Любовь на сцене сыграть нельзя

      Выходные у Попова текли в каком‑то ленивом, тягучем ритме — будто дел хватало, но все они были скорее способом убить время, чем по-настоящему занять себя. Утром субботы Арсений привычно отправляется на пробежку по неспешно просыпающемуся Питеру, куда ночным «Сапсаном» приехал практически сразу после посиделок в баре. Привычно хмурый и серый город будто специально подстроился под его настроение: низкие облака цеплялись за шпили, ветер гулял по пустым набережным, а редкие прохожие кутались в куртки, спеша укрыться от промозглой сырости. Арсений бежал, не глядя на часы, — просто отмерял километры шагами, позволяя прохладе выветривать из головы остатки вчерашнего лёгкого похмелья. Город дышал тяжело, по‑северному сдержанно, и эта суровая тишина казалась ему сейчас почти родной: в ней не было лишних слов, не было необходимости что‑то объяснять или оправдывать. Только ритм шагов, стук кроссовок по мокрому асфальту и серое небо над головой.       Арсений бежал, и с каждым шагом напряжение будто оседало где‑то позади, растворялось в сырой питерской прохладе. Попов силился не думать ни о вчерашнем вечере, ни о каких-то давно забытых чувствах, которые мимолётно преследовали его после. Но в памяти снова и снова всплывало, как Даша смеялась, запрокидывая голову, как в её смехе не было ни капли фальши, ни желания понравиться — и от этого становилось не по себе. Потому что он вдруг поймал себя на том,что хочет услышать этот смех ещё раз. И это пугало. Он привык держать дистанцию. Привык, что маска «спокойного, ироничного Попова» надёжно прячет всё, что шевелится внутри. Привык не подпускать никого близко, потому что близость — это риск, а риск — это слабость. А слабости он себе не позволял. Ни в работе, ни в жизни, ни, тем более, в отношениях.       Серые фасады мелькали мимо, фонари гасли, город просыпался, но Арсений будто оставался в своём собственном, застывшем моменте — между тем, кем он был вчера, и тем, кем становился сегодня. И впервые за долгое время эта перемена пугала не перспективой провала на площадке, не очередным сложным днём, а чем‑то личным, тихим, тем, что касалось только его самого. Когда впереди показалась маленькая кофейня с тёплым светом в витрине, он замедлился. Не из‑за кофе, не из‑за ритуала — а потому, что ему вдруг отчаянно захотелось вернуть себе привычное спокойствие. Захотелось снова стать тем самым Поповым: уверенным, ироничным, ни к кому не привязанным. Тем, кто не боится собственных чувств, потому что у него их просто нет. Он толкнул дверь, звякнул колокольчик, и тёплый воздух окутал его, как старая куртка.       Бариста привычно кивнул:
 — Как обычно? 
— Да, — коротко ответил Арсений, и в этом «да» прозвучало что‑то вроде просьбы: «Пусть всё будет как обычно. Пусть ничего не меняется». Но где‑то на краю сознания уже шевелилась другая мысль, упрямая и тихая: а вдруг перемены — это не конец, а начало чего‑то, к чему он просто не готов признаться даже себе?       К вечеру Арсений набрал Матвиенко — того самого, кто знал Попова лучше, чем кто‑либо ещё, и умел одним словом вернуть его с небес на землю. Гудки тянулись непривычно долго, и на секунду Арс даже подумал сбросить вызов. Но тут в трубке раздался знакомый голос — бодрый, с фирменной насмешливой интонацией, от которой даже самые тяжёлые мысли вдруг становились чуть легче: — Ну что, герой-любовник, уматал в свой Питер или ещё в Москве? Арсений невольно хмыкнул. Вот оно — то самое, чего ему сегодня так не хватало: привычной, почти домашней иронии, которая сразу сбивала пафос и возвращала всё на свои места. — Да, ночью приехал. Чё, как у вас там с Лилей? — Тю, Попов, ты почаще бы звонил старому другу, может, тогда бы знал, что с Лилей я расстался, — Серёжа даже не пытался скрыть улыбку в голосе. — У меня теперь новая любовь. Оксанка. — Быстро, — буркает Попов, глядя, как за окном медленно темнеет питерское небо, становясь почти чёрным, без единого намёка на закат.  — А ты чё звонишь, позавидовать или по делу? — в голосе Матвиенко что-то меняется, словно он сам задумывается о частой смене партнёрш. — Да я тут кое-кого встретил, — неуверенно начинает Арсений, привычно запуская пятерню в волосы — он всегда делает так, когда волнуется. — И короче как будто она меня зацепила. Не, это неудивительно: она красивая, умная, интересная. И есть в ней что-то, знаешь, такое дерзкое, самобытное. Как будто ей вообще плевать на чужое мнение, но от этого она нравится ещё больше. — Ооо, так вот оно чё! Попович, у вас, оказывается, тоже чувства есть? И как же вас угораздило? Матвиенко улыбается — это чувствуется даже через трубку, словно теперь у него появился повод подтруниватьнад другом. Но не зло, по‑доброму, как обычно и бывает между ними — так, что даже колкость звучит как забота. — Очень смешно, — бурчит Арсений, но в этом бурчании нет ни капли настоящей обиды — скорее привычное, почти уютное сопротивление, которое только раззадоривает Серёжу. — Да ладно тебе, — уже чуть тише, без подначки, продолжает Матвиенко. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты всё время стараешься выглядеть так, будто тебе ничего не стоит держать дистанцию. Будто это твоя суперсила. А на самом деле это просто привычка. И когда кто‑то эту дистанцию нарушает — ты теряешься. Не потому что плохо, а потому что непривычно. Слова Матвиенко звучат так правильно, что Арсений невольно морщится от этой нужной, но непривычной правды. — Я вот тут тоже на днях подцепил одну куколку в баре… — тянет Сергей, словно получая удовольствие от одной только интонации, оттого, как Арсений сейчас наверняка закатил глаза и напрягся. — Ну, знаешь, такая вся из себя: каблуки, взгляд с прищуром, говорит с придыханием. Посидели, поболтали, она мне про искусство что-то рассказывала, я кивал, делал, что понимаю… А потом она попросила меня «раскрыть свой страх». Представляешь? Арсений не выдерживает и фыркает: — И что ты ей сказал? — Сказал, что мой страх — это то, что этой ночью она не поедет ко мне. Она посмотрела на меня так, будто я разрушило какой‑то её внутренний мир, и ушла. Ну и ладно. Зато честно. В трубке слышится его довольный смешок — тот самый, от которого даже самые неловкие истории кажутся просто забавными эпизодами, а не провалами. — Ты невозможный, — вздыхает Арсений, но в голосе нет ни капли раздражения — скорее привычное, почти родственное недовольство, которое больше похоже на тепло. — Так я и стараюсь быть таким, — улыбается Серёжа и отчего-то становится чуть теплее, — Не, но если серьёзно, Арсюх, то чё бы и нет? Попробуй, если она тебе правда нравится, то может наконец хоть у тебя что-нибудь получится. А то ходишь, конкуренцию только создаёшь нормальным пацанам. Арсений качает головой, хотя друг его, конечно, не видит. И всё равно улыбается в полумрак комнаты: — Ты всегда всё сводишь к шутке, да? — Ага, — беззастенчиво признаётся Матвиенко. — Я вашу эту ванильную хуйню не люблю. Тебе вон, к Шасту. А я считаю, что раз нравится — бери. В конце концов, куколки в баре никуда не денутся. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты всё это специально говоришь, — тихо произносит он, — Чтобы я не драматизировал.       Они ещё немного болтают — уже совсем без подтекстов, просто про будни, про мелкие нелепости, из которых и складывается их работа. И когда наконец прощаются, Арсений кладёт телефон на стол и стоит несколько секунд, прислушиваясь к тишине в квартире. Она больше не кажется пустой. В ней будто ещё звучит этот разговор — лёгкий, ироничный, но в то же время удивительно честный. И впервые за долгое время внутри не крутится привычная мысль «соберись, не показывай слабость», а вместо неё приходит другая, простая и почти непривычная: стало легче. Не потому, что Серёжа дал ему готовое решение, не потому, что расставил всё по полочкам, а потому, что позволил этим чувствам просто быть. Не превратил их в повод для драмы, не высмеял, не заставил стыдиться. Просто сказал: «Это нормально». Он подходит к окну, смотрит на город, где огни уже не сливаются в одно серое пятно, а складываются в понятный узор. И вдруг ловит себя на мысли, которая звучит почти дерзко, но при этом так правильно: если есть хотя бы один шанс встретить того, кто цепляет, — надо им пользоваться. Не ради какой‑то великой истории, не чтобы сразу всё менять, а просто чтобы не пройти мимо. Чтобы не спрятать себя за привычной маской и не сказать себе: «Да это ерунда, забудь».       И вот он уже ловит себя на мысли, что не тонет в этих забытых чувствах, а спокойно плавает, иногда погружаясь с головой, но всё равно держится на поверхности. Он улыбается — не широко, а так, уголками губ, когда внутри становится чуть спокойнее. И идёт заваривать чай, уже не чувствуя, что вечер тянется слишком долго, а наоборот — будто в этом долгом, тихом вечере наконец‑то нашлось место чему‑то новому.

***

      В понедельник Арсений возвращается на площадку в каком‑то приподнятом настроении — лёгком, почти непривычном. Он не строит планов, не репетирует в голове фразы, не пытается казаться ни слишком весёлым, ни нарочно отстранённым. Просто идёт с ощущением, что сегодня может случиться что‑то хорошее. И даже утренний дождь, который барабанит по крышам и заставляет всех на площадке ворчать, кажется ему почти бодрым — будто город тоже решил: пора встряхнуться. Он первым делом ищет глазами Дашу: не прямо, не в упор, а так, будто просто проверяет, на месте ли привычный ритм дня. Заглядывает в гримёрку — там пусто. Проходит мимо режиссёрского вагончика — ни её голоса, ни её характерного шага, когда она идёт быстро, но будто нарочно не торопится. На секунду Арсений замирает, прислушиваясь к себе: может, она просто задерживается? Может, сейчас выйдет из соседнего коридора, на ходу расстёгивая пальто, и скажет что‑нибудь дерзкое, как умеет только она?       Но вместо этого к нему подходит ассистентка, что вечно всё знает раньше всех. Улыбается виновато, будто сама не рада новости: — Арс, ты Дашу ищешь? Она уехала. На две недели, по работе в Ростов. У неё там бизнес свой, ещё в четверг сказала, что надо отлучиться. Слова падают куда‑то внутрь, тяжёлые и неуместные, и на секунду сбивают тот самый лёгкий настрой, с которым он пришёл. Арсений кивает, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым — таким, каким оно бывает, когда надо сыграть «мне всё равно». — Ага, понятно, — говорит он ровно, почти буднично, будто эта новость не переворачивает внутри что‑то важное. — Ну, работа есть работа. Ассистентка ещё что‑то добавляет про сценарий, про правки, про то, что сцены придётся немного перекроить, но Арсений уже почти не слушает. Он кивает, улыбается там, где надо, отвечает, когда спрашивают, — всё на автомате, отточенном годами, когда нужно держать лицо, даже если внутри что‑то неприятно сжимается. «Даже не попрощалась», — эта мысль крутится в голове, царапая сильнее, чем хотелось бы. Не потому, что он ждал какого-то особенного жеста, а потому, что он именно сегодня пришёл на площадку с мыслями, что больше не будет прятать свои чувства. Он ловит себя на том, что злится — не на Дашу, а на эту нелепую случайность, на то, как жизнь берёт и перекраивает твои тихие, почти незаметные ожидания. И ещё на то, что ему приходится прятать это чувство за привычной невозмутимостью, будто обида — это что‑то стыдное, будто взрослый человек не имеет права расстраиваться из‑за того, что кто‑то уехал, не сказав «до встречи». Режиссёр зовёт его на площадку, и Арсений идёт, привычно собирая себя в ту самую маску, которую все знают: спокойный, собранный, готовый работать. На вопрос «Всё нормально?» он кивает: — Да, всё нормально. И почти верит в это. Почти. Но когда между дублями удаётся на минуту остаться одному, он достаёт телефон, словно хочет написать хотя бы короткое сообщение, чтобы не стоял так остро вопрос этой пустоты между ними. Но вспоминает, что номера-то у него отродясь не было. Он хочет было попросить контакт у кого‑то из ассистентов — у той же девчонки, что утром всё ему рассказала, она наверняка знает. Уже делает шаг в сторону её стола, но тут же одёргивает себя, резко, будто обжигается. Это нежелание приходит не как слабость, а как странное, почти болезненное чувство бережности. Будто если он сейчас начнёт выпрашивать номер, спрашивать, пробивать контакты — он опорочит то, что между ними только‑только начало складываться. Будто сам факт того, что Арсений Попов просит чей-то номер телефона выглядит как намёк на интимную близость, а ему этого совсем не хочется. Не потому, что он боится сплетен и пересуд — ему плевать, что думают другие, а потому что не хочет вплетать в эти обсуждения Дашу, словно само его присутствие в чьей-то жизни делает этого человека грязным.       Арсений медленно убирает телефон обратно в карман, будто прячет вместе с ним и эту внезапную, колючую потребность дотянуться. Выдыхает, расправляет плечи, возвращает на лицо привычную полуулыбку — ту самую, в которой никто не разглядит, как внутри всё сжалось.

***

Следующие дни Арсений проводит в привычной атмосфере — на съёмках «Импровизации». И он несказанно рад, что пока что ему не придется возвращаться на киностудию, где всё напоминало про Дашу. Он потихоньку вливается в привычный ритм: по три мотора в день, уютные беседы в офисе с командой, привычные шутки, которые раньше сами слетали с языка, а теперь требовали усилия. Он смеётся в нужных местах, кивает, когда надо, и даже умудряется выдать пару удачных импровизаций, но всё это — как по заученному тексту, без настоящего воздуха в груди. И всё равно постоянно ловит себя на мысли, что отсчитывает дни до её возвращения. Каждый раз, когда взгляд случайно падает на календарь, сердце делает короткий, резкий толчок — будто пытается вырваться из этого ровного, выверенного ритма и помчаться вперёд, туда, где снова будет Даша.       Когда все собираются в офисе перед очередными съёмками для разбора полётов и «командного настроя», как любит говорить Стас, Арсений сидит чуть в стороне, уставившись в одну точку, и крутит в пальцах ручку — так сильно, что костяшки белеют. — Арс, ты как будто не с нами, — вырывает его из размышлений строгий голос Стаса. Он оборачивается, брови сдвинуты, взгляд цепкий, будто пытается разглядеть, не заболел ли парень, не устал ли, не случилось ли чего. — Ты где витаешь? — Я тут, просто задумался, пацаны, извините, — Арсений вскидывает руки в примирительном жесте и мягко улыбается. — Это о чём же ты так глубоко думаешь? — Антон прищуривается, будто пытается прочесть его насквозь. — Спорим, я угадаю? — Не надо догадываться, — Арсений качает головой, но в голосе нет злости, только усталость — такая, что пробирается под кожу и тянет вниз. — Тут всё просто: отсчитываю дни. — До чего? — Дима подаётся вперёд, будто разговор вдруг стал самым важным на свете, и даже Стас на секунду замирает, забыв про доску, на которой только что что-то увлечённо чертил. Арсений на секунду замирает, словно взвешивает, стоит ли вообще произносить это вслух. Он чувствует на себе три пары внимательных, по-настоящему заботливых глаз — и понимает, что если сейчас скажет про Дашу, всё изменится: начнётся разговор, который потребует от него быть уязвимым, а он к этому не готов. И потому он снова прячет правду за привычным фасадом. — Да так, до выходных, — бросает он небрежно, будто это вообще не имеет значения. — Хочется просто выдохнуть, нормально выспаться, без этих бесконечных прогонов. В офисе повисает короткая пауза — будто все на миг не верят, что ответ оказался таким будничным. Потом Антон хмыкает, Дима расслабленно откидывается на спинку стула, а Стас кивает и возвращается к доске, бормоча: — Ну, до выходных ещё дожить надо. Давай-ка сначала пару выпусков отснимем. — Кста, чё там с твоим фильмом, — вдруг вспоминает Шаст, словно невзначай, но сам немного ёрзает на диване — не от неловкости, а от живого интереса, будто ему правда хочется знать, как там всё устроено за пределами их привычной площадки. — Ну, где ты параллельно снимался. Всё ещё в работе? Арсений на секунду замирает — и в этом мгновении проскальзывает то самое, что он так старательно прятал: тень напряжения, короткий вдох, будто перед прыжком. Но уже в следующую секунду он снова в образе — лёгкий, расслабленный, будто вопрос вообще не задел ни одной чувствительной струны. — Всё ок. Снимаем, — кивает он, чуть пожимает плечами и тянется за стаканом с водой, чтобы занять руки, спрятать эту долю секунды, когда маска чуть сползла. — Павильон, график, всё по плану. Даже кофе по расписанию. — Ага, — Шаст кивает, и глаза у него загораются тем самым искренним любопытством, которое бывает, когда хочется заглянуть за кулисы. — Слушай, а вообще всё строго, да? У вас же там всё по секундам, по кадрам… Не то что у нас — импровизируй и будь счастлив. У вас там вообще люди или роботы? Арсений чуть усмехается — и на этот раз усмешка почти настоящая, потому что в ней есть доля правды: ему даже приятно, что Шаст не пытается его «вылечить» от рассеянности, а просто искренне интересуется. — Люди, конечно, — смеётся Арсений, и в этом смехе уже нет хрипотцы, только тепло и чуть-чуть иронии. — Просто у них задача другая. У нас тут можно ошибиться, пошутить над ошибкой, превратить её в зарисовку. А у них ошибка — это лишние деньги, лишние часы и недовольный взгляд режиссёра, который будто мысленно вычитает из твоей зарплаты за каждый лишний дубль. — Арсений отыгрывает небольшую миниатюру, показывая строгого режиссёра, который всех штрафует за всё подряд. Шаст хохочет, живо представляя себе эту картину, и даже Дима, который до этого бормотал себе под нос реплику для очередной рекламы, поднимает глаза и улыбается. — Ну зато потом сможешь гордо говорить, что ты актёр, и уже не получится спорить, — поддевает Дима. — Но мы всё равно будем, — подхватывает Шаст и все заходятся в смехе. В комнате снова привычно шумно: кто-то щёлкает зажигалкой, кто-то листает сценарий, Дима снова бормочет реплику, теперь уже чуть громче, будто хочет перекричать собственные сомнения. И в этом шуме Арсений чувствует себя на своём месте.

***

Дни в непривычно солнечном Ростове пролетают практически незаметно, окутанные будничной суетой. Даша ловит себя на мысли, что даже немного соскучилась по этому городу, салону, своей квартире и такой понятной, размеренной жизни. Отец позвонил ей в среду — привычно узнал, как дела, кинул пару одобрительных фраз и предупредил о своём отъезде. В его голосе слышалась та самая виноватая интонация, которую Даша знала с детства: он всегда чувствовал себя немного не на своём месте, когда приходилось выбирать между работой, семьёй и её делами. «Доча, ты извини. Надо нам с мамой куда-нибудь смотаться. Она меня из-за работы почти не видит, я то у себя пропадаю, то у тебя в салоне. Ты приедь, если получится, а то, чувствую, без строгой руки они там не справятся». Даша улыбнулась, прижимая телефон к уху, и на секунду закрыла глаза, чтобы удержать этот голос, этот привычный, родной тон. «Всё нормально, пап, — тихо сказала она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала лёгкая грусть от того, что ей надо будет уехать, — Вы поезжайте, правда. А я в субботу прилечу. Мне тоже полезно ненадолго вернуться, а то все свои навыки растеряю».       Даша отпросилась на студии и прилетела в субботу днём, как и обещала. Вечер она провела в кругу семьи: мама хлопотала на кухне, разогревая всё то, что Даша любила с детства, отец то и дело подкладывал ей в тарелку ещё кусочек, будто хотел убедиться, что она сыта, а потом они втроём сидели на балконе, пили чай из старых чашек и говорили обо всём сразу — и ни о чём, и это было самое ценное. Девушка слушала их голоса, ловила эти мелкие, привычные жесты и старалась запомнить каждую секунду, будто предчувствовала, что впереди будет долгая тишина. В воскресенье она проводила родителей в долгожданный отпуск и тут же почувствовала накатывающую грусть, словно оставаться одной сейчас было непосильным трудом.       Но, на удивление, стоило ей только переступить порог салона, как мысли куда-то отодвигались на второй план: привычная суета обволакивала, будто тёплый, немного потрёпанный плед — знакомый до каждой нитки. Запах лака, тихий гул фена, чьи-то смешки в дальнем углу, шуршание журналов на стойке… Всё это было таким живым, таким настоящим, что даже грусть, ещё минуту назад тяжёлым камнем лежавшая на груди, вдруг стала чуть легче, будто ей просто не хватило воздуха среди этого будничного шума. — Дарья Александровна вернулась! — засветилась тут же Лена — администратор и выбежала из-за стойки, тут же обнимая девушку за плечи. — Мы скучали. И казалось, что было в этих тёплых, неподдельных объятиях что-то настолько успокаивающее, домашнее, что плохие мысли отступили насовсем.

***

Неделя в Ростове пролетела, как один день и только вечерами накатывала какая-то непонятная грусть, которая не давала уснуть и намекала, будто в Москве осталось какое-то важное, незаконченное дело. Девушка сидела в своём кабинете и устало просматривала очередное резюме, практически не вчитываясь в его содержимое, которое кандидаты словно писали под копирку: «ответственный, пунктуальный,стрессоустойчивый…». От этих общих фраз уже немного мутило, словно от слишком сладкого сиропа — сначала вроде ничего, а потом начинает подташнивать от приторности. Дело в том, что Дарья задалась важной целью на эту поездку — найти управляющего салоном, который мог бы заменить её на время отсутствия и снять нагрузку с отца. Нет, безусловно, Александр Александрович справлялся идеально с ведением дел, даже разобрал те вопросы, до которых у Даши руки не доходили — договорился с новым поставщиком, уладил спор по аренде, пересмотрел графики так, что мастера перестали друг на друга коситься из‑за переработок. Но девушка так не хотела, чтобы он снова разрывался между своим бизнесом, ведением дел в салоне и мамой, которая и так ворчала, что видит мужа только по выходным. И Даша чувствовала себя виноватой. Каждый раз, когда отец присылал короткое: «Всё под контролем, не переживай», ей становилось чуточку не по себе. Он делал это не из обязанности, а потому что любил её и хотел, чтобы у дочери всё шло гладко. И именно поэтому ей было особенно важно найти человека, который станет не просто «заместителем на бумаге», а настоящей опорой — чтобы отец мог спокойно выдохнуть и наконец-то проводить больше времени с мамой.       В дверь кабинета постучали, и тут же в проёме показалась светлая кудрявая голова: — А ну хватит там свои бумажки перебирать! Машка — лучшая подруга, та самая, которая считала всех мужиков козлами, но упорно вступала в отношения с изначально ненадёжными парнями. Маша была вообще-то красивая: блондинистые волосы, которые всегда были собраны в идеальной укладке, стройная фигура, пухлые губы и зелёные глаза, которые то и дело вспыхивали каким-то озорным светом, стоило ей только открыть рот. И при этом она умудрялась оставаться той самой Машкой — без пафоса, без этой ледяной отстранённости, которую Даша иногда видела у девушек, знающих, что они эффектны. Наоборот, Маша будто нарочно всё обесценивала: «Да ладно, укладка — это просто фен и спрей, ничего волшебного. А глаза зелёные, потому что линзы. Ну, почти…» — и тут же смеялась, будто сама не верила в эту свою попытку всё свести к простым вещам.       Маша вошла в кабинет, торжественно опуская на стол коробку с пирожными и два стаканчика кофе — будто вручала не перекус, а какой‑то очень важный трофей. — Вот. Спасение утопающих. И никаких возражений: ты сейчас либо берёшь пирожное, либо я начинаю читать вслух эти резюме с трагическими интонациями, как будто это некрологи. Даша невольно улыбнулась, потянулась к стаканчику и сделала первый глоток — горячий, крепкий, но без капли кофеина. — Ты читаешь мои мысли. — А я и не скрываю, что умею. — Машка плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и тут же, не теряя ни секунды, распахнула коробку. — Так. Выбирай. Тут есть с кремом, малиной и вишней. Даша взяла пирожное, покрутила в пальцах, будто проверяя, настоящее ли оно, и наконец откусила. Сладкое, но не приторное, с лёгкой кислинкой — и от этого простого вкуса вдруг стало как‑то спокойнее, будто мир на минуту замедлился и позволил ей просто быть. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя на подругу. — Честно. Без этого… я бы сегодня, наверное, так и сидела тут до ночи, пытаясь найти в этих анкетах хоть каплю жизни. Машка чуть наклонила голову, и в её зелёных глазах мелькнуло то самое выражение — не весёлое уже, а внимательное, почти серьёзное, какое появлялось, когда она понимала, что сейчас не до шуток. — Ты слишком много на себя взваливаешь, Даш. Салон, съёмки, сценарии, ещё и поиск этого управляющего. Ты не обязана всё делать идеально. — Да это всё временно, пустяки, — уклончиво отвечает Волкова, отпивая добрую порцию кофе. — Ага, вижу, — Маша говорит недоверчиво, а затем её лицо озаряет довольная улыбка. — Я знаю, что надо делать! Каждой девушке для поднятия настроения нужно новое платье! Ну, или хотя бы просто примерить десять платьев,из которых ни одно не купить — но зато почувствовать себя моделью. Даша фыркнула, качая головой:
 — Ты сейчас предлагаешь мне шопинг как терапию? — Именно! — Машка щёлкнула пальцами, будто только что запатентовала гениальную идею. — Это научно обосновано. Ну, почти. Смотри: ты надеваешь красивое платье, кружишься перед зеркалом, и мозг такой: «О, я выгляжу отлично, значит, и дела должны идти отлично». Даже если в реальности ты всё ещё не разобралась с резюме и не знаешь, что делать со стажёром.       И Даша сдаётся под натиском зелёных глаз — в них столько упрямой уверенности, что спорить просто бесполезно. Уже через полчаса они идут по ТЦ, и этот переход из «надо срочно всё решить» в «давай просто посмотрим» ощущается почти физически: будто с плеч сваливается тяжёлый рюкзак, а вместо него появляется лёгкое, почти детское предвкушение. Машка шагает впереди, уверенно рассекая поток людей и без умолку болтает обо всём на свете, как будто старается уместить в этот рассказ все события, которые произошли за пару месяцев. — А ещё я встретила такого парня, с ума можно сойти! Он пишет песни и у него такие обалденные руки, — мечтательно вдыхает она, прижав ладони к сердцу. Даша задорно улыбается, чуть наклоняет голову и поддразнивает: — Савченко, ты опять в своём репертуаре! Опять влюбилась? В этот раз хотя бы не говори, что все мужики — козлы. Пусть хоть пять минут побудет «он — исключение».       И есть в этом какое‑то своё очарование: идти вот так с подружкой по торговому центру, обсуждать всё подряд, разглядывая витрины, где в каждом отражении мелькают огни, чужие улыбки, спешащие люди — и при этом знать, что прямо сейчас тебе никуда не надо бежать. Ни проверять эти злополучные резюме, ни в который раз редактировать сценарий, ни отсматривать по сотне дублей за день. А самое главное — не надо бежать от себя, стараясь спрятаться от каких‑то остро нахлынувших чувств. Вот идёт Машка, такая влюблённая, очарованная, будто весь мир сегодня подсвечен чуть ярче, и даже обычная витрина с посудой кажется ей сокровищницей.Она ловит каждое мгновение, не прячет свой восторг, не старается казаться равнодушной — и в этом есть какая‑то особенная смелость. Даша смотрит на неё и вдруг понимает: Савченко не боится чувствовать. Даже если завтра окажется, что парень с песнями не такой уж и идеальный, даже если история закончится, она не станет ругать себя за то, что позволила себе поверить хоть на один вечер. И эта её способность — не глушить эмоции, а идти с ними рядом, как с верным спутником, — кажется Даше сейчас чем‑то невероятно ценным.       Они как раз проходили мимо бутика, когда взгляд Машки намертво прилип к витрине: там на изящных манекенах лежало кружевное бельё — воздушное, с тонкой вышивкой, будто не для будней, а для какой-то красивой, почти театральной версии жизни. — Даш, ну посмотри! — Машка уже тянет её за рукав, глаза горят. — Ну хотя бы примерь! Не покупай, если не понравится. — Мария, у меня даже парня нет! — Не ври, я вижу же, что на примете точно кто-то есть, — протестует девушка и уже тянет Волкову за руку в салон.       Бельё было кружевное, выполненное из мягкого, но крепкого материала, цвета топлёного сливочного масла, который приятно дополнял чуть загорелую кожу и добавлял шоколадного цвета глазам какой-то глубокий оттенок. Девушка провела по ткани, словно стараясь запомнить это ощущение, и взглянула на себя в зеркало, как будто забыла, какой она может быть сексуальной. Смуглая кожа, словно она только что вышла из СПА салона, подтянутое тело, сформированное годами тренировок и «никакого сладкого на ночь», тёмные, с тёплыми переливами волосы, струящиеся по плечам мягкими волнами, соблазнительная грудь, скованная сейчас только мягким полупрозрачным кружевом. Лицо тоже казалось каким-то незнакомым: идеальная кожа, шоколадные, тёплые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, немного полные губы, изогнутые сейчас какой-то особенной полуулыбкой, ровные, белые зубы, ямочка на правой щеке будто дополняла образ. Она смотрела на себя как-то по-другому, как смотрят на себя все влюблённые, старающиеся увидеть себя глазами «того самого», от которого сердце то замирает, то пускается в пляс по грудной клетке. — Ты там не пытаешься выучить своё лицо наизусть? — тихо спросила Машка, просовывая белокурую макушку за шторку примерочной. Даша вздрогнула, будто её поймали за чем‑то очень личным, и смущённо улыбнулась:
 — Просто… пытаюсь увидеть себя его глазами. Глупо, да? Машка шагнула ближе, оперлась плечом о косяк и покачала головой:
— Не глупо. Это когда тебе вдруг становится важно не «быть идеальной», а «быть той самой». Но знаешь, что я тебе скажу? Он ведь не зеркало. Он не будет разглядывать тебя под лупой, выискивая изъяны. Он просто посмотрит — и всё. И если ты ему нравишься, ему хватит одного твоего взгляда, чтобы сойти с ума! — Наверное, ты права, — тихо сказала Даша, опуская руки и наконец отходя от зеркала. — Наверное, не надо так старательно быть «той самой». Машка хмыкнула, но в этом звуке было столько тепла, что он прозвучал как объятие:
 — Вот именно. А теперь давай выйдем отсюда, пока ты не начала репетировать перед зеркалом, как будешь говорить ему «привет». И пойдём есть что‑нибудь ужасно калорийное — чтобы заземлиться. А ты мне обязательно расскажешь про этого своего принца, который заслужил сорвать с тебя этот дорогущий комплект!