Энтропия ласкового анабиоза

      На столе царил хаос. Тяжёлые, вековые стопки бумаг, папок и монографий высились могильными плитами над погребённой под ними истиной. Их заглавия, выведенные блеклым золотом тиснения, казались столь зловещими, словно сами чернила для них цедили из чужих ночных кошмаров. И посреди этого бумажного кладбища ютилась она — тонкая, на первый взгляд ничем не примечательная записка.              Ровные, безупречные печатные литеры, служившие сухими и безжалостными указателями, соседствовали здесь с рваными росчерками от руки. Эти живые следы пера были похожи на кардиограмму загнанного, бьющегося в агонии сердца, запертого в стеклянную, тесную клетку.               В этих строках не было покоя. Почерк вёл себя подобно безумному демиургу: он то летел вперед, захлёбываясь и спотыкаясь на острых углах, словно создатель в панике пытался обогнать ускользающую искру мысли, то вдруг застывал в излишне аккуратной, пугающе стерильной каллиграфии, напоминающей ровный ряд хирургических инструментов перед вскрытием. Размашистые изгибы чернильных хвостов срывались далеко вниз, за пределы активной строки, переплетаясь внизу и вырисовывая причудливые, витиеватые узоры — будто чёрные корни ядовитого растения, прорастающие сквозь белизну бумаги.                                  РЕГИСТРАЦИОННЫЙ ПРОТОКОЛ: О Б Ъ Е К Т 3 1 1       ИМЯ: (пусто)              СПЕЦИФИКАЦИЯ И МОРФОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ              Морфотип женский, 19–26. Рост: 166 см. Вес: 32,04 кг.              Феноменальный парадокс массы: Визуальный индекс соматического развития ложно свидетельствует о нормостеническом сложении в пределах 57 кг. Тело занимает объём, несоразмерный его гравитационному следу. Подобный дефицит массы при неизменной пространственной геометрии обусловлен квантово-элементарным фазовым переходом. В состоянии статического покоя био-элементарный матрикс плоти испытывает коллапс гидродинамического натяжения. Жидкая фракция субстрата переходит в латентное, ультраплотное сингулярное состояние, вытесняя атомарный вес в субатомную пустоту. Образец уподобляется оптической иллюзии, запертой в физической плоскости: объёмная скульптура с плотностью тумана.              Потенциальная аномалия. Анатомический функционал полностью зрелый. Репродуктивная архитектоника завершена, эндокринный статус демонстрирует абсолютный гомеостаз. Физиология безупречно имитирует человеческую женщину в пике биологической фертильности.              АНАМНЕЗ И ХРОНОЛОГИЯ СУБСТРАТА              Условия консервации: Объект пребывал в состоянии гибернации в толще Гидро-концентрата. Элементарный полураспад и пограничная эрозия эпителиальных покровов позволяют верифицировать период экспозиции в диапазоне от 86 до 95 декартовых лет.              Биохимический статус гемолимфы: Экстремально высокий титр примеси Вод Первозданного Моря. Цитологический анализ плазмы выявляет тотальное замещение углеродных соединений элементарным раствором.              Радиоизотопный и элементарный хронометраж: Вычисление молекулярного резонанса частиц позволило установить хронологическую точку сингулярности — момент, когда человеческая плоть кристаллизовалась и переродилась в термодинамически стабильную, высшую форму мимика: 21 год, 115 суток, 3 часа, 14 минут от момента натального отсчёта.              (Буквы покаты в левую сторону, наползают друг на друга, словно автор пытался спрятать эти мысли от чужих глаз):              «Тезис об изначальном предназначении проекта. Рациональное предположение: объект создавался как искомый Грааль лабораторий — ключ к синтезу стабильного, контролируемого Гидро-человека. Абсолютная молекулярная пластичность. Эндогенная, мгновенная смена физической формы; идеальный, неосязаемый шпион. Живое оружие, обладающее абсолютным иммунитетом к растворению Водами Первозданного Моря.              Вердикт Старших Сегментов: проект признан несостоятельным.              Детерминированная причина: неизвестно.              Предположение: метаморфозы заблокированы стрессом, тело стагнировало в углеродной форме».              ИЗУЧЕНИЕ              Доступ закрыт. Объект признан дефектным. Приказано утилизировать ввиду нулевой ценности. Сегменты-кураторы уничтожили архивы, заметая следы неудачи.              (Почерк резко меняется: наклон становится неестественно ровным, геометрически безупречным. Словно автор насильно заставляет свою руку копировать чужую каллиграфию):              «”Результаты всегда безопаснее хранить в своей голове». Дубликат. Точное копирование интонации, образа мыслей. Оригинал никогда не доверял бумаге.              Ядро даёт сбой — системная ошибка самопочинки. Внутренние вибрации алхимического центра сопровождаются выжигающей синапсы болью. Она… Объект 311 — ключ к починке ядра?«.              СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ              Перманентное состояние латентной гибернации. Объект склонен к спонтанному самопогружению в анабиоз при минимальном повышении энтропии окружающей среды. Проявление человечности? Вероятнее всего: примитивный защитный механизм психики. Попытка спрятать сознание от внешних раздражителей.              В моменты терминальной фазы глубокого сна регистрируется физиологически суицидальный процесс: через поры эпителия дерма начинает выделять высококонцентрированную Первозданную воду. Происходит процесс растворения кожного покрова. За ним следует мгновенная, аномальная регенерация с точностью до микрона — ключ к починке?              (Слова яростно перечеркнуты чернилами так густо, что бумага едва не рвётся от нажима влажного пера):              «Промежуточное эмпирическое заключение: не починка. Ошибочный тезис. В процессе растирания и подготовки тела замечено: природа объекта обладает феноменальным поглощающим свойством. Касание к её дерме — способ унять термическое жжение в груди. Живой анальгетик. Обезболивание. Полноценные долгосрочные последствия этого биоэнергетического паразитизма пока не поддаются прогнозированию. Включить систематические тактильные тесты в генеральный план исследований».              Хроника: Изъята с конвейера биогенной утилизации до сброса в термический реактор. Объект классифицирован как «мусор». Для стабилизации судорожного синдрома и подавления волевых импульсов превентивно введено три миллилитра раствора Анимуса (модифицированный седатив-3). Центральная нервная система погружена в контролируемую искусственную кому, сознание пластично, стабильно.              ПЛАН ДАЛЬНЕЙШИХ МАНИПУЛЯЦИЙ:              1. Инвазивный мониторинг клеточной деструкции. Сплошное введение катализаторов (вода Первозданного моря высокой очистки). Наблюдение.       2. Сенсорное картирование субстрата. Фиксация соматических и нейровегетативных реакций на тактильные и температурные раздражители. Поиск триггеров, запускающих «суицид плоти».       3. Первоочередная задача: установить стабильный вербальный контакт при частичном выведении из комы. Узнать имя. Заменить инвентарный номер «311». Мне нужен не просто образец. Мне нужен кто-то, кто вспомнит своё имя, когда я забуду своё.              (Этот фрагмент оторван от основного списка широким белым полем. Буквы мелкие, почти бисерные, будто автор шептал их себе под нос, боясь, что его подслушают стены):              «4. Верификация биоэнергетической зависимости. Проверить динамику стабилизации ядра. Существует ли прямая математическая корреляция между интенсивностью угасания термического жжения в груди и субъективным спектром ощущений Объекта 311? Зависит ли анальгетический эффект от площади тактильного соприкосновения? Интегрировать регулярный телесный контакт в ежедневный протокол».                           

***

             Ресницы склеились, и каждое движение век отзывалось тупой болью, словно под кожу насыпали песка. Мир вокруг мылился, плыл и качался, захлёбываясь моими собственными, неосознанно текущими слезами. Пространство потеряло жёсткость: очертания предметов двоились, неуклюже накладывались друг на друга, обращаясь в зыбкие, текучие тени, а в ушах стоял ватный, непроницаемый гул, в такт которому пульсировала вена на виске. Мир вокруг казался жидким и бесформенным.              Белый, хирургически яркий свет безжалостно бил прямо в зрачки, выжигая сетчатку. Я лежала на спине, вдавленная в равнодушную гладь операционного стола. Под лопатками туго натянулось грубое, перекрахмаленное полотно. Оно было настолько сухим и безжизненным, что при малейшем вздохе отвратительно, хрустко шуршало, напоминая звук ломающегося под ногами тонкого наста.              Металлическое ложе было чужим, незнакомым. Стоило слабо дёрнуть головой в глупой, отчаянной попытке стряхнуть этот липкий бред, как станина подкосилась, жалобно звякнув пазами. Конструкция заходила ходуном, задрожала, словно потревоженный остов какого-то древнего механизма, а солёные, горячие капли уже катились по вискам вниз, оставляя на безупречной, трескучей белизне простыни уродливые мокрые пятна.              Моё тело давно научилось сдаваться раньше, чем разум. Стоило страху подступить к горлу, сдавливая дыхание удавкой, как внутри безотказно срывало невидимый предохранитель. Сознание обрывалось и я засыпала, безвольно падая на самое дно тёмного бездонного колодца, где не было ни боли, ни воспоминаний.              Или это было не по моей воле. Я не понимала. Изнуряющий сон накатывал волной каждый раз, когда я чувствовала, как по венам насильно пускают чужеродный реагент. Химия ползла по плечам, добиралась до затылка, опадая ниже, точно хрусталики дождя. Они вымораживали кровь, превращали мысли в вязкий кисель и лишали меня права выбора.              Но пробуждение оставалось неотвратимым. Я снова и снова просыпалась всё в той же персональной преисподней, обречённо возвращаясь в пространство, насквозь пропитанное едким запахом анестетиков, болотной сыростью и затхлым, гниющим мхом. Меня неизменно ждали страшные, тускло поблескивающие иглы и чужие, жадные до чужого страдания глаза, которые заживо свежевали моё обнажённое тело и резали куда больнее скальпеля.              Похоже, декорации сменились, но суть осталась прежней. Или… не совсем?              Воздух казался совершенно иным: неестественно сжатым, осязаемым, набитым невидимыми иглами. В нём витали вихреобразные сплетения невидимых частиц, которые мягко, едва уловимо покалывали кожу, словно мириады микроскопических разрядов. Создавалось впечатление, будто меня опустили на самое дно бездонной океанической впадины, где над головой колыхался колоссальный, многотонный пресс чёрной воды, готовый раздавить любые кости.              Но было ещё одно, самое дикое и непривычное — онемение отступало. Силы возвращались бурным потоком, их было в разы больше, чем когда-либо прежде. Пожалуй, если бы я напрягла связки, то смогла бы вытолкнуть пару невнятных слов.              Не будь всего этого, я бы уже давно привычно скользнула в забытье. Хотелось изойтись кровавой пеной от бесконечной череды медицинских терминов, звучащих над ухом как приговор к очередной боли, от монотонного, тупого скрежета тяжёлых сапог по сплошному, бездушному камню. Сводили с ума этот мерный, сводящий зубы звон одинокой водяной капли, срывающейся с острого каменного клыка под потолком, и зловещее, ядовитое шипение медных паровых труб.              Но сейчас меня одолело предвкушение чего-то нового, возможно, чего-то не дарящего боли — отчаянно, болезненно, устало. Предчувствия всё же продолжали вопить и скалиться, но воля к сопротивлению истлела. Я была готова принять то, что грядёт.              — Как чувствуете себя? — этот неожиданный, тихий вопрос лезвием разрезал вибрирующий гул в моих ушах.              Сливающийся с ритмичным электронным пиканьем прибора голос прозвучал рядом, но где-то вне обзора — казался смазанным, неестественно глухим, словно сказан сквозь плотную ткань, закрывающую рот.              Этот изысканно-вежливый, светский баритон обращался не ко мне — я была не уверена, но всё же убеждена. Людям здесь не задают вопросов. А меня слишком давно перестали считать таковой — живой; не мясом для экспериментов с бьющимся сердцем, а обычным человеком с чувствами. Я попыталась вспомнить, считали ли вообще когда-либо? Тщетно.              Я копалась в обломках мыслей, выискивая то, что могла бы хрипнуть в ответ, и взвешивая, стоило ли вообще подавать признаки жизни. Может, лучше будет снова спрятаться? Зажмуриться, прикинуться мёртвой, уснуть прямо сейчас, чтобы потом — через вечность или пару часов — неотвратимо очнуться в этой же или очередной новой камере.              Зачем незнакомцу ответ на этот вопрос?              Интуиция сразу подсказала, что это был чужак, пускай его тембр и обладал узнаваемым, до дрожи знакомым холодным отливом. За время своего плена… своей жизни я успела запомнить троих. Казалось противоестественным, странным, но все они были неотличимы друг от друга, словно сошедшие с одного конвейера слепые отражения. Близнецы? В это слабо верилось.              Однако, проведя с ними достаточно времени, я научилась разделять безликую общность на отдельные фигуры. Я различала дубликаты по едва уловимым нюансам: как по-разному их голоса опускались до самых низких, рокочущих нот, вибрировали от сдавленных эмоций; по тяжести нажима пальцев на мою кожу; по манере вгонять иглы под ключицу; по мелким повадкам и привычкам. Они были стаей одинаковых волков, но каждый скалился по-своему.              Те трое знали обо мне абсолютно всё. Им были известны точные координаты каждой родинки, архитектоника внутренних органов, оттенок плазмы: на сколько тонов кровь из разреза на моём животе была бледнее и прозрачнее из кубитальной вены на локтевом сгибе. Я знала о них совсем немного, но всё же больше, чем помнила о самой себе.              Первый — я мысленно дала каждому из них номера — казался выше остальных. Как вожак. Он отдавал приказы, и обычно после его констатаций фактов, которые я никогда не смогу перевести на нормальный человеческий язык, в лаборатории — или палате? — воцарялась гробовая тишина. Другие всегда умолкали, стоило Первому взвести вокальную подачу, стать на ничтожный, едва заметный полутон громче. В манере речи проскальзывало нечто жуткое, перегруженное академической терминологией; сквозь шум в ушах я выхватывала лишь рваные куски фраз: «…де-трук-ция ма-ри-са.. а-трово-ме-рический ре-ресс..» — чужие, холодные звуки, которые крошились в мыслях и не имели никакого смысла.              Второй был полной противоположностью. Задиристый, крикливый, обладающий громогласным, бьющим по перепонкам регистром. Наверное, неосязаемо для человека с устойчивой психикой, но только не для меня — я провела с ними слишком много времени. Как во сне, как в полудрёме, так и наяву. Каждый раз, когда Второй подавал признаки жизни, я мгновенно выныривала из наркотического забытья, а кожа покрывалась мелкой, болезненной дрожью. Даже я, сквозь плотный слой седативов, отчётливо улавливала в нём непримиримую ненависть к Первому.              А Третий, к которому клоны обращались чаще всего — кажется, его называли «Сегмент Седьмой», — был их вечным «бегуном». Его быстрые шаги мерили время в моём плену. Он без конца, доводя меня до исступления, бренчал хирургической сталью в ящиках, суетливо выискивая среди металлического скопа нужный инструмент или скальпель. И он же казался самым жутким — его взгляд, направленный на меня, был другим. Кровожадным.              И вот теперь появился этот. Четвёртый. Он звучал добрее, вкрадчивее, почти ласково. Словно дикий зверь, который медленно, пряча когти, подкрадывается к жертве. Пытается войти в доверие?              Из лабиринта наводящих вопросов меня бесцеремонно выдернуло чужое лицо, заслонившее собой слепящий свет хирургической лампы. Этот спасительный силуэт и нависшая следом прохладная тень подарили свободу векам: они распахнулись шире, жадно выхватывая детали — до сих пор смазанные и отслаивающиеся, словно старая краска от влажной стены, но теперь хотя бы не закрытые лучом, направленным прямо на моё лицо.              Незнакомец стоял прямо надо мной, глядя свысока с какой-то изнурённой, ленивой грацией. Бледную кожу наполовину скрывала медицинская маска — белоснежная, упругая, пахнущая стерильным тальком и зафиксированная на скулах тёмными заклёпками. Из-за тонких стёкол очков на меня уставились два глаза: они мерцали жутким, багровым пламенем, точно распустившиеся на поле смерти Кровоцветы в освещённом прожекторе короны солнца, запертого в тиски полуденного затмения.              В левой руке у него покоился тонкий деревянный клипборд с металлическим зажимом, а тонкие пальцы правой, обтянутые глянцевой чёрной резиной, которая со слабым скрипом облегала каждый сустав, небрежно и опасно поигрывали… чем-то, похожим на писательское перо. Но это был необычный инструмент — гранёный штифт из цельного железа, хищно поблёскивающий под лучистыми сводами. Металл в его пальцах вращался плавно, как чётки, то и дело вспыхивая холодными искрами в такт его мыслям.              Он чуть наклонился, и растрёпанные мятные пряди скользнули плетью вниз, едва не коснувшись моего лица. Запахло ментолом и горьким спиртом. На мгновение почудилось, будто бледные бирюзовые нити живут своей жизнью: тянутся ко мне, ластятся к коже и пытаются мягко обвиться вокруг шеи.              Гортань тут же свело судорогой, словно внутри пересохшего горла провернулся ржавый замок. Я всё ещё отчётливо помнила его вопрос, прозвучавший минутой ранее, и теперь, глядя в эти полуприкрытые багровые омуты, обрела абсолютную уверенность — он спрашивал именно меня. Иначе зачем бы он застыл так близко, что редкие, вырывающиеся толчки его тёплого дыхания осязаемо просачивались даже сквозь плотную ткань белоснежной маски, щекоча мою кожу?              Внутри что-то с тихим стеклянным треском надломилось. Мне захотелось сдаться. Поддаться, нырнуть без остатка в этот ласковый, обманчивый регистр — боже, что мне вообще терять? Я просто сделаю вдох и поговорю с ним. Поговорю с живым существом впервые за… за всю мою жизнь, если судить по тем жалким, выстиранным обрывкам воспоминаний, что у меня остались.              — М… М…              С трудом собранные силы ушли на то, чтобы выдавить из себя хотя бы пару звуков, но собственный голос прозвучал чуждо, утробно. Он был похож на высокий, непрекращающийся треск сухих ломающихся костей под чьей-то тяжёлой, литой подошвой. Пришлось сглотнуть. Вслед за липкой, горькой слюной в пищевод упал колючий ком, до крови соскоблив воспалённую гортань. На языке мгновенно расплылся металлический вкус ржавчины.              — Х… Х… Холодно.              Вышло совсем жалко. Короткий выдох завершился рваным сопением и трудной попыткой заглотить воздух. Облачко слабого пара на мгновение осело сырыми каплями на внешней стороне его маски. Ужас, неприятный и непонятный, прошил меня насквозь: неужели эта скрипящая пустота принадлежала мне всегда?              У собеседника тут же обновился изучающий прищур. Взгляд сузился, став отвратительно пристальным — так смотрят на распятый, обуглившийся труп, в чьей мёртвой, почерневшей плоти патологоанатом выискивает лоскут живой ткани.              Он медленно отпрянул назад. Тонкое стило в чёрной перчатке ожило, с тихим, скоблящим и раздражающим шуршанием зачиркал по бумаге, оставляя на ней резкие угольные следы его стремительных мыслей. Этот звук царапал меня изнутри.              Закончив запись, он небрежным движением переложил деревянный планшет в правую руку, а своеобразное перо прижал к обложке большим пальцем. Мучительный взгляд наконец сместился в сторону, отпуская из невидимых тисков. Спустя мгновение тишину подвала разрезал знакомый металлический грохот — клипборд со стуком опустился на оцинкованную крышку какого-то прибора.              Доктор ушел, бесшумно растаяв где-то на периферии бокового зрения. Вместе с его уходом вернулся режущий луч, с размаху врезавшийся мне прямо в лицо, заставляя зажмуриться до слёз. За те недолгие минуты, что он стоял рядом, я успела привыкнуть к этой спасительной полутьме. Эта фигура — слишком высокая, широкая в плечах — укрывала меня от операционного солнца, как плотное одеяло.              Хочу, чтобы он вернулся. И одновременно не хочу.              Одиночество, впрочем, не затянулось. Четвёртый так же беззвучно вынырнул из окружающей темноты, неся в руках массивный, тускло отсвечивающий стеклом шприц. Поршень сдвинулся, игла с отчётливым хрустом пробила герметичную мембрану подвешенного надо мной резервуара. Две чужеродные жидкости соединились в одну мутную, опалесцирующую, ядовито-сизую массу. Длинные, изящные пальцы покрутили округлый медный клапан, освобождая гибкую трубку от сдавливающих металлических тисков.              Стоило его фигуре сделать шаг вперёд, вновь спасительно заслоняя собой слепящий свет, как меня окутал резкий запах, исходивший прямо от его груди — насыщенный шлейф подгоревшего дерева. Как только по пластиковому шнуру вниз, к моей вене, побежали первые капли, этот зной смешался с едва осязаемым, хрустальным ароматом морозной цедры и горького миндаля.              Пока жидкость неотвратимо продвигалась по трубке, грозя спустя несколько мгновений влиться в меня, внутри шевельнулся запоздалый, инстинктивный бунт. Сопротивление было необходимо. Обычный человек не должен себя чувствовать в таком положении спокойно. А сейчас назло всему миру я чувствовала себя человеком. Оттого резко, со всей оставшейся злостью предприняла попытку дёрнуть рукой — мышцы отозвались, но ожидаемо слабо. И бесполезно — вся вложенная воля увязла в мягких фланелевых ремнях-вязках, прочно крепивших запястья к станине.              Я неотрывно, сквозь влажную пелену всматривалась в изгибы глаз над белоснежным краем маски — хотела узнать, нравится ли ему мой беспомощный вид. Садист ли он, как те трое, что были до него? За стёклами очков по-прежнему плескалась лишь бесконечная, смертельно уставшая глубина, в которой не было места тривиальной жестокости.              Хотелось, чтобы он сорвал эту надоедливую белую ткань.              — Я уберу их, — Доктор медленно скользнул взглядом вниз, по мягким путам на моих запястьях, а затем вновь заставил утонуть в багровом омуте своего пристального взора. — Когда окончится фаза введения.              Слова вкупе прозвучали непонятно, но как мягкое обещание — внутри всё сжалось от горькой иронии. Меня это должно успокоить?              В попытке свести брови к переносице лицевые нервы отказали, точно высохшие, хрупкие стебли трав, надломленные первыми заморозками. Зато моё рвение и этот импульс неосознанно отозвались резким, болезненным рывком по всему телу. Тишину мгновенно расколол звонкий, пронзительный металлический аккорд тонких цепей. Я поняла: мои ноги были свободны. Железные кандалы, бренчание которых отозвалось гулом в ушах, удерживали лишь запястья.              Четвёртый медленно выпрямился, возвышаясь надо мной. Он замер, довлея над распластанным на столе телом, точно огромная ночная птица, сотканная из плотного сукна и полумрака. Сузившиеся карминовые зрачки прошивали насквозь, выискивая что-то, что мне было не дано понять. Но в его позе не читалось той привычной, садистской злобы или отстранённости, присущей остальным близнецам. От силуэта веяло чем-то совершенно иным — одиночеством обречённого, но жестокого божества. И, вопреки здравому смыслу, внутри рождалось противоестественное, звенящее спокойствие. Словно буря вокруг меня наконец утихла.              В довершение этого безмолвного договора, согревающий состав наконец преодолел границу стальной иглы. Жидкость мерными толчками вошла в кубитальную вену, и вместо привычного, ментального холода прошлых опытов по предплечью растёкся густой, обволакивающий жар. Это было похоже на жидкое солнце, пущенное напрямую в кровь.              Оно меня… грело? Я чувствовала себя точно иссохшая, потрескавшаяся от векового зноя земля во время первого летнего ливня — по телу разливалось горячее блаженство. Наслаждаясь этой внезапной вспышкой чистого, концентрированного наслаждения, лавиной затопившей сознание, тело окончательно обмякло.              Знакомо ли мне это чувство? Вспоминать не хотелось. Да и нечего было. Прошлое казалось выбеленной, стёртой стеной.              — Стало теплее? — этот вкрадчивый вопрос провернулся в мыслях ласковым лебединым щебетом вперемешку со взмахами огромных крыльев, тревожащими водную гладь и лениво поднимающими сонный ил со дна.              — Д… Да…              Губы едва разлепились, преодолевая остаточную вялость, но звук вышел чистым. Человеческим. Наверное.              На запястьях шевельнулись чужие пальцы — осторожно, без нажима. Металлические пряжки щёлкнули, освобождая руку, и мех, которым кандалы были подбиты изнутри, напоследок ласково теранул кожу. Четвёртый резко перемахнул торсом надо мной, на секунду полностью погружая меня во тьму, и освободил второе предплечье. Кисти моментально, до покалывания обожгло контрастным холодом. В местах недавнего соприкосновения с мягким материалом выступили жемчужины пота, переливающиеся радугой и застывающие тугими каплями прямо на глазах. Эта странная, маслянистая влага лениво оседала на хрустящую стерильную ткань простыни, оставляя на ней прозрачные, мокрые следы, похожие на расплавленный хрусталь.              — Не двигайтесь, пока капельница не опустеет, — он вновь склонился ко мне, заслоняя своей широкой фигурой ещё больше надоедливого, выжигающего сетчатку света. Его близость одарила меня мягким, нераздражающим сиянием глаз. Это ализариновое мерцание, тлевшее за стёклами очков, завораживало, лишало последних остатков воли, убаюкивая, точно гипнотический маятник. — Вам станет легче.              Он говорил правду — я хотела в это верить. А ещё хотела верить, что он добивается моего комфорта.              — С… свет… свет…              Я посмотрела сквозь него, впиваясь и насильно заставляя веки почти полностью закрыться от режущего луча. Почему-то показалось, что я подобрала совершенно не то слово, словно в панике разговаривала на чужом, давно забытом языке, буквы которого таяли на губах, не успев превратиться в смысл.              — Вам мешает свет? — он скользнул взглядом куда-то к моей шее, но тут же отвёл его к белой литой колонне, холодно выпирающей прямо из пола и протянул к ней руку, обтянутую массивной резиновой перчаткой. Я услышала отчётливый, сухой щелчок тумблера, и в этот же миг выжигающее искусственное светило потухло. — Так лучше?              Я благоговейно — настолько широко, насколько позволяла скованная онемением кожа, — распахнула веки. И увидела всё. Даже больше, чем могла надеяться.              Тьма тут же обнажила то, что было скрыто. Высокий, выкованный из чёрного железа куполообразный потолок терялся в вышине; отовсюду выпирали толстые, витиеватые латунные трубы, стянутые массивными упорными кольцами — они гудели, содрогаясь от напора пара. По углам ютились редкие масляные лампы, чьи немощные, багровые язычки пламени едва дотягивались своим светом друг до друга. Лаборатория была встроена в древние, полуразрушенные и когда-то затопленные руины. Серые каменные стены поросли фосфоресцирующим мхом, который испускал призрачное, неоново-бирюзовое свечение, а из глубоких швов и трещин мерно сочилась грунтовая вода, оставляя на ржавчине патину. На мгновение почувствовался запах нагоревшего фитиля.              Оглядев помещение дальше, я наткнулась на пару то ли деревянных, то ли стальных столов — в глазах всё ещё плясали остаточные светлые блики, мешая сфокусироваться. Рабочие поверхности были завалены хаотичными стопками бумаг, раскрытыми блокнотами и отдельными, пожелтевшими от сырости страницами, исполосованными по краям временем. Чуть дальше, на тяжёлых стеллажах матово поблёскивали стеклянные реторты, колбы и трубки дистилляторов, в которых лениво, словно живая, бурлила какая-то тёмная, маслянистая взвесь. Из-за глухих стен доносился утробный, низкий гул — вздох затопившего эти институты моря. Показалось, что от него завибрировала сама станина, на которой я лежала.              — Д… Да… — я через силу вернула скользящий взгляд к этому загадочному, но такому приятному сейчас мужчине.              Внутри шевельнулся слабый, робкий порыв поблагодарить его за долгожданную темноту, но губы застыли. Что-то удержало, заставив осечься. Наверное, я забыла, как это делать? Забыла, каково это — быть благодарной.              — Иногда мне придётся включать его, надеюсь на ваше понимание, — его вкрадчивые слова едва долетели до меня, но даже так я слабо вздрогнула от неожиданности.              На самом деле мне было абсолютно всё равно. Сейчас я слишком глубоко, на каком-то животном уровне любила всё то, что он со мной делал, и не могла расстраиваться или злиться. Сознание безвольно, послушно качалось на волнах этой блаженной истомы.              — Скажите, как вас зовут?              Пространство вокруг внезапно расширилось до размеров бездонного океана, в котором эхо его голоса искало хоть какую-то опору. Имя. Он спросил моё имя. Чужой, ласковый тон требовал вернуть к жизни ту человеческую девочку, которой я когда-то была, но внутри простиралась лишь пустота.              — Не… не…              Я странно хрипела, звуки рваными осколками першили в горле, мешая дышать. Кашель заставил неосознанно дёрнуть рукой, в которую была введена игла капельницы. Металл под кожей тут же отозвался резкой, отрезвляющей вспышкой боли, заставив на секунду вспомнить, в каком положении находится моё обнажённое тело.              — Не… помню… А… а вас?              — Зовите меня Доктор, — мятные волосы, отливающие благородным лазуритом в скудных жёлтых бликах масляных ламп, плавно колыхнулись при движении шеи. В окружающем полумраке они мгновенно налилились глубоким, грозовым оттенком, похожим на цвет закалённой оружейной стали. — И всё же… Мне бы искренне хотелось к вам как-то обращаться. Как насчёт того, чтобы придумать вам имя до тех пор, пока вы не вспомните своё настоящее?              — Я… Я не против… — взгляд испуганно сбежал в самый дальний уголок глазницы, прячась в спасительных тенях; я не понимала, как реагировать на эту пугающую заботу. На языке всё еще горчил металлический привкус крови после недавнего кашля. — Но… сама… не знаю…              — Как вам Илла?              — Оно… что-то значит?              На самом деле этот вопрос не имел никакого значения и был продиктован лишь моим внутренним, почти детским желанием растянуть беседу, согреваясь чужим голосом как можно дольше.              — Вовсе нет, — он улыбнулся одними полузакрытыми веками, и багровые искры на мгновение смягчились, заиграв теплом. — На самом деле я не знаю имён со скрытыми смыслами. Они мне совершенно не нужны. А Илла… просто два слога, которые первыми пришли в голову.              — Вот… вот как, — показалось, что губы дрогнули в слабом подобии ответной улыбки, но утверждать этого было нельзя — я не умела смотреть на себя со стороны. — Я… не против. Мне нравится.              Интересно… какие у этого мужчины губы? А какой нос? Память услужливо подкинула образы трёх его близнецов — те носили странные маски: у Первого с клювообразным наконечником, у Второго — плотно держалась на переносице, ниспадала до середины лица, закрывая потемшневшие участки кожи вокруг глаз. А у Третьего она представляла собой чёрную, как смоль, ткань, вплетённую в волосы, свисающую почти до самого подбородка и пахнущую старым железом.              Неужели у Четвёртого… точно такие же губы, как у них? Я не могла соединить эти полуприкрытые, ласковые пурпурно-рубиновые глаза с уродливыми обрывками лиц клонов. В моём восприятии они со звоном разлетались на слишком разные, абсолютно несовместимые осколки, чтобы сквозь силу составить из них один цельный портрет. Он казался мне отдельным миром, не имеющим ничего общего с той бездушной конвейерной стаей.              И даже если вся его вкрадчивость — лишь искусная игра… Хочется, чтобы он показывал её как можно дольше. Пусть этот обман длится вечность.              — Скажите, Доктор… — собственное неожиданное рвение и то, как внезапно окрепший голос звонко и чисто прозвучал в звенящей тишине подвала, испугали меня саму. Словно камень, брошенный в неглубокий колодец. — Что вы… собираетесь делать со мной?              — Вы боитесь?              Вопрос повис между нами. Воздух замер, став ещё гуще и сырее, в котором теперь читались терпкие ноты соли близкого моря. Тишь, подпираемая каменными сводами, казалось, сжалась до размеров моего стального ложа, запирая нас в тесном, изолированном от всего мира коконе.              — Нет… Привыкла… уже…              Пришлось заставить себя встретить его взгляд. Доктор всё так же неотрывно вглядывался в моё лицо. Там было… что-то интересное? Что он пытался там отыскать? Может, я выглядела болезненно, устало, испуганно? Если так подумать — я не могла себя представить таковой. В памяти не сохранилось даже смутного воспоминания о своей внешности. В слабой, наивной надежде, что этот прикованный, гипнотический взор наконец отступит, с губ сорвалось тихое уточнение:              — К другим… вам…              — Вы говорите о моих коллегах? Уверяю, они просто делают свою работу. Не думаю, что они намеренно хотели испугать вас, — Четвёртый нарочито заискивающе, почти дружелюбно оглянулся на ритмично пикающий прибор у моего изголовья. Под этим движением на бледной шее ворот халата натянулся, обнажая рельефные мышцы — крепкие, выдающие неестественную для простого учёного физическую силу. От этого жеста надо мной вновь пронёсся тонкий, едва уловимый шлейф подгоревшего дерева. — Как и я. Просто у нас разные цели и подходы.              Эти слова должны были стать предупреждением. Что-то рудиментарное, человеческое внутри требовало закричать, забиться в сопротивлении, попытаться убежать — я ведь даже не была связана, но страха не было.              Алые глаза вернулись ко мне. Вернулись так, словно перешагнули порог родного дома — бесцеремонно, по-хозяйски, и вгрызлись в лицо. За стёклами очков больше не было ласки. В этот короткий миг на меня смотрели как на кусок сочного сырого мяса, который сытый хищник оценивает перед тем, как вонзить в него клыки. И эта первобытная, дикая жажда завораживала, сковывала по рукам и ногам сильнее любого наркотического седатива.              Возможно, мне не стоило забывать, где именно я нахожусь — что лежу на оцинкованном препарируемом подиуме, и о том, что передо мной стоит явно не обычный человек. Но и я больше не являлась таковой — скорее пустой оболочкой, при этом объяснить свои ощущения и уверенность в этом было не в моих силах. Даже при всём желании.              Но под силам кое-кому другому.              — Доктор, скажите… кто я? — то, что прозвучало из моих уст, выглядело как робкая мольба. — Вы же знаете?              — Вы — Илла, — он ненадолго погрузился в размышления, словно взвешивая на весах, достаточно ли будет этого сухого, суррогатного факта, чтобы вернуть мне привычный человеческий страх перед безвестностью. Но вкрадчивый, мягкий регистр голоса остался прежним: — И вы находитесь в моей лаборатории.              Если его тайной целью было напугать меня — у него получилось.              Четвёртый сделал пару неторопливых шагов в сторону, мгновенно растворяясь в глубоких тенях, точно призрак. Пришлось совершить над собой усилие, чтобы повернуть голову вслед за ним — онемевшая шея наконец-то, пускай неохотно и со скрипом, отозвалась на мысленный приказ. Натянувшаяся кожа на ключицах тут же отозвалась тупой, режущей болью, заставив меня тихо вдохнуть воздух через сомкнутые зубы.              Взгляд сразу зацепился за тот самый пикающий прибор — громоздкую аналитическую консоль на колёсиках. На стеклянном экране, мерцающем фосфорным зелёным светом, пульсировали ломаные зубцы графиков и бежали цепочки непонятных мне вычислений. Чужие, мёртвые иероглифы чужой науки, в чьих шестерёнках я была лишь песчинкой.              Мужчина изящным, подхватывающим движением смахнул свой деревянный клипборд вместе с зажатым в зажиме пером. С тесным шорохом массивной одежды он опустился на винтовой медицинский табурет без спинки, устроившись полубоком ко мне, примерно в трёх шагах от стального ложа. Планшет привычно лёг на левое предплечье, а правая рука в чёрной резине принялась торопливо выводить на бумаге новые росчерки. Очередные записи. Обо мне.              Звук скребущего по пергаменту штифта сухими искрами рикошетил от сырых каменных стен.              — Поверьте, вы не хотите знать больше, — отстранённо, безэмоционально закончил он, не оборачиваясь.              Доктор явно заметил мой пристальный, умоляющий взгляд, но ни на секунду не отвлёкся от методичного препарирования куска пергамента. Он словно по щелчку пальцев выстроил между нами невидимую стену. И это внезапное отсутствие внимания кольнуло где-то под рёбрами гораздо больнее, чем любая из медицинских игл его братьев.              Хотелось закричать, лишь бы он снова посмотрел на меня.              Перебороть эти внезапно нахлынувшие, чужеродные чувства было выше моих сил. Я ощущала себя как беспомощная, подбитая птица, которая угодила прямиком в руки азартного лекаря. Вместе с исцелением и лаской, дарующей долгожданное тепло, этот мужчина медленно перестраивал то, чем я была. То, чем я являлась — перекраивал бережно и безжалостно, заставляя забывать, как летать.              Если я вообще когда-то умела это делать — ведь на единственный важный вопрос был получен твёрдый, безапелляционный отказ.              Для человека, который впервые в жизни вёл настоящий, осознанный диалог, истина даже так казалась очевидной: привязываться к нему губительно. Но симпатия работает не так — это я тоже прекрасно понимала, хоть и не помнила, любила ли вообще кого-то. В душе были только трое сегментов, от одних воспоминаний о которых к горлу подступала желчь; и он — первый, кто дарил теплоту.              Возможно, всякая нежность бесследно испарится, стоит ему сделать мне больно. А в том, что рано или поздно это обязательно случится, не приходилось сомневаться. Просто теперь это будет обставлено с извращённым изяществом, под убаюкивающее, бархатное «Тш-ш-ш» над самым ухом… И, боже, это звучало не так уж и плохо. Но прямо сейчас я не была готова отпускать ту хрупкую, обволакивающую бархатистость, что возникла между нами. Или только в моей голове — не знаю.              — Доктор… — хриплый, надрывный сип сорвался с губ и, не сумев взлететь, вяло опал на осклизлый каменный пол.              Мужчина замер, но стило из рук не выпустил. Он намеренно выдержал долгую паузу, заставляя меня захлёбываться собственной смелостью, пока рука неспеша выводила финальный, скрипучий росчерк на полях пергамента. Только когда чернила высохли, он соизволил поднять голову.              — Поговорите… со мной.              — О чём же вы хотите поговорить? — твёрдый, глубокий голос налетел подобно внезапному шквалу, мгновенно смял, сгрёб в бесформенную охапку и бесследно поглотил моё жалкое, дребезжащее эхо.              Предполагая, что на вопрос «Расскажите о себе» он со скукой отзеркалит свой недавний отстранённый ответ, но моё новое имя — «Илла» — заменит на «Доктор», я не рискнула проверить, побоявшись нового увеличения дистанции.              — Что… вы любите?              Вместо ответа он тихо рассмеялся. Этот звук, зародившийся где-то в глубине горла, возрастающей волной хлынул в меня, обращаясь в плотный, шуршащий сноп бабочек. Смешки, в чём-то даже милые, но не лишённые внутренней уверенности в себе, потонули в пространстве, распространившись отголосками, отскакивающими от железных стен — одна за одной. Они ласкали меня, оглаживали, словно невидимые крылья. От этого звука по венам, обгоняя капельницу, побежало новое тепло.              Но внезапно всякая задорность истлела. Звонкие ухмылки стихли, точно их обрубили топором над пропастью. Интонационный узор его голоса в секунду вернул себе академическую, стерильную ровность, а алый взгляд налился могильной серьёзностью:              — Разбирать по частям молодых девушек, конечно.              По коже тут же, стоило осознать до конца смысл фразы, прокатилась острая волна мурашек. Это… ведь была шутка, верно? Ему просто весело. Мне стало интересно: какое у меня сейчас выражение лица? Испуганное? Сломленное?              Ответ знало лишь сердце — оно сорвалось на сумасшедший галоп, колотясь о рёбра. Слишком громко. Страшно громко. Удары пульса громом рикошетили в ушах. И я не хотела, чтобы его услышал Доктор. Нужно успокоиться, заставить кровь течь тише.              — Шучу, — Четвёртый мягко сгладил проступившие в уголках глаз молодые морщинки, возвращая то самое гипнотическое, насмешливо-успокаивающее выражение.              Мне не было смешно. Ни капли. Но этот ласковый жест подействовал лучше любого лекарства, мгновенно утихомирив встревоженный, жалящий улей пчёл где-то в районе желудка. Дыхание медленно выровнялось.              Он довлел надо мной, упиваясь произведённым эффектом. Никакого удивления — реакция, до единого удара сердца, полностью укладывалась в рамки расчётов. Внутри шевельнулось иррациональное, сосущее чувство вины: Доктор будто померк; плечи опустились, а ализариновая корона зрачков скользнула вниз, прячась в созданной чёлкой тени.              Но стоило ему заговорить, я сразу поняла, что его тревожило нечто другое. Гораздо глубже. И это было связано с моим нелепым вопросом.              — Что ж… Это — чешуекрылые, — его голос, точно вязкая вода, с силой ударившая по натянутым струнам, выдал несколько безупречных созвучий и тут же оборвался на горькой, соскоблившей нервы ноте. Насмешливое откровение заставило меня замереть в растерянном трепете, а веки — испуганно расшириться, ловя бирюзовый отблеск мха на стенах. — Точнее, одна конкретная особь.              Он мазнул по пластиковому пакету — уровень раствора в капельнице успел упасть ниже половины. Мой взгляд, цвет которого оставался для меня неразгаданной тайной, прирос к бледному лицу. Я ждала. Почти умоляюще, всем своим существом ловила каждый его тяжёлый вдох и выдох в полумраке. Мужчина горько, надломанно усмехнулся, будто сама мысль о ведении не связанной с анатомией и наполненной лишь медицинской латынью беседы казалась ему извращением.              — Мой создатель как-то… очень давно принёс в лабораторию один образец: бабочку, запечатанную в застывшей янтарной смоле.              Четвёртый плавно выпрямился в полный, пугающий рост, сократив расстояние между нами до двух шагов. Небрежным движением он опустил деревянный клипборд на плоскую крышку стоящего рядом прибора, и металлический зажим глухо лязгнул. Отрезав себе путь к отступлению, я наконец расслабила уставшие мышцы шеи — онемевшие позвонки коснулись накрахмаленного полотна, приятно и часто запульсировав от прилива оживающей крови.              — Животные и насекомые лишены когнитивных функций. У них нет разума, зато инстинкт самосохранения прошит в их коде гораздо прочнее, чем у человека, — он лениво поправил пластиковый хомуток на капельнице, заставив медь клапана едва слышно звякнуть. Мой собеседник, которого я слушала с упоением, впитывая каждый вырываемый губами слог, на миг замолчал, сосредоточенный на точечной регулировке потока. Раствор побежал по трубке чуть медленнее. Наконец он тихо продолжил: — Так, подбитая птица не бросится со скалы, зная, что разобьётся о камни; хищник никогда не пойдет на запах собственной крови; паук не бросится добровольно в тихую речную заводь, а ришболанд не шагнёт в ревущее пламя, ластясь к нему, словно к домашнему очагу.              Оставив капельницу в покое, ладонь скользнула к раструбу чёрной перчатки, медленно и с тихим, резиновым шуршанием стягивая её с руки. Мне на обозрение — словно редчайший, уникальный экспонат — открылась его кисть. Тонкие, аристократичные суставы, змеящиеся под бледной дермой зеленоватые вены и капли лихорадочного пота, испускавшие тот самый шафрановый зной. Ткань его нижнего тёмного облачения мягко облегала запястье, переходя в рукава-митенки: плотное сукно закрывало тыльную сторону ладони и крепилось шёлковой петлёй прямо за средний палец, подчёркивая изящество жестов.              Следом за первой перчаткой на осциллограф беззвучно упала и вторая. Я не могла оторвать глаз, завороженно, затаив дыхание наблюдая за каждым перебором этих длинных, обнажённых пальцев.              — Одно из её крыльев было почти вдвое меньше, чем другое, — его тихий голос вновь поплыл над моим ложем, убаюкивая. — Это был врождённый дефект, обрекающий её на смерть — в воде, во рту болотной живности. Она не могла летать высоко, но продолжала бороться. Что было биологически противоестественно.              Он медленно потянулся ладонью к лицу и аккуратно перехватил тонкую оправу очков. Размеренным, уставшим полуповоротом шеи он размял затёкшие мышцы, плавным движением стягивая аксессуар с переносицы. Теперь его глаза — два багровых, ничем не прикрытых, полыхающих затмения — хищно впились в меня, словно не желая выпускать из своих невидимых объятий. Опустив предплечья, Доктор принялся лениво ласкать подушечками пальцев пластиковые изгибы дужек, и этот мерный жест заставлял моё сердце пропускать всё новые удары.              — И в один день угодила в густеющий наплыв смолы, увязнув трепыхающимися крыльями. Минули сотни и сотни лет, но для неё всё случилось в следующее мгновение. Мой создатель извлёк эту особь из расколотого пласта окаменевшего минерала… Вот только теперь это было нечто другое.              Он неотрывно смотрел прямиком в мою душу, и в этом тяжёлом, давящем взгляде читалось странное, почти религиозное научное благоговение. Он изучал меня. Сравнивал. Проводил параллели, короткими стежками сшивая мою историю с той, что воскрешал в памяти прямо сейчас. Рубиново-ледяные радужки, застывшие на моём лице, напоминали вечную мерзлоту над неизбежной препарацией чужой и одновременно его собственной души. В этом взгляде пульсировала вековая боль, утягивающая меня в гипнотическое марево его мятных прядей, сквозь которые, точно раскалённые докрасна угли сквозь полярное сияние, пробивался зловещий алый свет его зрачков. От этого контраста потаённого тепла и внешнего холода кружилась голова.              — Я видел её — застывшую в полой янтарной смоле, где время выжгло две полости под крылья. Одно — совсем крошечное, незаметное, а второе — огромное, расправившееся подобно прозрачному пласту слюды. И сердцевина между ними — ослепительное созвездие, соткавшее вокруг себя вихрь первородных элементальных частиц. Сильных. Прекрасных, — сырость, как и глубокий, спокойный баритон, отступила — воздух будто стал кристально чистым, невесомым, и лёгкие переполнил густой, сладковатый аромат цветка, чьего имени я не знала. — Учитель никогда не разрешал мне заходить в свою святая святых, но из раза в раз «забывал» закрыть за собой дверь. Не знаю, было ли это поощрение преднамеренным, но именно тогда я навсегда запечатлел в памяти это новое рождение. Начало новой, абсолютной жизни, которая навсегда излечилась от своего дефекта.              Когда Доктор мечтательно, но с глубокой, неизбывной грустью улыбнулся под маской, от его груди потянулся невидимый шлейф осязаемых, увядающих лепестков. Эта призрачная лавина хлынула внутрь меня, просачиваясь сквозь ткани и органы, даруя новое, ни на что не похожее умиротворение.              Кажется, я сходила с ума.              — И тогда родился новый вид, который в Тейвате много позже прозвали «кристальной бабочкой», — Четвёртый заговорил тише, завороженный воспоминанием. — Она вспыхнула, как первозданная луна, выжигая тьму в каждом углу. Свет был такой силы, что пробил щель в двери и залил весь коридор, в котором я стоял. Самый безупречный эволюционный феномен, что мне доводилось созерцать. Величайшая тайна, что я когда-либо крал у своего создателя.              Он медленно вернулся ко мне взглядом, словно только что отыграл короткий, но бесконечно долгожданный — как для него, так и для меня — психоэмоциональный этюд. То, что он прокручивал в голове миллиарды раз, представлял с разных ракурсов, и то, что должно было перевернуть мой мир.              И оно перевернуло.              Я просто не могла представить чего-то прекраснее того, что сошло с его ласковых уст. Кровь вскипела, обращаясь в жидкий огонь. А за этим горячим бурлением, не успевая перегонять её по венам, зашёлся частый стук в груди. Настоящая, режущая рёбра пытка — но эта сладкая агония даровала лишь чистое блаженство, помогая навечно выжечь в памяти каждое сказанное слово.              — Хотела бы… я… — мой голос ломался и дрожал, срывался с губ, заставлял из последних сил цепляться за реальность, уплывающую в марево его лазурных волос. — Увидеть это… своими глазами…              Мои неуклюжие фразы только мешали сосредоточиться, раздражали. Они уродливым, фальшивым эхом заглушали драгоценные отголоски его рассказа. Чужие воспоминания стремительно вытесняли мои собственные.              Мужчина надломанно, но мягко улыбнулся под маской. Он явно нашёл в моём взгляде искренность и, возможно, какую-то ответную, родную искру — едва заметное, неосознанное движение уголков губ вверх.              Накатила волна смущения. Наверное, мои щёки покраснели? Пытаясь скрыть это, пришлось поспешно отвести взгляд в сторону, позволив себе трусливо спрятаться в безопасном, холодном созерцании тёмного железного потолка.              — Доктор…              — Да? — он снова сделал шаг к операционному столу, своей тенью возвращая меня в чахлые, а теперь ещё и пепельные, выстиранные им мыслеобразы.              — Та бабочка… Умерла?              — Умерла, — Четвёртый плавно склонил голову, словно взвешивая мою внезапную эмпатию. В алом, ничем не прикрытом прищуре читался негласный вопрос: скорбела ли я о судьбе дефектного образца? С огромным трудом подчинив себе непослушные лицевые мышцы, я как смогла, одним лишь робким движением ресниц, безмолвно ответила ему: «да».              Доктор принял этот ответ, и его вкрадчиво, не теряя ровности продолжил:              — Однако… мой учитель сумел извлечь её чистый генетический материал, чтобы искусственно синтезировать стабильные матрицы репликации. Чтобы из неё одной выросла полноценная, жизнеспособная популяция. Её сородичи сотнями и сотнями тысяч разбросаны по всему континенту.              — С… славно.              Внезапно накатил изнуряющий, давящий сон — безумный, непреодолимый, приносящий с собой глухую дурноту в груди.              Но… мне не хотелось спать. На этот раз я не хотела спасаться в забытьи. Я хотела спастись от него.              Хотела ещё немного послушать его голос.              Нормально ли… это? Я не знала, не понимала и просто не представляла, что думать. Но под навалившейся темнотой закрытых век я видела, как когда-то слабая точка взрывалась вспышкой столь ослепительной, что сквозь узкий зазор приоткрытых век она целиком топила меня багровым золотом. Это было моё перерождение в чужом, трепетном, интимном и откровенном рассказе.              Я провалилась в сон с одной-единственной мыслью: хочу проснуться прямо сейчас.             

***

             Записка продолжала ютиться поверх пожелтевших фолиантов, но прежний аккуратный вид был до неузнаваемости исчеркан — в голове автора явно царил хаотичный, обсессивный шторм. Хрупкая бумага в месте металлического зажима осыпалась сухой, невесомой пудрой, точно истлевший пергамент древних гробниц. Прежний текст был погребён под новыми, лихорадочно написанными строками. Они были выведены контрастной, ядовито-синей тушью — цвета бездонного фонтейнского моря, словно сама стихия подопытной проросла сквозь его записи.                                   ИМЯ: Илла. Изначальный инвентарный индекс «311» аннулирован ввиду смены вектора исследований. Пометка: объект демонстрирует абсолютную, резистентную ретроградную амнезию. Не способна воспроизвести собственное имя, соматический анамнез и не имеет представления о своей идентичности до момента фазовой мимикрии плоти. Воспоминания об интервенциях и опытах с Вторым, Седьмым и Девятым Сегментами сохранены, выражаются в виде выраженных триггеров судорожного страха.              (После пункта «Потенциальная аномалия» в блоке «Спецификация и морфологический анализ»):              «В фазе пикового психоэмоционального напряжения (вербальный контакт, реакция на тембр голоса) зафиксированы первые детерминированные признаки деструкции углеродного камуфляжа. Дерма на запястьях теряла плотность, истончалась до пограничной прозрачности; под верхним слоем эпителия отчётливо визуализировался процесс гидростатического кипения. Теория верна».                     ИЗУЧЕНИЕ: В процессе вербального контакта регистрировалась специфическая акустическая аномалия — неестественный, изломанный голос «Иллы», практически полностью утративший сухую костную вибрацию. Звуковые волны подверглись дифракции: вместо привычного резонанса голосовых связок фиксировался феномен гидро-акустического сипа. Звуки фонировали на пограничных частотах, напоминая концентрированный водный поток, пробивающийся сквозь узкую горловину прибора. Точно такой же гидродинамический паттерн речи, по архивным сводкам, регистрировался у коренных фонтейнцев в момент их терминального растворения и слияния с сознанием Океанид.              При визуальном фиксировании акта дыхания замечено: объект, испытывает острый дефицит кислорода из-за начавшейся перестройки альвеолярного матрикса лёгких.              Сразу после погружения объекта в фазу глубокого анабиоза капельное введение катализатора было завершено. Произведён немедленный инвазивный забор биоматериала из кубитальной вены для экспресс-теста. Кровь более чем на 40% ассимилировалась с перелитой Первозданной водой высокой очистки. Пометка: инвазивное введение Первозданной воды вызывает парадоксальный соматический отклик в виде генерализованного чувства теплоты и релаксации мышечного тонуса.              «Илла» спит. Её плазма в стеклянной пробирке на моих глазах медленно расслаивается на тяжёлый багровый осадок мёртвой углеродной крови и светящуюся, радужную маслянистую взвесь первородной стихии.                     ПЛАН ДАЛЬНЕЙШИХ МАНИПУЛЯЦИЙ:              2. Сенсорное картирование субстрата. Фиксация соматических и нейровегетативных реакций на тактильные и температурные раздражители. Поиск триггеров, запускающих «суицид плоти».       3. Первоочередная задача: установить стабильный вербальный контакт. Узнать имя. Заменить инвентарный номер «311». Мне нужен не просто образец. Мне нужен кто-то, кто вспомнит своё имя, когда я забуду своё.       4. Верификация биоэнергетической зависимости. Проверить динамику стабилизации ядра. Существует ли прямая математическая корреляция между интенсивностью угасания термического жжения в груди и субъективным спектром ощущений Объекта 311? Зависит ли анальгетический эффект от площади тактильного соприкосновения? Интегрировать регулярный телесный контакт в ежедневный протокол.              Пометка на полях: Фиксируемые волновые флуктуации, исходящие от объекта, перенасыщены концентрированной энергией Первозданного моря и вторым, кардинально неизвестным компонентом аномального происхождения. Элементальный резонанс от прямого присутствия купирует деструктивные вибрации в алхимическом ядре, снижая болевой синдром до минимума. Инициировать тактильное тестирование для расширения площади соприкосновения.              (Финальная строка шла вспять, перевернутая задом наперёд на единственном свободном клочке листа — агрессивно-чёткими печатными литерами, словно у автора в последний момент сдали нервы и он кричал на бумагу):              5. ПРОВЕРИТЬ РЕАКЦИЮ ЭЛЕМЕНТАЛЬНОГО ТЕЛА НА ИНВАЗИВНОЕ ВВЕДЕНИЕ АФРОДИЗИАКА-ИНДУКТОРА (СОСТАВ СL-7). ЦЕЛЬ: ИНДУКЦИЯ ИСКУССТВЕННОГО ВОЗБУЖДЕНИЯ НЕЙРОРЕЦЕПТОРОВ СУБСТРАТА. ТЕСТИРОВАНИЕ ПОВЕДЕНЧЕСКИХ МАРКЕРОВ ОБЪЕКТА. ФИКСАЦИЯ САМОСТОЯТЕЛЬНОГО СТРЕМЛЕНИЯ К СБЛИЖЕНИЮ И СНЯТИЮ ТАКТИЛЬНЫХ БАРЬЕРОВ С ИССЛЕДОВАТЕЛЕМ.