онемение пульсирующим током поднималось по ним, сменяясь резкими вспышками боли всякий раз, когда она случайно ударяла по камню не с той стороны. Кожа была разодрана, изрезана, кровоточила, покрываясь запекшейся кровью. Она почти перестала чувствовать грубую деревянную рукоять кирки. Она видела других — ребят помладше или взрослых, кто был здесь много дольше, — чьи пальцы превратились в скрученные обрубки или чьи руки беспомощно болтались. Надсмотрщикам было всё равно. Пока ты мог взмахнуть киркой, ты работал. Ее маленькое тело, все еще нуждающееся в пище для роста, вместо этого выматывалось изнурительным трудом. Плечи горели огнем, который никогда не угасал. Спина, казалось, навсегда согнулась. Ноги постоянно дрожали, готовые подкоситься под тяжестью изнеможения и тяжелого железного кандала, закованного вокруг ее тонкой лодыжки, приковывающего ее к ржавой рудничной тележке, которую она была вынуждена тащить. Как долго она уже была здесь? Недели? Месяцы? Тьма разъедала память, разъедала надежду, разъедала само ощущение себя. Дни сливались в ночи, неотличимые от дней. Остался лишь грызущий голод и вездесущая, пронизывающая до костей усталость, грозившая поглотить ее целиком. Она больше не помнила отчетливо свой дом. Лица расплывались. Марлин МакКиннон была лишь еще одной маленькой, сломанной девчонкой, вынужденной долбить, долбить и долбить. Она больше не чувствовала деревянную рукоятку. Рядом с ней, едва ли на расстоянии вытянутой руки, размахивал своей киркой мальчик. Его волосы, слипшиеся от пота и каменной пыли в грязные пряди, улавливали слабый свет и казались почти белыми — такими же, какими когда-то были ее собственные. Ему могло быть семь, а может, шесть. Худой, с впалыми щеками, с глазами слишком большими и слишком старыми для его лица. Она продолжала размахивать киркой, не сводя взгляда с неподатливой каменной глыбы. Но голова ее слегка повернулась, чуть в сторону мальчика. — Финн, — прохрипела она. — Его пальцы… синие. Как… как у плохого мяса. Мальчик вздрогнул, его собственная кирка со скрежетом, раздирающим нервы, соскользнула с камня. Он сглотнул с усилием. — Мой… мизинец. Правая рука. Не… сгибается, — прошептал он, бросив мимолетный взгляд на свои собственные изуродованные руки, распухшие костяшки, почерневшие ногти. — Твои волосы… длинные. Были светлее. До цепей. До того, как руки превратились в инструменты, которые можно сломать и выбросить. Чистые, почти белые волосы, ловящие солнечный свет? Ей хотелось сказать что-то в ответ. Спросить, помнит ли он свое имя. Спросить, помнит ли он, как выглядит зеленый. Но слова увяли в ее пересохшем горле. Что тут было говорить? Что надсмотрщик, расхаживающий неподалёку, имел на поясе свернутый в кольцо кнут, готовый обжечь? Марлин снова взмахнула киркой. Она почувствовала теплую струйку там, где трещина на ладони открылась вновь. Мальчик рядом с ней ахнул, когда промахнулся. Он покачнулся, налетев на каменную стену лицом, оставив на темном камне развод свежей крови. — Глаза вперед, черви! Мальчик резко вздрогнул, лихорадочно пытаясь снова поднять кирку, дыхание перехватывало короткими, испуганными всхлипами. Смена заканчивалась, когда надсмотрщики решали, что норма выполнена, или когда их собственная усталость перевешивала жестокость. — Хватит! Назад в норы! Марлин опустила кирку. Внезапное отсутствие вибрации в руках вызвало пустоту, которая быстро заполнилась пульсирующей болью. Руки бессильно висели по бокам, опухшие, кровоточащие культи, которые она едва могла чувствовать. Грубый толчок между лопаток отправил ее вперед, спотыкаясь. — Двигайся, червяк! Никаких имен. Они все были всего лишь червяками. Цепи вокруг их лодыжек загремели, когда шеренга оборванных, сломленных фигур заковыляла вперед. Их согнали глубже в пещеру. Мимо первой тяжелой железной двери, которая со стоном открылась, явив пространство, наполненное кашлем сломленных взрослых. Мимо второй, поменьше, где скорчившиеся у стен фигуры с пустыми глазами, которым могло быть двенадцать или пятнадцать, были слишком измучены, чтобы даже поднять взгляд. Наконец, они добрались до третьей двери. «Яма» для детей — вот куда их сбрасывали до следующей смены. Марлин ввалилась внутрь, мальчик врезался ей в спину. Двадцать, может быть, тридцать детей, все меньше, все младше ее восьми лет. Большинство шести лет от роду. Лица перемазанные грязью, глаза опухшие от слез. Они жались друг к другу на холодном, сыром каменном полу, ища тепло, которого там не было. Взрослых здесь не было, никакого утешения. Только глаз надсмотрщика, заглядывающий через зарешеченную щель в двери, чтобы убедиться, что никто не нарушает их «отдых». Прильнув спиной к стене, Марлин сползла вниз. Мальчик сжался рядом с ней, подтянув колени к груди и зарывшись лицом в руки; его худые плечи тихо дрожали. Вокруг них остальные успокаивались всхлипами и изможденными вздохами. Но как только слабый свет факела потускнел и истинная тьма «ночной» смены начала сгущаться, начались звуки. Сбивчивое всхлипывание от крошечной девочки, свернувшейся калачиком у двери. Затем еще один голос присоединился к ней — низкий, заунывный стон. Затем еще один. — Мама?.. — Хочу к маме! — Мамаaaaaa! — Полный ужаса вопль вырвался из угла, запуская цепную реакцию. Вскоре Яма заполнилась этим. Шепот о матерях, которые были где-то за континентами или за гранью реальности, а может быть, уже мертвы. Мальчик рядом с ней поднял голову. Он не плакал в голос, но слезы текли беззвучно. Он посмотрел на Марлин. Что она могла сделать? Она и сама была всего лишь ребенком, сломленной и изнуренной. Ей нечего было дать в утешение. Она не могла заглушить свои же рыдания. Она обхватила руками собственные колени, свернувшись в тугой комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Онемение в ее руках было теперь благословением. Оно не могло коснуться той более глубокой боли, той, что эхом отдавалась в каждом всхлипе вокруг нее. Глубоко внутри она знала, что надежды нет ни для кого из них. Никакого светлого будущего, которого ее мать всегда для нее желала. Она прижалась лицом к коленям, грубая ткань царапала щеку, и ждала забытья изнурительного сна — если он вообще наступит. Спустя какое-то время тяжелая щель в двери с лязгом отворилась. Надсмотрщики просунули внутрь два больших, помятых металлических ведра. — Жратва на стол! Это было время «кормежки». Назвать это едой было бы насмешкой. Это был абсолютный минимум, необходимый, чтобы поддерживать их тела в рабочем состоянии до следующей смены. Ведра содержали густую, сероватую кашицу, теплую в лучшем случае. Дети набрасывались с отчаянным инстинктом, чтобы урвать свою долю. Не было ни мисок, ни ложек. Они использовали свои руки — свои уже грязные руки, — чтобы зачерпывать теплую жижу и запихивать ее в рот. Некоторые глотали ее с жадностью, зажмурившись от отвращения к вкусу. Нескольких самых маленьких, все еще полусонных и поскуливающих, приходилось уговаривать. Марлин ела медленно, заставляя себя проглотить каждый липкий комок. Ее желудок, сжавшийся от голода, взбунтовался против внезапной еды, болезненно сводя мышцы. Она отдала маленькую, дополнительную порцию крошечной девочке, которая рыдала по матери ранее. Светловолосый мальчик доел свою скудную порцию, соскребая пальцем остатки с ладони. Он уставился на следы на своей коже, затем на пустое ведро. Из него вырвался странный звук. Марлин застыла на полпути, ее рука замерла возле рта. Он поднял глаза, поймав ее широко раскрытый взгляд, и поднял свою грязную руку, пошевелив окоченевшими пальцами, — мизинец по-прежнему не сгибался как надо. — Смотри, — прохрипел он. — Чище они не были…давно. Практически… праздничные ручки. — Он снова пошевелил пальцами. Остальные дети перестали жевать, уставившись на мальчика так, будто у него выросла вторая голова. Затем крошечный, придушенный смешок вырвался у той самой девочки, с которой Марлин поделилась кашей. Другой ребенок, мальчик с вечно хмурым лицом, непроизвольно фыркнул. И Марлин почувствовала это. Странное, незнакомое давление, нарастающее в груди. Ее потрескавшиеся губы дрогнули. Все было настолько жалко, что единственным возможным ответом была эта надтреснутая кривая улыбка. Мальчик ухмыльнулся в ответ, слабо толкнув ее плечо своим. — Видишь? Шикарно. Еще несколько нервных смешков прокатилось по небольшой группе. Когда надсмотрщики забрали пустые ведра, щель в двери с лязгом захлопнулась, погружая их обратно в почти кромешную тьму. Ухмылка мальчика исчезла. Дети снова сбились в кучу, возвращаясь к своему молчаливому страданию и тревожному сну. Ночная смена перетекала в дневную. Дети снова били кирками по глыбам, не щадя себя. По туннелям неизбежно поползли возгласы, доносимые напряженными, более резкими, чем обычно, голосами надсмотрщиков. — Смотреть в оба, черви! Глаза вниз! Ни звука! — Драй эту тележку! Шевелись! — Расчистить щебень! Чувства Марлин обострились. Надсмотрщики рыскали с чрезмерной бдительностью. Из полумрака появилась группа, ореолом окруженная резким светом мощных фонарей, которые несли надсмотрщики в железных лицах и начищенной, незнакомой броне. В центре шел мужчина. Для Марлин, моргающей от внезапной яркости, он казался вырезанным из другой реальности. Высокий, внушительный, темнокожий, двигающийся с нервирующей грацией, оглядывающий сцену с отстраненным спокойствием. Он держал полированную трость. Его лицо было вылеплено почти красиво в своей холодной, неумолимой манере. Его взгляд скользнул по скованным фигурам, по надсмотрщикам со взглядом глубокого презрения. — Советник Медоуз, — заискивающе произнес главный надсмотрщик. — Показатели остаются стабильными, сэр. Новая жила дает высокосортный обсидиан, как вы сами видите… Медоуз не удостоил его ответом поначалу. Его взгляд задержался на леденящий душу миг на рабе поблизости — пожилом мужчине, чей кашель стал влажным и надрывным. Презрение в глазах Медоуза углубилось. Он один раз стукнул тростью. Звук заставил Марлин вздрогнуть. — Эффективность, по-видимому… ниже оптимальной, — плавно сказал Медоуз. — Уровень смертности недопустим. Пересмотрите квоты. — Его взгляд скользнул по скорчившимся детям, работающим на нижних жилах. Его выражение лица не изменилось. — Особый… проект Академии требует беспрецедентных объемов. Исследования Дамблдора не могут быть отложены, — продолжил он, произнеся имя с тщательно выверенным безразличием. — Чистота этой жилы имеет первостепенное значение. Обеспечьте ее. Главный надсмотрщик буквально лебезил. — Конечно, Советник! Высший сорт, только высший! Мы лично сортируем каждый осколок перед отгрузкой в особый канал Академии. Дамблдор не подозревает ничего, кроме… официальных отчетов о закупках, — он многозначительно понизил голос. — Он верит, что это этически обоснованно. Старый дурак заботится больше о своих лекциях по моральной философии, чем о том, чтобы задавать неудобные вопросы. Губы Медоуза скривились в усмешке. — Проследи, чтобы он никогда этого не узнал. Дамблдор может быть управляющим Пилтоверской академии и заседать в Совете, но его сентиментальность — это обуза. Если весть об истинной цене, — его взгляд пренебрежительно скользнул по скованным детям, вырубающим породу, — или о происхождении этой руды достигнет его ушей… или, избави Бог, станет достоянием общественности… — Он повернулся, бормоча что-то вполголоса главному надсмотрщику, который лихорадочно закивал. Как только он скрылся из виду, напряжение спало. Главный надсмотрщик резко развернулся. — ВЫ СЛЫШАЛИ СОВЕТНИКА! — взревел он. — ВЫ, ЛЕНИВЫЕ ДРЯНИ, ДУМАЕТЕ, ЧТО ЭТО ОТПУСК?! ДВИГАЙТЕСЬ! РАБОТАЙТЕ, ИЛИ КНУТ! ЖИВО! Марлин не знала, кто этот мужчина. Просто «Человек в Хорошей Одежде». Источник внезапного страха надсмотрщиков. Он был не похож на них, тех, кто получал удовольствие от кнута. Он был хуже. Он делал кнут неизбежным одним лишь своим существованием, постукиванием трости и произнесением слов. И пока она размахивала киркой, слезы бессильной ярости смешивались с потом на ее щеках, она чувствовала ненависть к этим глазам, к цокающим ботинкам, к красивой одежде. Ненависть к невидимой цепи, которая сковывала ее гораздо сильнее, чем железо на лодыжке. Она лежала, свернувшись калачиком на своём скудном участке каменного пола. Ее взгляд устало бродил по камере. Он остановился на нем. На светловолосом мальчике. Он лежал в нескольких футах от нее, глядя в потолок. Резкий свет уловил полоски чистой кожи, оставшиеся от прежних слез. Сейчас он не плакал. Месяцы работы плечом к плечу во тьме, совместное разделение пронзительной боли от каждого взмаха, изнуряющего голода. Месяцы шепота обрывков разговоров о синих пальцах и негнущихся мизинцах, о совместных, хрупких, коротких усмешках по пустякам. Он был самым близким к союзнику, единственным лицом, которое она инстинктивно искала в полумраке. Он выделялся. Просто потому, что он был. — Эй, — прошептала она, сглатывая. Его глаза заморгали, медленно фокусируясь на ее лице в темноте. Марлин облизнула потрескавшиеся губы. — Как… как тебя зовут? Он моргнул, медленно. — Меня зовут… Питер Петтигрю, — выдохнул он. Она слегка кивнула. — Марлин МакКиннон, — прохрипела она в ответ. — Марлин, — мягко повторил Питер. Они лежали там, связанные цепями и разделенным страданием. Он был больше не «мальчик». Он был Питером. Он был человеком. С именем, которое принадлежало ему до цепей и которое все еще принадлежало ему, даже здесь. А вместе с именем пришли и слова. — Левое плечо… просто убивает меня, — хрипел Питер между взмахами. — Угу, — в ответ хмыкала Марлин. Или во время кормежки в Яме, когда они зачерпывали теплую кашицу изуродованными руками. — Поменьше песка… сегодня? — мог прошептать Питер. Повезло нам, — тихо бормотала Марлин в ответ. — Практически… икра. Они начали общаться взглядами. Встревоженный взгляд, когда Питер опасно покачнулся от изнеможения. Легкое покачивание головой Марлин, когда он, казалось, был готов возразить на толчок охранника. Быстрый, ободряющий кивок, когда кто-то из младших детей всхлипывал рядом. Однажды ночью, сжавшись в Яме после особенно жестокой смены, когда новые квоты, установленные Человеком в Хорошей Одежде, взяли свое, Марлин поняла, что неконтролируемо дрожит. Она свернулась плотнее, пытаясь сохранить тепло, которого там не было. Питер, не говоря ни слова, подвинулся ближе. Достаточно близко, чтобы слабое тепло, исходящее от его маленького тела, коснулось ее плеча. Марлин позволила этой крошечной искре разделенного тепла просочиться внутрь. Она не остановила дрожь полностью. Она не стерла ужас. Но она шепнула, что даже здесь они все еще могут быть Марлин и Питером. Марлин продолжала смотреть вниз, сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги одну за другой. Она чувствовала в воздухе новый вид напряжения. Вдоль шеренги взрослых, которых сгоняли вглубь для ночной смены, исходила тлеющая ярость. Они двигались с неестественной скованностью. Надсмотрщики сжали свои кнуты и дубинки крепче. Марлин рискнула взглянуть вверх. — РГАААХ! — горловой рев вырвался из центра шеренги взрослых. — СЕЙЧАС! — взревел кто-то. Они напали. Кулаки, цепи, все еще свисающие с лодыжек, камни, подхваченные с пола. Они набросились на ближайших надсмотрщиков с берсерской яростью. Крепкий шахтер вогнал тяжелую цепь прямо в висок надсмотрщика. Другой вырвал дубинку из рук вопящего надсмотрщика и начал дико размахивать ею. Женщина вцепилась в глаза другому. — СВОБОДА! УБИТЬ ИХ ВСЕХ! — выкрики были бессвязными, отчаянными. На несколько секунд казалось, что эта волна может захлестнуть надсмотрщиков. Один упал, затем другой, исчезая под градом ударов. Марлин и остальные дети застыли на месте, оказавшись в ловушке между входом в казармы взрослых и тропой к их Яме. Марлин увидела, как Питер отшатнулся назад. Но надсмотрщики были дисциплинированными, закованными в броню и имели поддержку властью. Подкрепление хлынуло из боковых туннелей почти мгновенно. Ход событий жестоко и стремительно перевернулся. Первый порыв взрослых не выдержал организованного, бронированного ответа. Надсмотрщики пустили в ход щиты, свою досягаемость, свое превосходное оружие. Бунтовщиков сбивали с ног дубинками, пинали, пока те лежали на земле, и оттаскивали обратно за цепи. Один мужчина, сумевший выхватить короткий клинок у упавшего охранника, успел полоснуть пару раз, прежде чем три надсмотрщика набросились на него, вдавив лицом в каменный пол. Они не проявляли милосердия. Всех, кто еще двигался и сопротивлялся, зверски избивали. Пол туннеля стал скользким от крови. Все восстание продлилось, возможно, пять минут. Бунтовщики стонали, конечности вывернуты под неестественными углами, черепа проломлены, лица превращены в месиво. Надсмотрщики стояли, тяжело дыша, некоторые перевязывали раны, другие методично пинали упавших или жестоко связывали выживших. Главный надсмотрщик перешагнул через распростертое тело. — Повесить зачинщиков у главного ствола! Остальных… сбросить в глубокую яму, — он сделал паузу. — Тот, кто хоть раз посмотрит в сторону, получит кнут, пока не перестанет кричать! Детей с силой толкнули в сторону их Ямы, они спотыкались друг о друга от ужаса. Марлин схватила Питера за руку, потянув его за собой. Тяжелая дверь Ямы с грохотом захлопнулась за ними. Питер рухнул на пол, трясясь так сильно, что зарылся лицом в ладони. — Всем на выход! Главный зал! Шевелитесь, черви! — На выход? — Марлин никогда не бывала за пределами Ямы, своей рабочей жилы и соединительных туннелей. Цепи загремели с новой силой, вселяя страх, когда охранники согнали всех в единый, ковыляющий поток страдания. Они вышли в огромное пространство, существование которого Марлин не могла даже представить под землей. Высокие, сводчатые потолки, поддерживаемые массивными каменными колоннами. Пол здесь был глаже. Марлин узнавала взрослых по их кашлю или хромоте, и теперь их тощий, скелетный ужас предстал во всей красе. Движения старших ребят были вялыми от истощения. А дети казались в этом пространстве до невозможности маленькими и хрупкими, жмущимися друг к другу или тупо уставившимися на гладкий каменный пол. Питер прижался к ее боку. Человек в Хорошей Одежде шагнул в свет. Он выглядел безупречным, нетронутым. На нем был темный, явно дорогой костюм. Держа его за руку, ступая на каменный пол с неуверенными, почти изящными шажками, шла девочка. Она казалась ровесницей Марлин. Но на этом сходство заканчивалось. Ее кожа была такого же насыщенного, темно-коричневого оттенка, как у Советника Медоуза. Ее черты эхом повторяли его, хотя в ее глазах было детское широкое любопытство, смешанное с легким беспокойством. Ее темные, туго скрученные волосы были аккуратно заплетены и украшены маленькими мерцающими серебряными бусинками. На ней было платье из темно-зеленого бархата. Маленькие начищенные кожаные сапожки защищали ее ноги от холодного камня. Его дочь. Взгляд девочки скользнул по собравшимся рабам. Ее глаза слегка расширились, когда они охватили грязные лица, оборванную одежду, тяжелые цепи, израненные, изувеченные руки. Маленькая морщинка прорезала ее гладкий лоб. Она подняла взгляд на отца, потянув его за руку и прошептав что-то, чего Марлин не могла расслышать. — Смотри внимательно, Доркас, — обратился он к девочке, но его слова предназначались рабам. — Это фундамент, который питает великие свершения Академии. Он пренебрежительно указал на сбившуюся в кучу массу. — Запомни их место. Марлин почувствовала, как к горлу подкатывает волна тошноты. Ослепляющая ненависть нахлынула на нее. Это была уже не просто ненависть к Медоузу. Это была ненависть к ней. К этой нетронутой, защищенной девчонке, которой суждено унаследовать эту гору, построенную на их костях. За бархатное платье, оплаченное их кровью. За чистую руку, держащую ту, что размахивает кнутом. — Он привел своего ребенка, — выдохнул Питер с неверием. Доркас перевела взгляд на эшафот. Ее глаза проследили за веревками. Она слегка кивнула. Марлин сжала кулаки. Резкая команда Медоуза. Надсмотрщики вытащили вперед три фигуры. Избитые, окровавленные, едва находящиеся в сознании. Двое мужчин и одна женщина. Толпа коллективно вдохнула. На них накинули петли. Мешки грубо натянули на лица. Главный надсмотрщик кивнул. Три тела дернулись, затем повисли. Коллективная дрожь пробежала по рабам. Подавленное рыдание нарушило воцарившуюся тишину. — Эффективность возрастет, — заявил Медоуз. — Пусть это станет последним уроком. Его взгляд скользнул по толпе. Он повернулся, мягко, но уверенно потянув Доркас за собой. — Идем, дитя. Твои занятия ждут. Доркас плавно повернулась, шагая с ним в ногу. Она не оглянулась на виселицу. Ее осанка была прямой, голова высоко поднята, зеркально отражая властность отца, пока они шли обратно к темному туннелю. Лицо будущего, которое она была обречена строить. Марлин поклялась ненавидеть ее вечно. *** Шипение раздалось спереди. Марлин резко вскинула голову. Она увидела, как маленький цилиндрический предмет подскочил раз, другой на каменном полу, оставляя за собой тонкую струйку дыма. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он взорвался. Серое облако вырвалось с ужасающей скоростью, заполнив устье туннеля. Надсмотрщики у входа закашлялись с такой силой, что пошатнулись, раздирая глаза и глотки. Паника пронзила колонну рабов. — Левый фланг! — взревел один надсмотрщик, прежде чем раствориться в приступе влажного, удушающего кашля. А после этого сквозь серую пелену проявились фигуры. Они двигались с дикой грацией, низко пригнувшись к земле. Это казалось жестоким миражом, отравляющий газ помутил чувства Марлин. — Что происходит?! — взвизгнул Питер. Он схватил Марлин за руку. Надсмотрщики, ослепшие и задыхающиеся, вслепую хлестали кнутами и дубинками, беспорядочно ударяя рабов и пустоту. Рабы кричали, падали на землю, пытались убежать, но их оттаскивали обратно цепи или затаптывали. Спасатели были безжалостно эффективны. Они не были героями в сияющих доспехах или чем-то подобным. Они были мусором, бойцами из Нижнего города. Один врезал головой надсмотрщика в выступающий каменный выступ. Другой подсек ноги надсмотрщику, пытавшемуся собрать вокруг себя остальных. — Цепи! — скомандовал высокий парень с гаечным ключом. — Хватайте цепи! — кричал он своим товарищам, уворачиваясь от удара. Коренастый мужчина с заточками метнулся к ближайшей группе съежившихся детей, включая Марлин и Питера. Он опустился на одно колено, игнорируя паническую дрожь тех. — Стой смирно! Это будет жечь меньше, чем кнут! Марлин застыла. Ее глаза встретились со взглядом спасателя. Доброты в нем не было. Но и презрения тоже. Тяжелая цепь, соединяющая кандалы Марлин с главной линией, лопнула. Неожиданное исчезновение натяжения, отсутствие постоянного, натирающего до крови волочения, было настолько сильным, что она пошатнулась. Спасатель уже перешел к цепи Питера. Еще одно звено было разорвано. Питер ахнул, глядя на внезапно освобожденную лодыжку с широко раскрытыми, неверящими глазами. — Беги! — взревел спасатель, толкая Питера в сторону клубящегося дыма, где высокий парень прокладывал путь своим гаечным ключом. — К южной вырубке! Давай! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! Марлин схватила Питера за только что освобожденную руку. Его рука сомкнулась вокруг ее, дрожащая, но живая. — Давай, Питер! Вместе они нырнули в дым, кашляя, следуя за звуками боя и мимолетными взглядами на своих жестоких спасателей. Они спотыкались, падали, карабкались вверх. Туннели становились все уже, темнее, мало проходимее. Наконец, они вышли на свет. Свет от луны, которого не было в Лабиринтах, ослепил Марлин. Не теряя бдительности, они пробирались глубже в места, где Марлин никогда не бывала, минуя многолюдные улицы. Коренастый мужчина резко указал на расщелину в трубе канализации, наполовину скрытую каскадом сочащегося мха. — Внутрь! Быстро! — прохрипел он, приглушенный самодельным респиратором, который теперь был сдвинут на лоб, открывая лицо, пересеченное старыми шрамами и прочерченное жесткими линиями. Марлин протолкнула Питера в расщелину первой, затем протиснулась сама. То, что скрывалось за лабиринтом из канализационных труб и вентиляционных шахт, превзошло все ее ожидания. Это была огромная территория, усеянная людьми, которые даже ночью не собирались расходиться от небольшого костра. В центре лагеря стояло дерево. Оно было огромным, его узловатые корни уходили глубоко в землю, как когти, ствол был толстым и искривленным, исчезая в полумраке. Его ветви раскинулись как защитный полог. У основания дерева, рассыпавшись, как грибы после дождя, стояло несколько прочных брезентовых палаток. Несколько ящиков побольше были сложены у одной стены. Их спасатель прошел мимо них, присоединившись к высокому парню с гаечным ключом и тому, кто в капюшоне, — тот, кто кинул газ. Они сгрудились вместе, говоря тихо и настойчиво. Люди, сидевшие у костра, смотрели в их сторону с любопытством и сочувствием. Другие освобожденные рабы были разбросаны по лагерю. Взрослые двигались с ошеломленной решимостью. Некоторые просто опускались на землю, уткнувшись головой в руки, плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Другие уже грубо осматривали раны, передавая друг другу глотки воды из фляги, которую передавала женщина, пока перевязывала кровоточащий порез на руке мужчины. Дети жались друг к другу в тугой комок у одного из больших корней, подальше от взрослых и спасателей. Марлин и Питер инстинктивно присоединились к ним. Они сидели, сжавшись, подтянув колени к груди, с широко раскрытыми глазами, глядя в пустоту или вздрагивая от любого неожиданного звука от спасателей. Внезапное отсутствие цепей, жестокость побега… это было слишком. Один из спасателей подошел к группе детей. Та же женщина, что раздавала воду. У нее были короткие, седеющие волосы, грубо остриженные, и она носила практичные, залатанные штаны и тунику. — Вода, — просто сказала она, протягивая флягу. — Медленными глотками. Вы все. Никто не пошевелился. Питер вздрогнул. Марлин уставилась на флягу, затем вверх, на лицо женщины. Та вздохнула и осторожно поставила флягу на каменный пол в пределах досягаемости. — Меня зовут Своллоу, — сказала она осторожно. — Мы не они. Вы здесь в безопасности. Она не стала ждать ответа, повернувшись обратно к взрослым. Марлин мельком взглянула на флягу. Жажда внезапно взревела. Нерешительно, дрожащей рукой она потянулась и взяла флягу. Металл был прохладным. Она отвинтила крышку и сделала маленький, осторожный глоток. Затем передала ее Питеру. Он секунду смотрел на нее, затем повторил ее действие. Остальные дети, медленно, один за другим, начали передавать флягу между собой. Мир Марлин сузился до Питера Петтигрю. Это он робко нарушил тяжелое молчание. — Вспомнил кое-что, — прохрипел он, глядя на небо сквозь ветви дерева. — В переулках… раньше… Мы играли в эту игру. Шестеренка и Бегун. — Он пошевелился, слегка улыбнувшись. — Один пацан, Шестеренка, должен стоять смирно, ага? Посреди кучи мусора или типа того. Охранять какую-нибудь блестящую фигню, может, бутылочную крышку. Бегуны… мы должны были прокрасться мимо него, схватить крышку и делать ноги. Если он тебя касался, ты становился Шестеренкой. — Он передразнил выпад. — Глупо, правда. Но… мы смеялись. Взгляд Марлин застыл на лице Питера, пока он пересказывал эти обыденные, драгоценные фрагменты. Он говорил о маленькой, шумной жизни, наполненной действиями, игрой и связью. Эти истории не были великими приключениями. Они были банальными, обычными моментами, за которые Питер цеплялся как за талисманы. Он говорил о треснувшей синей кружке, из которой он пил, о том, как его мама напевала ему, чиня сети. Марлин не говорила о своем прошлом, и Питер никогда не настаивал. Затем, медленно, из фона начала проступать другая личность. Его звали Сайлас. Он не был красавцем в классическом смысле. Его черты напоминали тех сатиров, которых она видела на картинках в детских книжках, — высокие скулы, сильный, слегка искривленный нос и отчетливо заостренные уши. Его темные, слегка седеющие кудрявые волосы были странно взлохмачены. Ему, вероятно, было около тридцати, черты лица были отмечены усталостью, но в них не было отчаяния, которое преследовало столь многих других. Этот самый человек, выглядевший так, будто сбежал с плаката «Разыскивается», с угрюмым лицом, часто улыбался. Широкой, морщинистой улыбкой в уголках глаз. Он показывал спасенному шахтеру, как зашить разорванную тунику, с преувеличенной неуклюжестью, шутя о своей собственной неумелости. Он играл в нелепую игру в пятнашки с более смелыми спасенными детьми, его смех гремел, пока он притворялся невероятно медленным и легким для поимки. Он рассказывал нелепые, слегка неприличные истории у тщательно скрытого кухонного костра по вечерам, истории, которые включали невероятные побеги, говорящих уличных котов и вопиющую тупость Пилтоверцев, все это подавалось с настолько серьезным лицом, что даже самые травмированные взрослые выдавливали робкие улыбки. Он организовывал вылазки за припасами, разрешал мелкие споры с честностью, которая удивляла Марлин. Он был ответственным. Глубоко, непоколебимо ответственным. Лагерь полагался на него, и он нес это как должное. Однажды днем, спустя недели после того, как Марлин впервые по-настоящему заметила его, Питер безуспешно пытался завязать сложный узел, который Своллоу показала им для закрепления их скудных пожитков. Разочарование сжало его маленькое лицо. Сайлас, проходя мимо во время своего обхода, остановился. Он присел рядом, подобрал запасной кусок веревки и начал завязывать тот же узел медленно, методично, утрируя каждый шаг с комичной серьезностью, бормоча себе под нос бессмысленные инструкции: «Теперь оберни сонную змею вокруг хмурой жабы… нет, подожди, сначала хмурая жаба?» Питер смотрел, уже забыв о своем разочаровании. Крошечный, задыхающийся звук сорвался с губ Марлин. Уголки рта Сайласа дернулись. Он закончил узел, гордо подняв его, как редкую драгоценность, подмигнул Питеру и пошел дальше. Это был первый незащищенный звук, который она издала за несколько месяцев. Она еще не решила доверять ему. Она ничего не решила. Но что-то замерзшее глубоко внутри нее, столкнувшись с неизменным теплом Сайласа, бессознательно, бесконечно мало, начало оттаивать. Он чувствовался… несломленным. Дети по-настоящему расцвели первыми. Они придумывали игры, используя камешки и тени, их правила были бессмысленными и постоянно меняющимися. Они гонялись вокруг огромного ствола, их крики звенели в воздухе без единого испуганного взгляда в сторону взрослых. Марлин и Питер были захвачены этим течением. Их мир, сжавшийся до них двоих, начал расширяться. Они оказались втянуты в игры в прятки в лабиринтообразных маленьких туннелях, которые ответвлялись от лагеря. Они учились вырезать маленькие фигурки Сайласа, и их первые неуклюжие попытки встречались с его ободряющей ухмылкой, а не с насмешкой. Люди прогуливались просто ради удовольствия от пространства, чтобы почувствовать прохладный воздух на лицах без страха перед взглядом надсмотрщика. Лагерь стал тем, о чем никто из них не смел и мечтать. По сравнению с абсолютной чернотой шахт, это было не чем иным, как чудом. Марлин иногда сидела на высоком корне, наблюдая за всем этим. Она видела, как Питер пытается обучить правилам «Шестеренки и Бегуна» младшего ребенка. Она видела, как Сайлас смеется с группой мужчин. Она чувствовала гудение дерева за спиной, которое уже стало частью ее мира. Они больше не были рабами, беженцами или жертвами. Они были сообществом. Они были живы. И впервые с тех пор, как она могла помнить, будущее не казалось пугающей пустотой, а историей, которую они все писали вместе: один мирный день, один общий смех, один акт доброты за раз. *** — Марлин! Ты как раз кстати, — окликнул Сесил, один из старейшин лагеря. — У нас тут есть люди, которым нужна помощь. Молли, Гидеон, Фабиан — это Марлин. Она вас устроит. Марлин вытерла руки о штаны. Молодая женщина, Молли, выглядела на двадцать с небольшим, с добрым, но усталым лицом и яркими рыжими волосами, собранными в небрежный пучок. Гидеон и Фабиан были явно близнецами, оба с одинаковой огненно-рыжей шевелюрой, коренастыми фигурами и лицами, которые разделяли костную структуру Молли. — Приятно познакомиться, — мягко сказала Молли. Она предложила усталую улыбку. — Это… это невероятно. Мы слышали слухи, но… — Не верили им? — закончила за нее Марлин. Она жестом поманила их за собой. — Большинство не верит. Идемте. У нас есть свободное место рядом с западным вентиляционным ходом. Пока они шли, Марлин вела свою тихую, успокаивающую экскурсию. — Уборные сзади. Еда общая. Каждый работает, если у него есть какой-то навык. Она привела их к средней палатке, на которой хранились запасные лежаки. — Это подойдет для вас троих. Это немного, но здесь сухо, безопасно и это ваше. Молли опустилась на лежак со вздохом глубокого облегчения. — Это идеально. Спасибо, дорогая. — Откуда вы? — спросила Марлин. — Пилтовер, — сказала Молли. — Стало… невыносимо для нас. Челюсть Гидеона — или Фабиана? — сжалась. — Мы должны были вытащить ее. — Ну, теперь вы здесь, — пробормотала Марлин с комком в горле, но быстро взяла себя в руки. — Это главное. Отдыхайте. Я принесу похлебку позже. Она только оставила их отдыхать, как услышала знакомый свист. Она обернулась и увидела, как Сайлас ведет небольшую группу подростков к главной расщелине. Это было привычное зрелище в эти дни: Сайлас, берущий старших ребят на их первые вылазки за припасами. Ничего опасного, всего лишь сбор конкретных грибов, проверка силков на мелкую дичь или сбор пригодного лома из безопасных, обрушившихся туннелей поблизости. Во главе группы, оживленно болтая с Сайлосом, шла Пандора. За ними, лениво переступая, шел Эван. А прямо за ним, выглядя слегка нервным и пытаясь это скрыть, был Питер. Его некогда мучительно худое тело округлилось, и хотя он все еще не был высоким, он держался с большей уверенностью. Он поймал взгляд Марлин и улыбнулся ей. Замыкали группу еще несколько человек — темноволосый парень и тихая девочка, которую Марлин видела ухаживающей за грибными грядками. Сайлас заметил ее и усмехнулся. — МакКиннон! Ты с нами. Нельзя, чтобы ты бездельничала целый день, — сказал он, жестом указав на компанию Питера, Эвена и Пандоры. — К тому же, посмотри на это. Если я поставлю вас четверых вместе, мне не понадобится фонарь. У меня будет целая шеренга блондинов, чтобы освещать путь. Моя собственная Золотая Команда. Эван закатил глаза, но усмехнулся. — Мы не все одного оттенка блонда, Сайлас, — указала Пандора. — Мой — серебристый, Эвана — платиновый, Питер — песочный, а волосы Марлин практически белые. Это целый спектр. — Спектр светловолосых неприятностей, тогда, — парировал Сайлас, похлопав Питера по плечу. — Давайте, Спектр-Неприятностей. Пошлите. Крапивные стебли сами себя не соберут, а Своллоу ждет, чтобы сварить из них нечто, отдаленно напоминающее суп. — Он подмигнул Марлин. — Ты как, МакКиннон? Присмотришь, чтобы эти ребята не заблудились или не начали спорить о цвете волос вместо работы? Марлин почувствовала, как легкая улыбка коснулась ее губ. — Кто-то должен следить, чтобы Питер не попытался подружиться с слизняком вместо того, чтобы собирать грибы, — сухо сказала она, вступая в шаг с группой. Питер сделал вид, что сердито посмотрел на нее. — Это было один раз! Группа рассмеялась, и Сайлас вывел их из главного канализационного стока. Там давно не было воды, все здесь было заброшено. План Сайласа был смелым. Водяные фильтры для лагерного родника были собранны из подручных деталей, и один критический узел наконец проржавел до такой степени, что восстановить его было невозможно. Сбор металлолома во внешних туннелях не дал бы специализированных деталей, которые им были нужны. Оставаться было только одно место: Лейны. — Ладно, слушайте меня. Наша цель — «Барло и его мелочь», — продолжил он, указав подбородком на тесный прилавок. — У старого Барло есть соединительные муфты, которые нам нужны. Стандартный план. Рози, ты на наблюдательной. Твоя задача — выглядеть богатым и скучающим. Пандора, ты наша говорунья. Отвлеки Барло. Спроси его о старинных манометрах или что-то в этом роде. Он обожает звук собственного голоса. Затем он повернулся к Питеру и Марлин. — Вы двое. Легкие пальцы и быстрые ноги. Пока Пандора отвлекает его, вы берете товар. — Он протянул Питеру маленькую, потертую схему детали. — Вот она. Это то, что нужно. Не хватай не ту. Марлин, ты прикрытие. Стой на шухере. План пришел в движение. Эван прислонился к ржавой трубе, изображая на лице аристократическое пренебрежение, которое давалось ему с небольшой натугой. Пандора скользнула к прилавку Барло и сразу же обрушила на него шквал вопросов. Сайлас подал сигнал, и Питер с Марлин двинулись, проскользнув сквозь толпу механиков, мусорщиков и торговцев. Они добрались до задней части прилавка, где в беспорядке были навалены менее ценные предметы. Глаза Питера пробежали по хламу, его руки слегка дрожали, пока он сравнивал нагромождение со схемой. Марлин стояла рядом, спиной к нему. — Я не могу найти ее, — прошептал Питер в панике. — Дыши, — тихо сказала Марлин. Мгновение спустя Питер издал тихий, торжествующий вздох. — Нашел. — Его рука сомкнулась вокруг нужной детали, и он засунул ее во внутренний карман своей потертой куртки. Они растворились обратно в толпе, присоединившись к Эвану как раз в тот момент, когда Пандора заканчивала свое представление сладким: «Большое спасибо за ваше время, сэр! Я должна подумать об этом!» Сайлас уже двинулся, жестом подзывая их следовать за ним. Они шли быстро, но непринужденно, свернув в более узкий, менее людный переулок. Только тогда, в относительной тишине, Сайлас остановился. Он посмотрел на Питера, медленная улыбка расползлась по его лицу. — Ну? Питер, сияя от гордости и облегчения, достал соединительную муфту из кармана. Сайлас взял ее, его улыбка стала шире. — Я знал, что ты справишься, Петтигрю. Молодцы все. — Его взгляд скользнул по группе. — А теперь давайте сматываться отсюда, пока старый дурак не понял, что он больше говорил, чем продавал. Две группы снова слились в единый отряд в заранее условленном месте. Темноволосый парень уже был там. Он молча кивнул, когда они подошли. Его звали Эш. Он был постарше, возможно, лет шестнадцати. На ржавой трубе рядом с ним сидела девушка. Она подняла на них взгляд, когда они приблизились, и вопросительно приподняла бровь. — Готово, — подтвердил Сайлас, похлопав по сумке. — Чисто. У тебя? Девушка похлопала по своей сумке. — Азотная кислота была дорогой, но она годная. Без проблем. Сайлас кивнул, довольный. — Отлично. Пошли. Они двинулись в ногу, уходя от шумной магистрали в сеть более тихих служебных туннелей, ведущих к тайному входу в убежище. Настроение было легким, успех миссии придавал их шагам легкость. Питер буквально гудел. И как раз когда они проходили через узкий, сочащийся влагой проход, звук ударил по ним. Одинокий, мощный голос, усиленный потрескивающим динамиком низкого качества, подключенным через ржавые трубы над головой. …и они говорят тебе быть благодарным за воздух, которым ты дышишь! Они говорят тебе, что твое место внизу, что твоя борьба — твое собственное создание! Но я спрашиваю тебя… кто построил их башни? Кто истекает кровью во тьме, чтобы они могли сиять на солнце?! Сайлас поднял сжатый кулак, его глаза сузились. Они называют нас преступниками за то, что мы хотим есть! Революционерами за то, что хотим дышать свободно! Пусть они! Преступник — это человек, которого режим не может сломать! Революционер — это человек, которому нечего терять, кроме своих цепей! Посмотри вокруг! Цепи не только на твоих запястьях… они в обещаниях, которые они никогда не собирались сдерживать! — Кто это? — спросила Пандора. — Какой-то новый побудитель, — пробормотал Эш. — Называет себя «Голосом Зауна» или что-то в этом роде, не менее драматичное. — Тсс, — прошипел Силас. Они боятся нас, когда мы молчим! Они трепещут, когда мы находим свой голос! Помните это! Ваш голос — ваше первое оружие! Ваше единство — ваша сила! — Ого, — сказал Эван, нарушая молчание. — Нам нужно возвращаться, — жестко сказал Сайлас. — Ни слова об этом малышам. Это остается с нами. — Он посмотрел на каждого из них по очереди. Когда они приблизились к последнему туннелю, ведущему домой, Марлин оказалась шагавшей рядом с той девушкой. — Довольно сильно, — рискнула заметить Марлин. Девушка покосилась на нее. — Довольно сумбурно, я бы сказала, — резко бросила она. — Меня зовут Лиза, кстати. — Марлин, — ответила она. Лиза коротко кивнула. — Да, я знаю. И с этим она прибавила шагу, оставив Марлин с ощущением, что она только что прошла какое-то испытание. — Входи, — пробормотала Марлин. Питер скользнул внутрь. Он сел на пол напротив ее лежака, подтянув колени. — Ты слышала его? — прошептал он, хотя рядом никого не было. — Каждое его слово… было так, будто он обращался прямо к нам. Прямо ко мне. — Я слышала, — спокойно сказала Марлин. Она штопала дыру в своей тунике. — Неужели это… не идеально? — настаивал он, подавшись вперед. — Он облек это в слова. Все, что мы чувствовали в шахтах. Это не только мы, Марлс. Он говорит обо всех. — Он говорил о том, чтобы начать войну, Питер, — ответила Марлин, не поднимая глаз от шитья. — Но это же справедливость! — голос Питера слегка повысился, прежде чем он поймал себя, понизив его до шепота. — За то, что они сделали с нами. За то, что они все еще делают с другими прямо сейчас в других шахтах, на других заводах. Разве ты не хочешь этого? Заставить их заплатить? Марлин наконец отложила свою штопку. Она посмотрела на него. — Хочу, — пробормотала она. — Я думаю об этом каждый день. Я мечтаю о моменте, когда Медоуз осознает, кто я и что я пережила его ад. Я хочу увидеть страх в его глазах. Это моя месть. Один человек. Тот, кто в ответе. То, чего хочет тот человек в динамике… Это звучит справедливо. Это звучит правильно. Но ничто не так просто. Что будет потом? Если ты разрушишь мир, что ты построишь на его месте? Питер выглядел разочарованным, сжав руки в кулаки. — Так мы ничего не делаем? Мы просто прячемся здесь и довольны тем, что у нас есть? — Нет, — резко сказала Марлин. — Мы защищаем это. — Она указала на все вокруг. Она видела конфликт в его глазах. — Он заставил выглядит это так просто, — прошептал Питер. — Мгм, но это не так, — мягко ответила Марлин, вновь взявшись за иглу.