Точка плавления

06.07.2005 — утро

Минестерство встретило Гермиону тем особым молчанием, какое стоит в фамильных склепах или в зале суда за секунду до приговора. Энтони поймал её у лифтов. — Ты не ответила на мою записку утром, я оставил ее на столе рядом с кофе. — Какую записку? — Сегодня утром. Про Молли. — Он пошёл рядом, подстраиваясь под её шаг, как делал всегда. — Она спрашивает, приедем ли мы к ней ещё в августе. Ей нужно знать заранее, она хочет позвать Билла с Флёр. — Энтони. — Я ответил, что приедем. Гермиона нажала кнопку этажа. — Ты ответил за меня. — Я ответил Молли, — сказал он мягко, без тени раздражения. — Гермиона, это август. Это обед. Если у тебя будет дело — я скажу, что у тебя дело, и все всё поймут. Я не подписывал за тебя брачный контракт. Он говорил разумно. Он всегда говорил разумно. В этом и была ловушка: возразить было не на что, а внутри всё равно оседало что-то тяжёлое, как ил. Лифт открылся. — Мне нужно к Робардсу, — сказала она. — Я знаю. — Энтони придержал дверь. — Он поставил Малфоя на пятницу. Гермиона остановилась. — Что значит «поставил на пятницу»? — То и значит. — Он смотрел на неё уже без всякой мягкости — тем ровным, служебным взглядом, каким смотрел на протоколы. — Гарри упирается, но Гарри один. Робардс хочет закрыть до конца недели: три трупа, одно клеймо, одна мастерская. У него есть колдографии, есть экспертиза, есть Пожиратель с Меткой на руке и мотивом длиной в войну. Ему хватит. — Экспертиза моя. И она еще не окончена. — Она докажет, что вещи вышли из его рук. — Из его рук выходит половина украшений этой страны! — Гермиона услышала собственный голос и понизила его. — Энтони, это не улика. Это адрес. — Я знаю, — сказал он. — Я на твоей стороне. Я всегда на твоей стороне, ты просто иногда об этом забываешь. Он шагнул назад, выпуская её в лифт. — У тебя один день, — сказал Энтони. — Найди что-нибудь получше, чем «мне кажется». Иначе в пятницу его возьмут, и знаешь, что самое неприятное? Все будут довольны. Робардс, «Пророк», страна. Вообще все. Двери закрылись. Гермиона доехала до своего этажа, дошла до кабинета, села за стол и минуту сидела неподвижно. Потом достала из ящика лист с тридцатью восемью прочерками.

***

В понедельник вечером, на крыльце Норы, Джинни сказала ей: я ни разу не слышала, чтобы ты сказала «хочу». Гермиона всю ночь честно пыталась вспомнить хоть один раз. Не вспомнила. Двенадцать лет она делала как надо. Как надо было для дела, для Гарри, для отдела, для Британии, для Энтони, для Молли. Это работало. Это привело её в кабинет с розовой люстрой, к креслу главы ОМП, к осенней свадьбе в саду, где георгины стоят до октября. «Всё правильно. Всё по плану.» — убеждала она себя. А в пятницу посадят человека, который за месяц вырастил из платины вязь тоньше волоса и продал её за пятьдесят галлеонов, потому что иначе в этой стране нельзя. Как надо — это ждать. Собрать материал, оформить возражение, подать по инстанции, получить отказ через шесть недель. Гермиона встала, взяла со спинки стула мантию и вышла, не сказав секретарю ни слова. Впервые за двенадцать лет она сделала не как надо. Она сделала как хотела.

***

Кабинет Теодора Нотта был залит безжалостным полуденным светом. Огромные окна, белый левантийский мрамор, хрусталь — всё это било по глазам после министерских подвалов так, что первые секунды приходилось щуриться. Сам Тео сидел за столом и лениво перебирал свитки; заметив её в изумрудном пламени, поднялся — медленно, тягуче, будто у него в запасе была вечность. — Мисс Грейнджер. — Мистер Нотт. — В среду, — сказал он с искренним удовольствием. — Я, честно говоря, ставил на четверг. Опять проиграл. Вы разоряете меня методично. Он пересёк комнату и остановился ближе, чем следовало, — не вплотную, но так, что отступить значило бы признать, что она заметила. От него пахло табаком и чем-то тёплым, смолистым. — Списки фонда, — сказала Гермиона. — Даритель, курьер, дата. Май и июнь. Полностью. — Нет. — Мистер Нотт… — Вы не получите мои книги, Грейнджер. Он сказал это просто, без улыбки, и от того, что он впервые назвал её без «мисс», фраза прозвучала как захлопнувшаяся дверь. — Почему? — Потому что я вам не верю, — сказал Тео. Гермиона моргнула. — Не верите — в чём? — Ни в чём. — Он пожал плечами. — Я вам просто не верю. Это не оскорбление, не подумайте; я никому не верю, это профессиональное. Я семь лет держу чужие тайны, мисс Грейнджер, — вот буквально это и есть моя работа, за это мне платят. Не за аукционы. Не за шампанское. За то, что я не отдаю чужое. — Даже когда за это сажают невиновного? — Особенно тогда, — сказал Тео. — Потому что если я отдам чужое ради невиновного, то в следующий раз отдам ради виноватого, а потом просто отдам, потому что попросили красиво. Так это и работает. Один раз — и всё. — В пятницу возьмут Малфоя, — сказала Гермиона. Тео очень медленно вынул руки из карманов. Искры в его глазах — те самые, что плясали там весь разговор, — не погасли. Они просто стали злее. — Откуда дата? — Не важно. Робардс хочет закрыть до конца недели. — Она смотрела ему прямо в лицо, не давая отвести взгляд. — Три трупа, одно клеймо, одна мастерская, Метка на предплечье. Ему хватит. И «Пророку» хватит, и Визенгамоту хватит, потому что всем удобно. — У вас же экспертиза. — У меня экспертиза, которая говорит, что вещи сделал он. Это правда. Он их сделал. — Гермиона шагнула ближе. — Я не могу доказать, что кто-то влез в них после. Мне нужен человек, который трогал все три. У вас есть его имя. И оно лежит в вашем архиве. Тео молчал. — Вы можете и дальше не отдавать чужое, — сказала она. — Только считать это будете уже не в галлеонах.

***

Он смотрел на неё сверху вниз, спокойно, и думал совершенно не о том, о чём следовало. Он думал, что она сегодня другая. Не в смысле одежды — одежда как раз была безупречной, чернильная мантия-футляр, чёрный шёлк, бант, туго затянутый хвост, стрелки, вытянувшие разрез глаз до кошачьего. В понедельник на террасе она была наряжена, а сегодня — вооружена, и это шло ей несравнимо больше. Дело было в другом. В понедельник она пришла к нему по протоколу. Сегодня она пришла без протокола, без ордера, без согласования и, судя по всему, без ведома собственного начальства — и сама этого ещё не осознала. Она нарушила правило, — подумал Тео с чем-то, похожим на нежность. — Наверное, первый раз в жизни. Ведь это Грейнджер, она не нарушает правила, она их пишет. И даже не заметила. А следом, ровно и без всякого перехода, включился счётчик, который у него работал всегда, независимо от того, что происходило в груди. Она была ему нужна. Не в постели — в постели ему нужны были многие, и это никогда ничего не стоило. Она была нужна ему в работе: она единственная в этой стране, кроме Малфоя,умела читать проклятия так, как он читал накладные, а у него в хранилище второй месяц происходило что-то, чего он не понимал, и от этого непонимания у него по ночам сводило челюсть. Отдать ей архив нельзя. Отпустить её — тоже нельзя. Значит, кормить с руки. По одной бумажке. Ровно столько, чтобы она возвращалась. Он прикинул это за две секунды и не почувствовал ни малейшего конфликта. Он хотел её — и он её просчитывал; одно другому не мешало ровно так же, как не мешало дышать и ходить одновременно. — Одна накладная, — сказал Тео. — Что? — Перстень Гойла-старшего. — Он подошёл к гобелену с танцующими троллями и приложил ладонь к руне, спрятанной в складках шерстяных нитей. — Одна. Не список. Не архив. Одна бумажка, которую мой смотритель забыл подшить. Ткань дрогнула, серебро на рисунке вспыхнуло, и стена бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход к стеллажам. Оттуда пахнуло пергаментной пылью, сургучом и древней охранной магией. Гермиона шагнула вперёд — и упёрлась в его плечо. Тео вошёл один. Вернулся через полминуты с одним пожелтевшим листом. Стена за его спиной встала на место с сухим плотным щелчком. — Условия, — сказал он, вальяжно опускаясь на край мраморного стола. — Никакого копирования. Никаких записей. Никакого выноса. Вы читаете это здесь, при мне. Не нравится — пусть Робардс приходит с ордером Визенгамота, и мы прекрасно поговорим в суде. Году к две тысячи седьмому. Он протянул лист. Гермиона потянулась — и его ладонь накрыла её руку раньше. Пальцы были сухие и очень тёплые. — И, Гермиона, — сказал он. Впервые. Вкрадчиво, почти шёпотом. — Я делаю это не для вас. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла.

***

Она читала уже четвёртую минуту, и Тео мог поклясться, что она забыла о его существовании. Это было почти обидно. Она устроилась на кожаном диване, поджав под себя ногу, — совершенно не по-министерски, — и держала лист на весу обеими руками. Туфля висела на кончиках пальцев. Губы шевелились. Она читала строчку, возвращалась, читала снова, и между бровями у неё стояла вертикальная складка, которой он раньше не видел. Вот оно. Вот что заводило её по-настоящему. Не он, не игра, не опасность. Загадка. Он мог бы сейчас поджечь этот кабинет — она попросила бы подождать две минуты. И — Тео отметил это с профессиональным интересом человека, который семь лет читает людей, — плечи у неё опустились. Не сразу. Постепенно, за эти четыре минуты. Та каменная линия между лопатками, которую он держал под ладонью в понедельник, ушла сама, без всякого прикосновения: она просто перестала помнить, что за ней смотрят. Она сидела в чужом кабинете, у человека, которого пришла ломать, в тридцати футах от архива, который он ей не отдал, — и её тело здесь отдыхало. Он не понимал, что с этим делать. Он привык, что рядом с ним женщины напрягаются — приятно, ожидающе, готовясь. Эта расслаблялась. Как расслабляются дома. Только домашних тапочек не хватало. Мерлин, — подумал Тео. — Что же там у них происходит с Голдштейном, если она вот так просто расслабляется в логове у Слизеринца. Он подошёл беззвучно и опустился рядом на диван. В нос тонко проник запах теплых персиков — и он на секунду прикрыл глаза. И честно, без всякого стыда, прикинул: сколько ходов до того, как эта женщина окажется у него на этом прекрасном левантийском столе. Не в мечтах — в расчёте. Он видел это ясно и подробно, как видел маршрут курьера: как рвётся шёлковый бант под пальцами, как сминаются его же свитки под её спиной, как этот безупречный министерский голос ломается на середине его имени. Он знал, каким будет её лицо. Знал, что она будет держаться до последнего и тем слаще будет секунда, когда перестанет. Ходов было много. Четыре, может, пять. Ужин. Что-нибудь, чего никто никогда для неё не делал. Ещё одна накладная в нужный момент. И — обязательно — загадки: она придёт к нему сама, потому что только он может подкидывать ей все новые и новые элементы, и это тоже входило в расчёт, спокойно, наравне с остальным. Гермиона перевернула лист. Тео смотрел на её опущенные плечи и думал, что впервые в жизни не хочет, чтобы у него все получилось быстро. Его заводили загадки не меньше. Только вот для Тео загадкой была Гермиона.

***

Что-то не сходилось. Упорно, математически не сходилось, и Гермиона в третий раз прошла накладную сверху донизу. 10.05. Перстень, золото, изумруд. Принято в хранилище: смотритель Уилкс. Даритель: аноним. Выдано курьеру: 15.05. Получатель: К. Гойл, поместье Гойлов, Уилтшир. Подпись получателя: имеется. — Мистер Нотт. — М-м. — Кто заплатил за перстень Гойла-старшего? — Он и заплатил, — сказал Тео, не поднимая головы от свитков. — Тридцать галлеонов. Благотворительный лот, всё по протоколу, сертификат в порядке. — Тридцать галлеонов. — Тридцать. Гермиона опустила лист на колени. Она вчера трижды перепроверила апрельскую сделку. Кассиус Гойл заказал у Малфоя кольцо сыну на день рождения — прямо, в мастерской, за полную цену. Тысяча двести галлеонов, счёт подшит, подпись стоит. Никакого фонда. Обычная честная покупка человека, у которого есть деньги: Гойлы отделались легким испугом, невесть каким чудом, репарации были мизерные, она настаивала на большем. Апрель — тысяча двести, открыто. Май — тридцать, анонимно. Тот же заказчик. Тот же мастер. Тридцать дней разницы. Зачем. У Кассиуса за месяц кончились чистые деньги? Смешно. Он мог и во второй раз просто прийти и заплатить, как платил всю жизнь. Значит, менял не Кассиус. Гермиона очень медленно подняла голову и посмотрела в белую мраморную стену. Он не платил тысячу двести. Он платил тридцать. Потому что ему назвали тридцать. Потому что второе кольцо ему никто не продавал. Она вспомнила мастерскую. Платиновую вязь под лупой. «Месяц», — сказал он тогда буднично, как говорят «вторник». Малфой сделал старику кольцо в память о сыне и не взял за него денег. И спрятал это. Провёл через чужой фонд, анонимным лотом, назначил цену, которую убитый горем старик мог заплатить не поперхнувшись, — чтобы тот не понял, что ему подают милостыню, и не швырнул подарок в лицо. Тридцать галлеонов. Смешная цена. Никто не должен был узнать. Никто и не узнал бы — если бы старик не умер и если бы кто-то не полез в накладные. Гермиона сидела с пергаментом на коленях, и внутри у неё очень медленно, очень неприятно разворачивалось что-то холодное. В апреле он продал кольцо за тысячу двести — и кольцо убило сына. В мае он отдал кольцо даром — и кольцо убило отца. Она попыталась уложить это в версию Робардса. Честно, добросовестно, как укладывала всё. Не укладывалось. Убийца берёт деньги. Убийца не делает второе орудие бесплатно, месяц, руками, в память о своей же первой жертве, и не прячет собственное имя так тщательно, чтобы даже благодарность до него не дошла. Убийце это незачем. Убийце это мешает. Или он гений, — подумала Гермиона. — Или мы все идиоты. Мысль качнулась, задела что-то на самом краю сознания — что-то важное, не про Малфоя, про другое, про то, кто вообще выбирал эти вещи, — и ушла глубже, не давшись в руки. Гермиона зажмурилась, пытаясь удержать хвост. Она перестала слышать комнату.

***

Дверь открылась без стука. — Тео, у меня списки для детдома, там по возрастам разбито, но я не понимаю, что делать с обувью, потому что… Гермиона подняла голову. В дверях стояла женщина лет двадцати пяти в простой серой мантии, с картонной папкой под мышкой, и на середине фразы у неё отнялся голос. Она смотрела на Гермиону. Секунду. Две. Три. — Кэти? — сказала Гермиона. — Господи. — Гермиона уже вставала с дивана, забыв про накладную, про Тео, про всё. — Кэти Белл! — Здравствуй, Гермиона. Она стояла в дверях, прижимая папку к груди, и не двигалась. — Ты… — Гермиона подошла и, не думая, обняла её — крепко, порывисто, тем движением, каким обнимают только людей из той жизни. — Мерлин, сколько лет? Ты совсем не изменилась. Кэти под её руками была лёгкой и очень тонкой. — Изменилась, — сказала она. — Ничуть. — Гермиона отстранилась, держа её за плечи, и разглядывала. — Что ты здесь делаешь? — Работаю. — Кэти улыбнулась, и улыбка была хорошая, усталая, настоящая. — Волонтёрю. У меня Министерство, но каждую среду и пару вечеров в неделю я здесь. Фонд помогает семьям, которые остались без всего после войны. Детям в основном. Сироты, у кого родителей забрала война или Азкабан — им же всё равно, чьи родители, они просто дети. — Ты… бесплатно? — Ну а как. — Кэти пожала плечами. — Это же не работа. Это просто нужно кому-то делать. Списки, обувь, кто в какой класс идёт. Скучно до ужаса, но кому-то надо. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое и стыдное одновременно. — Я даже не знала, что ты в Министерстве, — сказала Гермиона. — Транспортный отдел, — сказала Кэти. — Каминные разрешения. Двенадцатый этаж, туда никто не ходит. — Она снова улыбнулась. — Я тебя, кстати, вижу иногда. В лифте. Гермиона открыла рот. И закрыла. — Ничего, — сказала Кэти быстро. — Ты всегда с бумагами, у тебя вечно голова забита. Я не обижаюсь, честно. — Кэти… — Слушай, а давай кофе? — Кэти сказала это легко, без нажима, будто предлагала вынести мусор. — Я в обед свободна почти всегда. Тут за углом есть место, где не подают тыквенный сок. — Давай, — сказала Гермиона, и сама удивилась, до чего охотно. — Правда давай. На неделе? — На неделе. Они улыбнулись друг другу.

***

Тео поднялся со стола. — Кэти, — сказал он вежливо, — обувь по возрастам, как в прошлый раз. Если не сходится — считай по росту, они там все крупнее, чем в бумагах. — Хорошо. — И оставь папку у Уилкса, я вечером посмотрю. Кэти кивнула и ушла, тихо притворив дверь. Тео постоял, глядя ей вслед. — Славная девочка, — сказал он. — Как её, напомните? Кэйти? — Кэти, — сказала Гермиона. — Кэти Белл. — Белл. Точно. — Он вернулся к столу. — Их у меня человек сорок, волонтёров. Никогда не запоминаю. Приходят, уходят, все хотят сделать что-нибудь хорошее. Гермиона смотрела на закрывшуюся дверь. — Она у вас давно? — Понятия не имею, — сказал Тео.

***

Гермиона вернулась к дивану, взяла накладную — и обнаружила, что мысль ушла. Та самая. Скользкая, недодуманная, про курьера, которого не должно было быть. Она держала её за хвост три минуты назад, а теперь на её месте была ровная пустота, как на месте выпавшего зуба. Она честно попыталась вернуться. Прочитала строчку. Прочитала снова. Ушло. — Всё, — сказала она вслух. — Что «всё»? — спросил Тео. — Ничего. — Гермиона встала, одёрнула юбку, положила накладную на мраморный стол — аккуратно, ровно, лицевой стороной вниз. — Благодарю за предоставленную информацию, мистер Нотт. — Уже? — На сегодня. Она застегнула мантию до горла и пошла к камину — чётко, ровно, ни на секунду не сбившись с шага. У самого пламени обернулась. И посмотрела на него. Не заигрывая. Насквозь — ровно так же, как весь этот час он смотрел на неё. Возвращая всё до последней монеты. — В понедельник, — сказала Гермиона. — Я ничего вам не дам в понедельник. — Знаю. Она шагнула в изумрудный огонь. — Кабинет Грейнджер, Министерство магии.