Да будет...

Расколот мир и век, Но небу все равно, Оно одно на всех, На всех, что слишком редко Cмотрят вверх. Р. Чебыкин

***

Лондон, 1941

Остатков виски хватает в точности, чтобы наполнить стакан вровень с краями. Кроули небрежно отшвыривает опустевшую бутылку куда-то вниз, оценивающе смотрит на тоненькую пленку поверхностного натяжения, нервно подрагивающую на вечернем сквозняке, вытягивает губы трубочкой и, наклонившись, делает основательный глоток. Несколько капель все же скользят по стеклу, и демон, пожав плечами, снимает стакан с чудом уцелевшей каминной трубы и разом осушает его почти до половины. Над Лондоном неторопливо гаснет прозрачный мартовский день. Небо, рассеченное надвое шпилем церкви Святого Дунстана, почти отцвело закатом, и с востока уже можно различить первые, самые нетерпеливые звезды. Кроули снимает шляпу, придирчиво выбирает для нее место на растрескавшейся черепице изувеченной крыши, наконец укладывает на выглядящий приличнее всего фрагмент и ложится сам, пристроив голову сверху. Если лежать так, глядя строго вверх, можно сделать вид, что не замечаешь парящие над городом аэростаты — лишь пастушью звезду Капру, уже проступившую в набирающей силу синеве, и дальше, чуть в стороне, две близкие точки Кастора и Поллукса. Можно притвориться, что ажурная готическая игла, указывающая ввысь, словно исполинская стрелка, возвышается не среди уродливых останков искалеченных налетами домов. Что прогорклым дымным привкусом отдает только виски, а не сам воздух, и уютное тепло под спиной — не эхо раскалившихся в пожаре камней, а признак приближающегося лета. Что люди поднимают головы вверх не из страха. Кроули медленно прикрывает глаза. Он никогда не рассчитывал, что человечество будет бесконечно любоваться его звездами. Если уж на то пошло, ему даже нравится, что люди со временем нашли себе и другие занятия. Музыка, вино, книги, паровые машины, театр. Живопись, железные дороги и автомобили. Шахматы, хирургия, фотография, джаз, кофе (эспрессо), полярные экспедиции, попытки разобраться в устройстве мира и даже поиски того единственно правильного порядка, в котором надо сложить подброшенные Богом фальшивые кости, чтобы воссоздать динозавров — все это ничуть не менее увлекательно, чем смотреть на россыпь далеких солнц. Неудивительно, что со временем лишь малая часть из рассеявшихся по Земле миллиардов осталась верна привычке регулярно вглядываться в небо. Тем более теперь, когда из-за засветки в городах это почти бесполезно. Сначала они научились разводить костры и поджигать факелы без помощи пламенеющих ангельских мечей, затем изобрели свечи и масляные лампы, которые, в свою очередь, сменились газовыми, а потом и электрическими фонарями. Вспугнутая ими ночь отступала минута за минутой, и мягкое звездное мерцание никак не могло тягаться с безжалостным прирученным светом. Иногда Кроули тосковал по временам, когда человеческие поселения затихали с закатом и бескрайнее темное небо затапливало их, как космическая приливная волна. Что ж, он получил то, по чему так скучал. Но какой ценой. Уже несколько месяцев Лондон по вечерам словно задерживает дыхание, старательно убеждая небо, что его вовсе не существует. Свет перестал быть чем-то само собой разумеющимся, превратившись в роскошь мирного времени, и люди в самом деле все чаще смотрят на звезды — лишь затем, чтобы убедиться, что их не заслоняет смертоносная тень. Кроули ловит себя на том, что и сам уже некоторое время бездумно разглядывает силуэт аэростата, развернувшегося по ветру на своей стальной привязи и вклинившегося хвостом в созвездие Близнецов. — Дьявол, — выдыхает он, морщится и садится, вновь потянувшись за стаканом. Тот пуст, и Кроули отправляет его вслед за бутылкой — вниз, туда, где среди почерневших руин виднеется темный от копоти остов чьей-то кровати. Демон поспешно отводит глаза. Осматривается, словно только что проснувшись. Он все еще не привык к тому, как людно стало на уцелевших крышах: тут и там темнеют силуэты членов ARP, тускло поблескивают ручные насосы, глухо брякают ведра с песком. Кто-то приветственно вскидывает руку, приняв его за знакомого, и Кроули вяло машет в ответ, поленившись отвести человеку глаза. Внизу город тоже живет, хотя словно бы вполсилы. Нечастые прохожие, все как один в оттенках черного и серого, торопятся дойти до нужной им двери, едва ли замечая то, что происходит вокруг. Затемнение словно стерло из Лондона все яркие краски; кажется, даже люди постепенно научились сливаться с сумерками, становясь такими же невидимыми, как осевший на мостовые пепел. Поэтому троица, появившаяся из переулка, ничем не выделяется. Во всяком случае, для человека. Кроули следит за ними уже третью неделю. Они осторожны, меняют свои маршруты и время встреч, никогда не назначают их в одном месте и удивительно хорошо умеют растворяться в толпе. Почти безупречно, по правде говоря, — если бы ими не заинтересовался демон, способный помнить походку единожды увиденного человека даже полвека спустя. Он провожает их взглядом до самой площади. Все трое, не обменявшись ни словом, сворачивают к Святому Дунстану. — Наконец-то, — негромко произносит Кроули, разминая пальцы и встряхивая руками, словно пианист перед сложной пьесой. Затем выщелкивает коротенький ритм и удовлетворенно кивает. Что может быть проще: всего-то направить парочку все равно уже летящих к Лондону бомб на головы надоевшей ему компании. Тем более, что сквозь выставленный им защитный контур не пройдет никто, кроме тех, кому положено быть внутри в момент взрыва. Он уже поднимается на ноги, отряхивает шляпу и собирается спуститься, раздумывая, где бы провести время до назначенной через час встречи, когда движение на противоположной стороне улицы заставляет его снова замереть. Светлое пальто. В первый миг оно кажется почти невозможным — слишком ярким для этого города, слишком беззаботным для нынешнего года. Фигура в пальто суетливо пересекает улицу, на секунду помедлив перед невидимой линией защитного контура, но не останавливается, а делает первый шаг на ступени церкви. Из-под светлой же шляпы выбиваются отчетливо белые кудри. Ну конечно, кто же еще мог вляпаться в эту паскудную со всех сторон историю. Кроули возводит глаза к небесам. Аэростат издевательски покачивает хвостом, и даже Капра, кажется, посмеивается над ним, мерцая как-то слишком уж ехидно в успевшем окончательно потемнеть небе. — Без тебя знаю, — бурчит демон, плотнее надвигая очки. Он тяжело вздыхает, тщательно осматривает подошвы своих ботинок и одним легким движением спрыгивает с крыши на мостовую. Кажется, на свою встречу он опоздает.