Красивый незнакомец однажды викингу явился, язык у него был раздвоен…

Убирать арену, по традиции, должны первые выбывшие, но, поскольку Иккинг проявил себя наихудшим образом, уборка свалилась на его худые плечи. — Пока, неудачник! — крикнул ему Сморкала напоследок. Иккинг потёр щеку, на которой расцветал синяк, и до вечера драил арену. До дома Иккинг добежал ураганом и, прихватив рыбы и кое-каких вещей, двинул в лес. Вороний мыс викинги предпочитали обходить стороной, поэтому он не боялся быть обнаруженным в подобном виде: еле-еле шаркающий по земле, с двумя корзинами и с подушкой и одеялом подмышками. У оврага пришлось остановиться и отдышаться, оперевшись о булыжник. Он проверил, не воняет ли его одежда потом, и протолкал одну корзину за другой в узкий проход и пролез следом. — Беззу-у-убик! — Ааа?.. — послышалось откуда-то. — Я принёс рыбу и одежду! А ещё подушку, одеяло… Но перечислять далее не пришлось: стоило хеммелигу услышать слово «рыба», как тот понёсся во весь опор к гостю. Иккинг ожидал увидеть того в своём жилете или и вовсе в чём мать родила, но каково было его удивление, когда Беззубик побежал к нему, одетый в развевающуюся рваную серую рубаху и свободные черные штаны. Он был так ошеломлён, что уронил на землю всё своё добро. — Эй, ты чего моей едой разбрасываешься! Беззубик упал на колени и, принюхавшись, начал уплетать рыбу из корзины. Сырую. — Эй, эй, это тебе на несколько дней… А где ты взял одежду?! Но Беззубик его проигнорировал. Одной рукой ухватившись за ручку корзины, другой — засовывая рыбу в рот, хеммелиг направился к пещере, где поселился. Теперь Иккинг видел, что серая рубаха была порезана со спины в двух местах, чтобы дать свободу громадным крыльям. Сквозь длинные разрезы виднелась бледная спина, усеянная шрамами. Так те тряпки были одеждой? Чего ж он не оделся, а голым сидел перед Иккингом?! Засмотревшись, он не сразу понял, что Беззубик остановился. Тот обернулся только для того, чтобы недовольно пробурчать: — Ну и? Я один всё не дотащу. И он, развернувшись, пошёл дальше, грызя рыбью голову. Иккинг хотел было возмутиться, но вспомнил свою первоначальную цель и сдулся. Да и Беззубик прихватил корзину с рыбой, так что на его долю выпали одежда в небольшой корзине да подушка с одеялом. С горем пополам он дотащил шмотьё и бросил в пещере, где Беззубик, прикрыв глаза и опустив ушные отростки, с наслаждением лакомился угощеньем. На его тонком бледном запястье, перекрещиваясь, тянулись тонкие белые линии. Беззубик потянулся к корзине, любопытствуя, что ещё принёс Иккинг. — Где ты взял столько… А-А-А-А-А!!! Беззубик истошно закричал, отбросив в сторону чёрно-жёлтого угря. Несчастный угорь отскочил от стены и приземлился на каменную поверхность пещеры недалеко от парней. Беззубик оскалился и зашипел, его зрачки сузились до щёлочек, а крылья и хвост, казалось, жили своей жизнью, неистово ударяясь о своды пещеры. Иккинг от подобной картины вскрикнул и отпрянул, но, поняв, в чём дело, усмехнулся: — Ты что, угрей боишься? — Убери-убери-убери-и-и-и-и!.. — Ладно, ладно. Мне они тоже не нравятся. Иккинг ботинком вытолкал угря из пещеры и отбросил куда-то в кусты. — Всё, доволен? — ухмыльнулся он. Беззубик успокоился, но счастливым или благодарным совсем не выглядел. — Доволен? Какое тут доволен! Это ведь ты притащил эту гадость! — Ну, извините. По-моему, это ты слишком остро реагируешь на обычного угря. Беззубик зашипел, оскалившись, как облитый водой кот. — Ну ладно, ладно, — успокоил обиженного Иккинг. — Давай-ка лучше обустроимся. Беззубик с подозрением оглядел гору тряпья, что Иккинг уронил у потухшего костра. — Это всё… зачем? Иккинг выгреб из этого бардака одеяло и разложил впритык к самой дальней стенке, ловким движением разгладив складочки и морщинки, затем с той же аккуратностью положил подушку и второе одеяло. — Вот, адекватное спальное место! Беззубик на коленях протиснулся у него под рукой, с любопытством оглядывая импровизированную кровать. Изо рта у него торчал рыбий хвост. Эта картина напоминала Иккингу только-только научившегося ползать младенца с пустышкой, взирающего на новую побрякушку. Он откашлялся в кулак. — В общем, спать тебе есть где, одежду и еду я принёс. Беззубик промычал что-то нечленораздельное. Всё ещё с рыбьим хвостом наружу, он уселся на мягкие одеяла и завалился набок, на подушку. Эту подушку Иккинг сделал сам, когда боль в шее стала невыносимой. Олуховцы использовали специальные подушки, которые ложили, в основном, под шею и затылок — всё из-за рогов. Такие подушки напоминали скорее скрученные простыни, жёсткие и неудобные, потому Иккинг смастерил собственные: мягкие и большие, до отвала забитые перьями. Та же история и с одеялами. Бегаветы более устойчивы к холодам, и даже в суровые зимы они укрывались жалкой простынкой. Иккингу повезло меньше, так что пришлось выкручиваться. Беззубик тем временем дожевал рыбий хвост и восторженно проговорил: — Как на облаке! Иккинг усмехнулся и присел рядом. На двух одеялах действительно было удобнее, чем на холодной земле, но всё ещё довольно твёрдо. — Да уж прям. Беззубик уткнулся лицом в подушку и потянулся — крылья упёрлись в потолок пещеры, а вот ноги и хвост оказались на коленях Иккинга. Беззубик сладко зевнул и прикрыл глаза, словно кот, напившийся молока. Не зная, куда деть руки, Иккинг зацепился взглядом за вильнувший в его сторону конец длинного хвоста с одним элероном. Он осторожно поймал его и поднёс к лицу. Беззубик что-то пробурчал в подушку. Там, где раньше был второй хвостовой плавник, сохранился лишь обрубок, покрывшийся кровавой корочкой. Однако, как показалось Иккингу, обрубок получился уж больно ровным, как будто его срезали заточенным клинком. Он спросил: — А элерон ты потерял, когда я сбил тебя или как-то иначе? Беззубик повернул к нему голову и лениво произнёс: — Когда падал. Но он уже начал отрастать. — Отрастать?! — Ты же сам говорил, мы большие ящерицы. А я видел однажды, как один хеммелиг ящерке ногу оторвал. Эту ящерку его сестра как питомца держала. Сестра это увидела и как итог: брата нет, а ящерка благополучно ножку отрастила через пару месяцев. — А что с братом? И значит ли это, что ты восстановишь хвост? — Да он обиделся и ушёл. А хвост… честно, не знаю. Вот эта штука, когда часть тела восстанавливается… — Регенерация. — Ага. Она ж у кого как. У здоровяков если и отрастает, то недостаточно, у худющих — наоборот как-то перерастает. Насколько я знаю, только у малявок всё восстанавливается на отлично. Я вот пока взрослым не числюсь, может, хорошечно отрастёт. Если нет… то не знаю. На протяжении их короткой беседы Иккинг чувствовал как его сердце всё сильнее и сильнее сжимают в тиски вина и совесть. Он ведь и не знал, что всё получится вот так. Что за образиной зверя кроется юноша. Ему стало так невыносимо, что на глаза навернулись слёзы, а щёки запылали от стыда. Он скинул с себя чужие ноги и хвост и поднялся. Беззубик удивлённо приподнялся на локтях. — Мне… я лучше пойду. — Подожди, почему? Ты только пришёл. — Мне надо в Зал… то есть в деревню… — Ну подожди! Давай поиграем! Иккинг запнулся. Во что они могли поиграть? — Ну, хочешь… — чем можно занять дракона, запертого в овраге, где он даже рыбу выловить не может? — Прятки? — Хм… У меня идея получше. — Хорошо, тогда… Но не успел Иккинг договорить, как Беззубик, задиристо зарычав, встал на все четыре конечности и, оттолкнувшись, прыжком повалил его на землю. Иккинг вскрикнул от испуга, а потом засмеялся: Беззубик неистово щекотал его бока! — Ты что… а-ха-ха-ха-ха-ха… творишь?! Когда правая рука Беззубика прошлась по изгибу его талии, Иккинг взвизгнул, изогнувшись точно попавшаяся на крючок рыба, и что есть мочи оттолкнул мерзавца. Беззубик загоготал — звук был такой, словно он гудел в бочку, глубокий и скрипучий. Когда получеловек приготовился для второго прыжка, Иккинг подорвался с места и понёсся во весь опор по оврагу. Но всё бестолку: куда бы он не побежал, Беззубик настигал его с завидной скоростью и совершал дерзкое нападение. К третьему разу Иккинг приноровился и щекотал негодяя в ответ, пока тот от смеха не закатывался на бок. — Да всё! Всё! Успокойся ты, неугомонная рептилия! — Никогда! В очередной раз повалив Иккинга, Беззубик не заметил, что тот, спасаясь, забрался на поросший мохом булыжник, сзади которого мелко подрагивала гладь озера. Парни упали в холодную воду и захохотали. — Ах ты! Ты, злодей, хахаха! — отплёвываясь, прочирикал Иккинг. — А я что? А я ничего! Хахаха! — Да конечно, будто не видел, что там… эй, эй! Беззубик, не топи меня! — Это ты стой! — получеловек вцепился в плечи Иккинга мёртвой хваткой так, что костяшки побелели. — Я в таком виде… ну, мне так… короче… — Ты что, дурачина, плавать не умеешь? — Сам дурак, умею я плавать! Просто тело это, человечье, неповоротливое! Дотащив себя и Беззубика до берега, Иккинг обессилено распластался на земле и попытался восстановить дыхание. Отряхнувшись от воды, точно пёс, Беззубик улыбнулся во весь рот и игриво спросил: — Ну что? Ещё разок? Иккинг бросил в него промокший ботинок.

***

Иккинг мысленно похлопал себя по голове за то, что взял целую корзину сменной одежды. Про ботинки он забыл, но хотя бы полностью промокшим возвращаться в деревню не придётся. Пострадавшие вещи он развесил на ветвях, пока Беззубик острым ногтём проделывал дыры в новой рубахе. К вечеру поднялся сильный ветер, от которого дырявая рубаха и тонкие штаны явно не спасали. Несмотря на созвездия чёрных чешуек на плечах и предплечьях, остальная часть тела оставалась неприкрытой — тонкая белая кожа. — Тебе не холодно? — обеспокоенно спросил Иккинг, хлюпая ботинками. Беззубик пожал плечами и обнял себя. Крылья тесно прижимались к спине, закрывая голую кожу. — Там ещё жилетка твоя тёплая осталась, — сказал он, хвостом махнув в сторону пещеры. — Тогда спи с ней, чтоб не замёрзнуть. Беззубик посмотрел на него удивлённо и неуверенно. Затем он фыркнул, задрав нос, но его губы растянулись в улыбку, а глаза приняли форму полумесяцев.