Точка плавления

08.07.2005, пятница

Ответ Кингсли пришёл в пятницу в двадцать минут девятого утра. Одна строка на министерском бланке, без обращения, без подписи — только личная печать: «Три недели. До второго августа. Робардсу я сказал сам. К. Б.» Гермиона прочла записку четыре раза. Потом села в кресло и минуту сидела неподвижно, чувствуя, как плечи расслабляются, будто с них сняли мешки с песком. Получилось. Она надавила на министра магии его же должностью, и это сработало, и от того, что это сработало, ей было одновременно прекрасно и мерзко. Робардс не пришёл. Это было хуже, чем если бы пришёл. Он не орал, не вызвал, не прислал самолётик. К обеду по этажу молча и плотно расползлось, что глава Службы контроля за проклятыми артефактами через голову начальника Аврората обратилась к министру и получила своё. Такое не прощают. Такое кладут в стол и достают через год. Гермиона знала это и подписывала бумаги. Прежде чем утонуть в завалах, она заперла кабинет на два оборота и вытащила то, что откладывала три дня, — реестр. Не тот, что она безуспешно выпрашивала у Тео. Свой. У её отдела был собственный список: перекупщики и торговцы тёмными артефактами, которых знали в лицо, потому что рано или поздно каждый из них снова попадался. Полсотни фамилий, даты проверок, изъятий, штрафов. Скучное чтение для кого угодно, кроме неё. Она искала пересечение: кто из этой полусотни хоть краем задел имущество Гойлов или Розье — оценивал, перекупал, возил. Через сорок минут пересечений набралось три. Два отпали сразу — слишком мелкая рыба, слишком далеко от Лютного, где оседало действительно тёмное. Третьим был Флинт. Гермиона остановилась взглядом на фамилии дольше, чем требовалось. Не потому, что вспомнила что-то конкретное, — потому, что вспомнила общее ощущение: этой лавкой её отдел уже занимался, и не раз. Она подняла папку по проверкам за последний год и нашла: апрель, плановая инспекция после очередной жалобы. У Флинта регулярно всплывала тёмная дрянь — то артефакт без клейма, то вещь с обрезанным родовым следом, слишком чистая, чтобы быть законной. Штраф, предупреждение, ничего, что тянуло бы на закрытие лавки. Обычное дело для Лютного: там половина витрин жила именно так, на грани, ровно до той черты, за которой начинается Азкабан. Гермиона перевернула лист и остановилась. В акте не хватало двух страниц — приложения с описью изъятого. Не выдрано, не потеряно: подшивка была целая, нумерация шла подряд, просто в ней стояли номера с четвёртого по седьмой, а пятого и шестого будто и не было никогда. И подпись изымавшего в графе внизу оказалась затёрта — аккуратно, палочкой, не пальцем. Она подержала лист на просвет. Ничего. «Слишком удобное совпадение для случайности, — подумала она, — и слишком слабое для улики». Она вписала «Флинт» в отдельный лист — тот, что держала не для протокола, а для себя, — и пометила: проверить лавку. Не сегодня. Повторная инспекция через три месяца без новой жалобы уходила в еженедельную сводку автоматически. Сводка ложилась Робардсу на стол по вторникам, между расходом зелий и графиком дежурств, и он читал её, Гермиона знала, читал внимательно, потому что читать сводки было единственным, что он делал по-настоящему хорошо. Она не собиралась показывать ему, куда смотрит. Лавка никуда не денется. Она отложила реестр — и не смогла заставить себя взяться за бумаги. Не сразу. Три фамилии из фотографий Гарри всё ещё стояли у неё перед глазами, как стояли с той самой ночи. Гойл. Гойл. Розье. Кровь, деньги, Метка — то, что объединяло их официально, объясняло всё и не объясняло ничего: половина Священных Двадцати Восьми годилась под это описание, а под нож попали именно эти трое.

***

Архив Визенгамота был открыт — не для всех, но для главы отдела с допуском категории «А» открыт всегда, и это единственная роскошь, которую Министерство ей выдало бесплатно. Гермиона подняла протоколы по фамилиям, сначала Гойл, потом Розье, не в поисках чего-то конкретного, а по старой привычке: если не знаешь, что ищешь, читай всё подряд, пока не наткнёшься на повтор. Повтор нашёлся на исходе второго часа, и от него у неё занемели пальцы, сжимавшие край пергамента. Слушание о военных преступлениях Флинта-старшего. Среди свидетелей обвинения — Гойл-старший. И Эван Розье. Гермиона прочла список ещё раз, медленно, будто боялась, что буквы переставятся сами собой, если она моргнёт. Не соседи по скамье на суде над кем-то третьим. Не однокурсники, не партнёры по сделкам — свидетели по одному конкретному делу, где на скамье подсудимых сидел не абстрактный пожиратель смерти, а конкретный Флинт. Что именно они сказали, она не знала. Само дело хранилось под грифом, доступным только по официальному запросу с обоснованием, а обоснования у неё пока не было — только фамилия и совпадение слишком точное, чтобы быть случайностью. Свидетель обвинения мог утопить, а мог и вытащить. Пока у неё было не «за что», а только «с кем». «Реестр дал мне человека, — подумала она, откладывая перо. — Архив дал мне место, где они сошлись. Осталось узнать, кто кого там утопил». Она заперла папку в верхний ящик, туда же, где уже лежал листок с пометкой «Флинт — проверить лавку», и только после этого взялась за бумаги, лежавшие с понедельника. Остаток пятницы ушёл на то, чтобы разгрести четверг, а заодно те три часа, которые она отдала реестру и архиву. Заключения. Сметы. Четыре запроса из Мунго. Восемнадцать актов приёма конфиската. Служебка о списании нумерологического циркуля — с приложением акта и объяснительной, — и заявка на закупку нового, которую отклонят, потому что бюджет. К шести у неё болела рука. К восьми она перестала чувствовать поясницу. В половине девятого она отправила сову. «Джин. Ты была права. Пообедаем на следующей неделе? Я угощаю. И я хочу, чтобы ты знала: я не буду говорить „посмотрим“. Г.» Ответ пришёл через двадцать минут, и это была вся Джинни целиком: «Давай. И ты не угощаешь, у тебя вечно нет наличных». Гермиона засмеялась вслух — впервые за неделю. Потом собрала сумку, погасила свет и впервые за четыре года не отправила сову о том, что задержится.

***

08.07.2005, пятница, 17:00

Чайник ходил ходуном в руках Хикса, и Тео смотрел на это и не помогал. Он умел ждать. Он пришёл сюда очень злым. Он умел быть страшным — приходилось редко, обычно хватало денег, — но умел, и сегодня собирался. Потому что у него в хранилище два месяца кто-то накладывал проклятья на его лоты. А этот огромный сутулый человек с ладонями размером с лопату знал кто. Верхний этаж над прачечной в Клэпеме пах чаем, стиральным порошком снизу и ещё чем-то — сладковато-больничным, тем, что оседает в стенах, если в доме кто-то долго не выздоравливает. — Мистер Нотт. Сэр. Я не понимаю, я же всё по правилам, я ни разу… — Разлей чай, Хикс, — сказал Тео сердито. — И сядь. Хикс попытался разлить. Половину пролил на стол. Сел. Тео открыл рот, чтобы начать давить. И тут стена за спиной Хикса ожила. — Джон? Голос был тонкий, надтреснутый — такой тянут из очень глубокого колодца, по одному слову. — Джон, кто пришёл? Хикс дёрнулся всем телом, будто его ударили. — По работе, Мэгги! — Голос у него сорвался посреди фразы, и он вцепился в собственные колени, чтобы не броситься к двери. — Спи, родная. Я сейчас. Я тихо. За стеной завозились, вздохнули и затихли. Хикс медленно повернулся к Тео. И в его больших глазах на рыхлом лице стоял такой откровенный, животный страх — не за себя, — что Тео на секунду забыл, зачем приехал. — Пожалуйста, сэр, — прошептал Хикс. — Тише. Она две недели толком не спала. Пожалуйста. Тео очень аккуратно закрыл рот. — Кто это, — сказал он уже другим голосом. Не вопрос. Просьба. — Сестра. Мэгги. Младшая. — Хикс смотрел в клеёнку. — Ей тридцать четыре. — Что с ней. — Отделение необратимых. Мунго. Он поднимал каждое слово отдельно, как поднимают тяжёлое. — Май девяносто восьмого. Она просто шла мимо, сэр. Косой переулок, самый конец, все праздновали. А один недобитый решил напоследок — чтоб не одному уходить. Швырнул в толпу. В неё попало. — Мунго пытается её вытянуть? — Мунго её поддерживает, сэр. Это разное. — Хикс не поднимал глаз. — Вы палату оплачиваете, я знаю. Отдельную. И сиделку, и зелья, я всё знаю, я про это каждый день… Дело не в деньгах, сэр. Деньги вы дали, дай вам Мерлин здоровья. Он развёл своими лопатами. — Семь лет одно и то же: стабильна, поддерживающий уход, приходите через год. Они махнули рукой. По-доброму, но махнули. Им уже и делать нечего, они всё сделали. Он посмотрел на Тео. — А как на неё рукой махнёшь, сэр. Ей тридцать четыре. Тео молчал. Он платил своим сторожам хорошо — не из щедрости, из расчёта: человек, которому платят хорошо, не ворует то, что стережёт. Палату Мэгги фонд закрывал третий год, с тех пор как это всплыло в бумагах. Тео подписал не глядя и забыл. Оплатить — не то же, что помочь. Он это знал, вообще-то. Знал всегда. Просто до сегодняшнего дня это была абстракция. — Кто тебе помогает, Хикс. — Теодор бил наотмашь. Он делал вид, что всё знает, не зная на самом деле ничего. Хикс сгорбился так, что стал меньше. — Кто тебе помог, Хикс. — Да не деньгами же, сэр! — Хикс почти обиделся. — Деньги-то что. Деньгами тут не возьмёшь, я пробовал. Он тёр костяшки о клеёнку. — Робин. Из волонтёров. Тео не шевельнулся. — Год назад подходит в коридоре, тихо. Говорит: у меня знакомые целители. Частные. Кто за необратимых берётся. За границей есть, и один тут, в Лондоне. Показать? Хикс поднял глаза. — И показывает, сэр. Приводит человека. Тот Мэгги смотрит — по-настоящему, не как в Мунго. Час сидит. И ещё двое потом приходят. Через Робин. И адреса есть, куда писать, я пишу. — И толк был? — Пока нет, — тихо сказал Хикс. — Но они смотрят, сэр. Понимаете? Не махнули рукой. Семь лет все махали. Робин — нет. По его большому лицу пошли красные пятна. — А взамен? — спросил Тео. — А взамен всего-то и было, что раз. — Хикс почти застонал. — Один раз попросил. Мне, говорит, надо иногда вечером в хранилище, описи перед аукционом сверить, а волонтёрам туда нельзя, глупость же, правда? Я после основной работы не успеваю, у меня в фонде вечера всего два, а мистера Нотта дёргать по такой ерунде совестно, он занятой человек. Ты не мог бы в эти ночи подежурить и меня пускать? Он посмотрел на Тео с чистым, тупым, честным недоумением. — Я и подумал — да господи. Описи. Бумажки сверить. Что тут такого-то, сэр? Тео сильно прижал пальцами глаза. — Он мне надежду подарил, — сказал Хикс куда-то в пространство. — А я взамен — всего-то дежурил в нужные дни. Один раз. Двенадцать ночей. Тео стоял в чужой кухне над прачечной и очень медленно, очень отчётливо понимал, что произошло. Это был не подкуп. Подкуп Хикс почувствовал бы — Хикс был честный, а честные чувствуют подкуп кожей, как сквозняк. Сделали хуже. Ему принесли надежду. Единственное, чего нельзя ни купить, ни оплатить со счёта фонда. И за эту надежду он год отпирал дверь и улыбался. Ему дали то, чего не дал я. Не «что у тебя есть». «Чего тебе так не хватает, что ты не сможешь отказать». — Хикс. Как выглядит Робин. — Обычно, сэр. Хикс развёл руками растерянно. — Ну… как все. Я и не приглядывался, чего приглядываться-то. — Постарайся вспомнить. Хикс честно наморщился. — Да не помню я, сэр, — сказал он с искренним огорчением. — Плащ помню. Серый, такой, тяжёлый, вечно в капюшоне. У нас же в хранилище холодина, там все в плащах ходят, я сам в плаще сижу. А лицо… ну лицо и лицо. Хорошее. Тео достал из внутреннего кармана плоскую папку. Он взял её с собой, не веря, что понадобится: учётные карточки всего штата, с колдографиями, как положено в приличном фонде. Он выложил их веером на клеёнку. Сорок три лица, одно за другим. — Найди. Хикс склонился над столом. Он искал честно и долго, водя пальцем от карточки к карточке, шевеля губами. Тео стоял над ним, и его собственное сердце, всегда такое ровное, билось где-то под горлом. Палец дошёл до конца веера. Вернулся к началу. Прошёл снова. Медленнее. В третий раз Хикс уже не водил пальцем — просто смотрел, переводя глаза с карточки на карточку, и лицо у него делалось всё более растерянным, как у человека, который вошёл в собственную квартиру и не узнал прихожую. Он поднял голову. — Нет, — сказал Хикс. — Что «нет». — Нету тут Робин, сэр. — Он посмотрел на Тео глазами, полными чистого, тупого недоумения честного человека. — Я ж этого человека сто раз видел. Я б узнал. Он развёл руками. — А тут — нет. Может, из другого фонда? Может, я напутал? Тео смотрел на разложенные карточки. Тот человек был здесь. Он это знал наверняка, потому что помнил все свои платежи наизусть — это была единственная бухгалтерия, которую он вёл сам, не отдавая никому. Ни одного волонтёра, оформлявшего через фонд доплаты в Мунго, кроме этого, у него не числилось. Одна из этих сорока трёх карточек скорей всего была исполнтиелем или убийцей, и она лежала прямо тут, на столе, между чайником и лужей пролитого чая. А человек, который видел это лицо сто раз, смотрел прямо на него. И не узнавал. Потому что видел он не это лицо. Он видел то, которое ему показывали. — Хикс. — Сэр? — Тех целителей. Всех троих. Имена, адреса — сегодня. — Тео говорил очень ровно. — Я подниму настоящих. Лучших, каких найду в Европе. И Мэгги посмотрят люди, а не знакомые из коридора. Хикс уставился на него так, будто Тео заговорил на другом языке. — Сэр?.. — И это моя забота. С этой минуты — моя. Слышишь? — Сэр, я не… — И об этом разговоре — молчок, — сказал Тео. — Уилксу. Аврорам. Кому угодно. Он помолчал. — Особенно — Робин. Тео поднялся. Стул скрипнул по кривому полу. — Когда снова встретитесь — пустишь. Как всегда. Улыбнёшься, откроешь хранилище, всё как делал целый год. — Сэр… — И в ту же ночь пришлёшь мне сову. Одно слово. — Тео надел перчатку. — «Есть». Он застегнул её. Надел вторую. — Понял меня? Хикс сглотнул. — Сэр… — Голос у него дрогнул. — Робин что, плохой человек? Тео остановился в дверях чужой кухни. — Робин добрый человек, Хикс, — сказал он. — Ты сам сказал. Заботливый человек. И вышел. В тёмном подъезде он долго стоял, привалившись к холодной стене, прежде чем сумел заставить себя дойти до камина.

***

Мэнор

Далеко за полночь Драко услышал, как хлопнула каминная решётка. И по одному этому звуку — дёрганому, чужому, ни на что не похожему — понял: что-то случилось. Тео не вошёл. Тео ворвался: быстрым рваным шагом, не сняв пальто, пересёк тёмную гостиную и начал ходить от окна к камину и обратно, говоря, не глядя на Драко, будто продолжал спор, начатый ещё в дороге. — Сорок три карточки. Он смотрел на сорок три карточки и не узнал ни одной. — Чары? — Чары, оборотное, что угодно. — Тео резко обернулся, и огонь выхватил его лицо — голое, без того тёплого дорогого тумана, за которым он прятался всю жизнь. — Год этот человек ходил под моей крышей, прикрываясь мной же: «мистера Нотта дёргать по такой ерунде совестно, он занятой человек». Моим именем, Драко. Меня же и использовали как прикрытие. Он снова пошёл к окну. — И знаешь, чем купили сторожа? Не деньгами. Деньги у него были, я плачу хорошо. Надеждой. Драко не перебивал. Он сидел и смотрел, как мечется его друг. — Я думал, галлеонами покупается всё, — сказал Тео. — Верность. Молчание. Спокойный сон. Я платил и считал, что забочусь. Он остановился. — Вся моя контора, всё, что я строил семь лет, — в неё вошли, как в незапертую дверь. И даже замок не сломали. Им просто открыли изнутри. С улыбкой. Он не договорил. Ткнулся лбом в чёрное холодное стекло и замолчал. Плечи у него ходили. Драко встал. Он подошёл сзади — тихо, как подходят к остывающему металлу, который нельзя тронуть резко, — и положил обе ладони Тео на плечи. Плечи были каменные; Драко не думал, что у человека, который всю жизнь притворяется расслабленным, под лопатками может стоять такое. Он не сказал ничего. Он вообще не умел говорить такие вещи словами: в их домах слова были для торга и для угроз, а для остального слов не выдавали. Поэтому он просто начал разминать — большими пальцами вдоль позвоночника, вверх, к основанию шеи, тем самым движением, каким проверял, ровно ли легла стабилизация, не пошла ли трещина по отливке. Медленно. Тщательно. Как драгоценный металл, который нельзя перегреть. Тео замер. Весь, разом — как замирает зверь, который дал себе секунду передышке в вечной погоне. Драко чувствовал под ладонями, как отпускает мышца за мышцей, неохотно, будто тело забыло, что так можно. Огонь трещал. За окном лежали спящие сады. Он ничего не говорил, но руки у него были честные — единственное честное, что в нём осталось, — и он вложил в них всё, чего не мог выговорить. А потом Тео поднял руку. Не оборачиваясь, медленно накрыл ладонью пальцы Драко у себя на плече — и сжал. Держал. Не давал убрать. — Тео, — сказал наконец Драко, очень тихо, не разжимая рук. — Послушай меня. Один раз. — Не начинай. — Я прожил хорошие шесть лет. Тео дёрнулся, но Драко не дал ему повернуться. Он не хотел видеть его лицо, когда будет это говорить. — Правда хорошие. Больше, чем я рассчитывал. Я ведь всё это уже пережил, тогда, заранее. Целый год под судом я был уверен, что меня поцелуют, и попрощался — со всем, целиком, до дна, я всё отпустил. А потом мне зачем-то дали второй шанс, и я семь лет создавал красивые вещи и пил хороший виски у твоего камина. Это был подарок, Тео. Мне не на что жаловаться. Мне нечего терять. — Я сказал: замолчи! — А ты выбрался, — продолжил Драко и чуть сжал ему плечи. — Ты семь лет был мёртвый, как я. И вдруг ожил. В тебе снова горит тот огонь, как раньше, я не слепой, я вижу. Так вот это важно. Это единственное, что важно. Если завтра всё встанет на весы и придётся выбирать — пусть перевесит твоё. Я своё отжил. Хорошо отжил. Он говорил спокойно, потому что это была правда, а от правды ему всегда становилось легко. Но Драко не ожидал того, что случилось дальше. Тео дёрнулся резко, всем телом, стряхнув его руки. Развернулся. И схватил Драко за ворот рубашки, обеими руками, сгрёб в кулаки, будто хотел разодрать её в клочья, и притянул к себе, лицо в лицо. — Да как ты смеешь. — Он не кричал. Голос шёл откуда-то снизу, из живота, и от этого было хуже, чем от крика. — Как ты смеешь стоять тут и нести этот бред. «Отжил». — Он тряхнул его, и по шву что-то тонко треснуло. — Ты ни черта не отжил, Малфой. Ты забился в подвал, обложился серебром и назвал это жизнью. — Тео… — Молчи! Теперь я говорю! Он придвинулся ещё, лбом почти в лоб. — Я не отдам тебя, Малфой. Ни Робардсу. Ни Визенгамоту. Ни тому «хорошему человеку», что ходит по моему фонду с чужим лицом. Никому. Я год таскался на все твои слушания, я вытаскивал тебя с того света по кускам — не для того, чтобы ты в конце сам, добровольно, выписал себя в расход. Потому что тебе, видите ли, легко от правды, — передразнил его интонацию Нотт. Тишина. Только огонь. — Ты моя семья, — сказал Тео совсем тихо, и от этой тишины после ярости у Драко перехватило дыхание. — У меня нет никого. Ты понимаешь это? У меня нет ни одного человека на этом острове, кроме тебя. Он всё ещё держал его за рубашку. — И если ты ещё раз при мне назовёшь свою жизнь мелочью, которую не жалко разменять, — сказал Тео, — я тебе врежу. Первый раз за двадцать лет. Клянусь. Драко стоял, схваченный за грудки, в собственной гостиной, и не знал, куда деть то, что в нём поднималось. — Хорошо, — сказал он. — Что «хорошо». — Не буду. Не буду говорить, что моя жизнь разменная монета. Отпусти рубашку, Нотт. Ты её мнёшь. Это ручная работа, я её на заказ шил. Тео смотрел на него ещё секунду. Потом отпустил и засмеялся — коротко, надтреснуто, проведя ладонью по лицу, — и в этом смехе было столько всего сразу, что Драко отвернулся к огню, чтобы не видеть. — Найдём, — сказал Тео ему в спину, уже твёрдо. — Раньше твоей Грейнджер. И раньше второго августа. Я сегодня поставил капкан. У меня теперь есть, где ждать. Драко кивнул огню. Он не поправил «твою».