Цветок под инеем

После приёма что-то изменилось. Фую чувствовала это каждой клеткой тела — в том, как Аято смотрел на неё за завтраком (дольше, чем обычно, и с какой-то новой, пугающей глубиной), в том, как он однажды случайно коснулся её руки, передавая чашку с чаем (и не отдёрнул сразу, а задержался на секунду), в том, как он сказал «спокойной ночи» у двери её комнаты — не из коридора, а стоя на пороге, почти внутри. Фую начала надеяться. Она просыпалась по утрам с лёгким сердцем, выбирала кимоно, которые особенно нравились Аято (лавандовое, нежно-розовое, серо-голубое), и спешила в сад, где он ждал её у пруда с карпами. Они гуляли, говорили о книгах, о погоде, о планах на день. Иногда он брал её за руку — просто так, без причины, и не отпускал до самой беседки. Юки видела, как госпожа расцвела. — Вы светитесь, госпожа, — сказала она однажды, поправляя причёску Фую. — Как фонарь в тумане. Даже сквозь кимоно видно. — Это просто хорошее настроение, — ответила Фую, но улыбнулась так, что Юки только покачала головой. Аяка тоже замечала. — Брат стал другим, — сказала она за завтраком, когда Аято ушёл в кабинет. — Он улыбается. Настоящей улыбкой, не той, которую надевает для чиновников. Я не видела его таким… живым. Никогда. Даже когда мы были детьми. Фую опустила взгляд в чашку. — Может быть, он просто привык ко мне, — сказала она. — Привык, что я рядом. — Нет, — Аяка покачала головой. — Это не привычка. Это… не знаю. Но это что-то большое. Для нас обоих. Фую хотела верить. Она правда хотела. Но на шестой день после приёма всё рухнуло. Она не знала, что случилось. Утром Аято ждал её в саду, как обычно. Он был спокоен, даже ласков — поправил выбившуюся прядь её волос (как тогда, на приёме) и сказал, что сегодня будет занят, но к ужину вернётся. — Я приготовлю ваш любимый чай, — пообещала Фую. — Буду ждать, — ответил он, и в его голосе не было ничего необычного. Она ушла в библиотеку читать, он — в кабинет работать. А в полдень в поместье приехали гости. Фую не видела их — она была в восточном крыле, но слышала голоса из большой гостиной. Низкие, мужские, с властными интонациями. Члены комиссии. Она узнала голос старейшины — того самого, который был на свадьбе. Они пробыли около часа. Когда они ушли, в поместье стало тихо — слишком тихо. Фую вышла в коридор и столкнулась с Мидори. Экономка выглядела озабоченной. — Что случилось? — спросила Фую. — Не знаю, госпожа, — ответила Мидори, но по тому, как она отвела глаза, Фую поняла — она знает, но не говорит. Вечером Аято не пришёл к ужину. Фую ждала его в столовой полчаса. Потом час. Потом велела слугам убрать приборы и пошла к его кабинету. Дверь была закрыта. — Аято? — позвала она тихо. Ответа не было. Но она слышала его дыхание за дверью — он был там. Он её слышал. — Я принесла вам ужин, — сказала она. — Можно войти? — Не сейчас, — ответил он. Голос был ровным, но каким-то чужим — как в первые дни их брака. — Оставьте у двери. Фую поставила поднос на пол. — Аято, что случилось? Вы можете мне сказать? Молчание. — Пожалуйста, — прошептала она. — Ничего, с чем я не могу справиться, — ответил он. — Идите спать, Фую. Уже поздно. Она постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь, и ушла. В ту ночь его тени под её дверью не было. На следующий день он не пришёл в сад. Фую ждала его час. Потом еще час. После вернулась в дом, чувствуя, как внутри нарастает холод, тот, который поселяется в груди, когда тебя отвергают, и ты не знаешь почему. — Юки, — спросила она, когда горничная пришла помочь ей переодеться. — Камисато-сама уже встал? — Да, госпожа. Он уехал в город на рассвете. Сказал, что вернётся поздно. — Он что-нибудь говорил обо мне? Юки помедлила. — Он сказал… он сказал, чтобы я заботилась о вас. И чтобы вы не ждали его к ужину. Фую кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она не понимала. Что случилось? Вчера утром он поправлял её волосы. Вчера утром он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его жизни. А теперь — тишина. Пустота. Дверь, за которую нельзя войти. Аяка тоже заметила перемену. — Брат не выходит из кабинета, — сказала она, найдя Фую в библиотеке. — Даже со мной не говорит. Только «да», «нет», «позже». Что произошло? — Я не знаю, — честно ответила Фую. — Вчера приезжала комиссия. После этого он изменился. Аяка нахмурилась. — Комиссия? Кто именно? — Не знаю. Я слышала голоса, но не видела лиц. Аяка задумалась. Потом её лицо стало серьёзным — взрослым, совсем не похожим на ту беззаботную девушку, которая болтала о мечтах и сладком тофу. — Я поговорю с Томой, — сказала она. — Он наверняка что-то знает. Но Тома, когда пришёл на следующий день, был непривычно молчалив. — Камисато-сама… — начал он и замолчал. — Госпожа, я не могу говорить. Простите. — Тома, — Фую посмотрела ему прямо в глаза. — Я его жена. Я имею право знать, что происходит. Если он в опасности — я должна быть рядом. Если он принимает какое-то решение — я должна его поддержать. Но я не могу ничего сделать, если не знаю. Тома колебался. Его зелёные глаза метались по сторонам, как у загнанного зверя. — Комиссия… — сказал он наконец. — Они недовольны. Говорят, что Камисато-сама слишком много внимания уделяет жене. Что брак по расчёту не должен включать чувства. Что это опасно — любить ту, кого выбрал не он, а они. Фую почувствовала, как кровь отливает от лица. — Любить? — переспросила она. — Он сказал им, что любит меня? — Не сказал, — Тома покачал головой. — Но они видели. На приёме. Как он смотрел на вас. Как он поцеловал вашу руку. Как он поправил ваши волосы. Для них это было… слишком. Они сказали, что если глава комиссии Ясиро теряет голову из-за женщины, он теряет способность принимать верные решения. И потребовали… — он запнулся. — Что потребовали? — голос Фую был едва слышен. — Потребовали, чтобы он прекратил «публичные проявления нежности». И чтобы вы… чтобы вы знали своё место. Фую прижала ладонь к губам. — Моё место? — повторила она. — Какое моё место? — Место жены по расчёту, — тихо сказал Тома. — Рожать наследников и молчать. Они не хотят, чтобы вы становились… важной. Для него. Для клана. Они хотят, чтобы вы были просто инструментом. В библиотеке повисла тишина — такая плотная, что, казалось, можно было резать ножом. — И что он? — спросила Фую. — Что ответил им Аято? — Ничего, — Тома опустил взгляд. — Он молчал всю встречу. А когда они ушли, он закрылся в кабинете и не выходил до утра. Я приносил ему чай — он не пил. Говорил с ним — он не отвечал. Он… он отключается, госпожа, когда больно. Это единственный способ, которому он научился. Закрываться. Фую сидела неподвижно, глядя в одну точку. «Моё место — рожать наследников и молчать». Она думала, что этот брак — начало чего-то нового. Оказалось, для комиссии она была просто функцией. И Аято… Аято молчал. Не защитил её. Не сказал им, что она больше, чем инструмент. Или сказал, но Тома об этом не знал? Или не сказал ничего, потому что боялся? — Спасибо, Тома, — сказала она наконец. — Вы можете идти. — Госпожа… — он сделал шаг к ней. — Не вините его. Он пытается. Он правда пытается. Просто он не умеет бороться с ними так же, как с врагами на поле боя. Здесь он беспомощен. — Я знаю, — ответила Фую. — Я не виню. Я просто… не знаю, что делать. Тома ушёл. Фую осталась в библиотеке одна. Она сидела неподвижно, глядя на книгу, которую читала утром — историю о любви поэта и его музы. Сорок лет писем и ни одной встречи. «Глупо, — подумала она. — Как глупо надеяться, что у нас будет иначе». Дни потянулись серые, пустые. Аято вставал рано — раньше, чем она, и уходил в город, не завтракая. Возвращался поздно, когда она уже ложилась спать. Иногда она слышала его шаги в коридоре — тяжёлые, медленные. Они останавливались у её двери совсем на миг. И шли дальше. Он больше не стучал. Не садился у её порога. Не приносил цветы и книги. Утренние прогулки прекратились. Теперь Фую выходила в сад одна, и беседка у старых сосен казалась пустой, как её комната в первую неделю брака. — Госпожа, — сказала Юки однажды, видя, как Фую сидит у окна и смотрит на пустую дорожку. — Может быть, вы поговорите с ним? Найдёте его в городе? — Если он не хочет говорить, я не могу заставить, — ответила Фую. — Он должен сам.  — А если он никогда не захочет? Фую промолчала. Она не знала, что ответить. На десятый день этого молчания Аяка не выдержала. Она ворвалась в кабинет Аято без стука — что делала крайне редко, потому что уважала его личное пространство. Но сегодня уважение уступило место гневу. — Брат! — сказала она, глядя на него из-за стола, заваленного бумагами. — Что ты творишь? Аято поднял голову. Под его глазами залегли тени — он плохо спал, почти не ел. Но лицо было непроницаемым. — Я работаю, — сказал он. — Выйди. — Нет, — Аяка скрестила руки на груди. — Я не выйду, пока ты не скажешь, почему ты игнорируешь свою жену. Она плачет по ночам, брат. Я слышу. Юки слышит. Даже Мидори — и та слышит. Она думает, что сделала что-то не так. Что ты разлюбил её, даже не начав. Аято замер. Его пальцы, сжимавшие кисть, побелели. — Я не разлюбил, — сказал он тихо. — Так что же? — Аяка подошла ближе. — Скажи мне. Или скажи ей. Потому что если так продолжится, она завянет, как цветок без воды. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы она была в безопасности, — Аято встал, прошёл к окну, встал спиной к сестре. — Комиссия… они пригрозили. Если я продолжу «проявлять слабость», они найдут способ избавиться от неё. Не убить — нет, они не настолько глупы. Но опозорить. Обвинить в чём-нибудь. Отправить обратно в клан Химегиё. А там… ты знаешь, что с ней сделают? Аяка побледнела. — Отец не примет её обратно, — продолжил Аято. — Она станет изгоем. Ни один клан не возьмёт её. Она будет жить в позоре до конца дней. Это я виноват. Я показал им, что она для меня значит. Я был слаб. И теперь она платит за мою слабость. — Но ты можешь защитить её! — воскликнула Аяка. — Ты же Камисато Аято! Ты глава комиссии Ясиро! Ты управляешь половиной Инадзумы! — А они управляют другой половиной, — горько усмехнулся Аято. — И у них есть власть, которой я не могу противостоять. Не сейчас. Не в одиночку. Он повернулся к сестре. Его глаза — обычно спокойные, глубокие — сейчас блестели от сдерживаемой ярости. — Я должен сделать так, чтобы они успокоились. Чтобы они поверили, что она для меня — ничто. Только тогда они оставят её в покое. — И ты готов сделать её несчастной, чтобы спасти? — тихо спросила Аяка. — Я готов сделать всё, чтобы она была жива, — ответил Аято. — Даже если она возненавидит меня за это. Фую не знала этого разговора. Она знала только, что Аято перестал с ней разговаривать. Что он избегает её, как чумы. Что когда они случайно встречаются в коридоре, он отводит взгляд и ускоряет шаг. Она пробовала говорить с ним — у кабинета, за ужином (когда он изредка появлялся), в саду (где он больше не появлялся). Он отвечал односложно, вежливо, как в первые дни. «Да». «Нет». «Не беспокойтесь». «Спокойной ночи». Ни «Фую». Ни «ты». Ни «лавандовое вам идёт». Холод. Пустота. Стена, которую они так долго разбирали по кирпичику, выросла заново — выше и толще, чем была. Фую перестала спать. Перестала есть. Юки умоляла её — «госпожа, вы себя губите», — но Фую не могла. Каждый кусок застревал в горле. Каждая ночь длилась вечность. — Я не понимаю, — сказала она однажды Аяке, сидя в своей комнате с потухшим взглядом. — Что я сделала? Чем провинилась? — Ты ни в чём не виновата, — твёрдо ответила Аяка, хотя знала правду. — Он… у него проблемы. С комиссией. Он не может сказать тебе, но он не злится на тебя. — Тогда почему он молчит? Почему он отталкивает меня? Я же его жена. Я должна знать. Я должна быть с ним, даже если тяжело. — Он думает, что защищает тебя, — осторожно сказала Аяка. — От чего? — Фую подняла на неё влажные глаза. Аяка не могла сказать. Она пообещала брату молчать. — От него самого, — ответила она. — Иногда мужчины думают, что любовь — это слабость. И они борются с ней, как с врагом. Даже если это убивает их изнутри. Фую отвернулась к окну. Шёл дождь — такой же, как в день свадьбы. — Я ждала его, — сказала она тихо. — Каждое утро. В саду. Думала: сегодня он придёт. Сегодня всё объяснит. Но он не приходил. Ни разу. — Он боится, — сказала Аяка. — Он никогда не боялся врагов. Ни мечей. Ни яда. Ни заговоров. А тебя — боится. Потому что ты можешь разбить его сердце. Или он — твоё. Фую покачала головой. — Он уже разбил, — сказала она. — Он просто ещё не знает. На пятнадцатый день молчания Фую перестала ждать. Она вставала по утрам, завтракала с Аякой, занималась хозяйством, читала книги в библиотеке, гуляла в саду — одна. Вечером, перед сном, она смотрела на дверь, где раньше стояла тень Аято, и чувствовала, как внутри неё что-то замерзает. Юки видела это и не знала, как помочь. Она гладила госпожу по голове, поила её успокаивающим чаем, шептала: «Всё наладится, госпожа. Обязательно наладится». Но Фую только кивала и смотрела в одну точку. — Юки, — сказала она однажды. — Вы говорили, что любили человека, который не мог быть с вами. Как вы жили с этим? — Просто, госпожа, — ответила Юки. — Я жила одним днём. Не думала о будущем. Не думала о прошлом. Просто делала то, что нужно делать. — И вы не боялись, что никогда не будете счастливы? — Я боялась каждый день, — призналась Юки. — Но я решила, что лучше бояться, чем не чувствовать ничего. Страх — это тоже жизнь. Фую долго молчала. — Я боюсь, — сказала она. — Но я не хочу перестать бояться. Потому что если я перестану — значит, я перестану надеяться. А без надежды я умру. Она встала, подошла к окну, где цвела белая слива — уже увядающая, теряющая лепестки. — Я буду ждать, — сказала она. — Не здесь. Но я буду ждать, пока он не вернётся. А если не вернётся… — она замолчала. — Если не вернётся, я всё равно буду знать, что любила. И это не отнимет никто. Аято тоже не спал по ночам. Он сидел в своём кабинете, глядя на пустой коридор, и слышал, как тихо в восточном крыле. Фую больше не плакала — по крайней мере, вслух. Она затихла, как будто её не стало. Он знал, что делает ей больно. Знал, что каждый день молчания вбивает ещё один гвоздь в их хрупкую, только начавшую строиться связь. Но он не видел другого выхода. Комиссия следила. Старейшины докладывали о каждом его шаге. Если он подойдёт к ней — они узнают. Если он улыбнётся ей — они используют это против неё. Единственный способ защитить её — сделать вид, что она ему безразлична. Он ненавидел себя за это. — Тома, — позвал он однажды вечером, когда дворецкий зашёл сменить бумаги. — Как она? — Плохо, Камисато-сама, — честно ответил Тома. — Не ест. Не спит. Глаза пустые. Аяка-сама говорит, что она похожа на привидение. Серое и прозрачное. Аято сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Сделай что-нибудь, — сказал он. — Купи ей книг. Цветов. Сладостей. Скажи, что от тебя. Что угодно. Только пусть она… пусть она не гаснет. — А вы? — спросил Тома. — Вы не хотите сделать это сами? — Не могу, — Аято отвернулся к окну. — Если я сделаю — они узнают. И тогда всё было зря. Тома посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Камисато-сама, — сказал он. — Вы умнейший человек из всех, кого я знаю. Но иногда вы делаете глупейшие вещи. Она любит вас. Она ждёт вас. Она не враг, от которого нужно защищаться. Она союзник. Единственный, кто будет с вами, даже если весь мир отвернётся. — Я знаю, — тихо ответил Аято. — Поэтому я и не могу рисковать. Тома вздохнул, поклонился и вышел. Аято остался один. Он смотрел в сторону восточного крыла — туда, где горел слабый свет в комнате Фую. И чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное, без чего он не мог жить. Он боялся, что это уже не склеить. Что он зашёл слишком далеко. Что она перестала ждать. В ту ночь Фую приснился сон. Она стояла в замершем саду, где всё было покрыто инеем — белым, холодным, как её волосы. Деревья не шевелились. Вода в пруду превратилась в лёд. И посреди этого ледяного безмолвия стоял Аято — такой же замерший, с закрытыми глазами. Она позвала его. Он не ответил. Она подошла ближе, коснулась его руки — и лёд треснул. Побежали трещины по его лицу, по одежде, по всему саду. Он открыл глаза — чёрные, пустые — и сказал: «Ты сломала меня, теперь я сломаю тебя». Она проснулась в холодном поту. За окном была ночь. Дождь кончился. Луна висела низко, и её свет падал на ветку белой сливы, с которой осыпались последние лепестки. Фую смотрела на эту ветку и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Что-то, что делало надежду возможной. Она не знала, сможет ли ждать дальше. Но она знала, что не может не любить. И это было хуже всего.